Текст книги "Тренировочный День 15 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Глава 9

Колокамск встретил их снегом. Не московской сыростью, не промозглой моросью, а настоящим, сибирским снегом – сухим, пушистым и мягким, что скрипит под ногами как крахмал и оседает на шапках и воротниках.

Поезд опоздал на сорок минут – что-то там с путями под Рязанью, обычное дело, ноябрь, – и когда состав наконец дёрнулся, замедляясь, и за окном поплыли знакомые очертания колокамского вокзала, было уже темно. Половина восьмого вечера, а темно как в полночь. Фонари на перроне горели через один – два из пяти, – и в их скупом свете снежинки казались мелкой белой крупой, летящей наискось, как будто кто-то наверху просеивал муку через огромное решето.

Вокзал Колокамска конечно же не был похож на Казанский в Москве. Это одноэтажное кирпичное здание с плоской крышей, построенное в пятьдесят третьем году и с тех пор ни разу не знавшее ремонта, если не считать покраски фасада к шестидесятилетию Октября, от которой, впрочем, мало что осталось. Зал ожидания – один, маленький, с десятком деревянных скамей и кассовым окошком, в которое нужно наклоняться, потому что оно рассчитано на человека ростом метр шестьдесят, а таких среди волейболисток не водилось. Буфета нет. Газетного киоска нет. Есть расписание на стене – от руки, мелом на чёрной доске – и портрет генерального секретаря над дверью, новенький, октябрьский: Михаил Сергеевич Горбачёв смотрел на прибывающих пассажиров с выражением спокойной уверенности в завтрашнем дне.

– Дома, – сказала Маша, спрыгивая со ступенек вагона на перрон.

– Дооооома! – Лиля выпрыгнула следом, крутнулась на месте, поскользнулась, чуть не упала, ухватилась за Машу, удержалась и засмеялась. Снежинки осели на её волосах, на ресницах, на плечах куртки. – Снег! Машка! Снег!

– Вижу. – Маша стряхнула снег с рукава. – Двигай, Бергштейн, не задерживай. Остальные тоже выйти хотят.

Одна за одной они выгружались из вагона – заспанные, помятые после двух суток дороги, волоча синие спортивные сумки с надписью «Динамо» и пакеты с тем, что осталось от дорожной еды. Юля Синицына вышла последней, поправила очки, посмотрела на снег, на фонари, на знакомое здание вокзала и негромко сказала:

– Двести семнадцать часов.

– Чего? – обернулась Алёна.

– Столько мы отсутствовали. Девять дней и один час. Если считать от момента отъезда до момента прибытия.

– Целую жизнь, – сказала Маша.

Перрон был пуст – их поезд оказался единственным, прибывшим в этот час. Колокамск – не узловая станция, не пересадочная, поезда сюда заходят дважды в сутки, утром и вечером, и каждый раз словно делают одолжение. Дежурный по станции – пожилая женщина в форменном полушубке – вышла, посмотрела на толпу девушек с сумками, покачала головой и ушла обратно в тёплое нутро вокзала.

У выхода с перрона – единственная машина. «Волга» ГАЗ-24, чёрная, с шашечками «такси», но без счётчика, потому что в Колокамске такси работало по договорённости, а не по таксе. За рулём – широкоплечий мужик в овчинном тулупе. Увидев Валю Федосееву, посигналил, вышел, обнял.

– Батя приехал, – объяснила Валя команде, пока отец забрасывал её сумку в багажник. – Девчонки, кому подвезти? Нам по пути, если кто в сторону завода…

– Мне в другую сторону, – сказала Маша.

– И мне, – сказала Юля.

– А мне в любую, – сказала Лиля: – только чтобы до дома довезли. У меня дома хомяк и озабоченная школьница.

– Чем это она у тебя озабоченная?

– Контрольной. У Ксюши скоро контрошка по физике, а у них в школе физичка – жуть! Строгая! Вить, а Вить! А ты с ней поговорить не можешь? А то что-то я за Ксюшу переживаю…

– А ты вон, Юлю попроси, вот у кого с физикой все в порядке. – советует Виктор, помогая девчатам с сумками.

– И в самом деле! Юля!

– Ступай в пень, Бергштейн. Я с тобой дела иметь не желаю. Ты сама по себе – физическая аномалия, рядом с тобой законы вероятности работать перестают!

Тем временем отец Вали оглядел компанию, крякнул и сказал:

– Всех не увезу. Еще двоих – могу.

Саша Изьюрева жила в заводском районе, рядом с Федосеевыми. Она молча подхватила сумку, кивнула команде и полезла на заднее сиденье «Волги». Валя обняла Машу, потом Лилю, потом Юлю, потом Алёну, потом обняла Лилю ещё раз – на всякий случай, – помахала рукой и села в машину. Чёрная «Волга» фыркнула выхлопом, мигнула фарами и уползла в снежную темноту. Красные огоньки задних фонарей растворились за поворотом – как огонёк последнего вагона ташкентского поезда на перроне Казанского, только быстрее.

Арину Железнову встретили ее «проводники», которые изрядно намерзлись ожидая ее, встретили с цветами и конфетами и даже попытались что-то не то спеть, не то продекламировать, но Принцесса только рукой махнула и села в «Жигули», предложив Лилю подбросить, потому что место еще есть, а «проводники» могут и ножками дойти, не сахарные. Лиля отказалась, сказала что со всеми поедет. Арина плечами пожала и бежевая «шестерка» тоже укатила, моргнув красными стоп-сигналами.

Остальных должен был забрать автобус. Городской автобус ПАЗик, жёлтый, кургузый, похожий на хлебную буханку, – стоял на привокзальной площади, мигая аварийкой. Водитель – дядя Женя, как его звали все в городе, хотя ему было за шестьдесят и «дядей» он мог быть разве что по возрасту, – курил у открытой двери, топая ногами от холода.

– Спортсменки наши! – обрадовался он, бросая окурок. – А я уж думал, не приедете. Как там Москва? Стоит ещё?

– Стоит, дядь Жень. – Маша первой забросила сумку в автобус. – Трогай, а то замёрзнем.

В автобусе – холодно. Печка работала, но так, как работают печки в советских автобусах – то есть грела водителя и первые два сиденья, а дальше наступала зона вечной мерзлоты. Лиля забралась на заднее сиденье, подтянула ноги и обхватила себя руками. Алёна села рядом, достала из кармана рублёвые монеты – те самые, проигранные в поезде, – пересчитала, вздохнула.

– Сколько ты ей проиграла? – спросила Юля с переднего сиденья, не оборачиваясь.

– Восемнадцать рублей. – мрачно ответила Алёна. – И это без учёта морального ущерба.

– Зато монетка теперь моя! – Лиля извлекла из кармана юбилейный пятирублёвик с олимпийским мишкой, подбросила, поймала, шлёпнула ладонью. – Решка!

– Убери. – Алёна отвернулась к окну. – Меня от этого слова уже тошнит.

– А правда, что вы в поезде Гойко Митича встретили? – дядя Женя глянул в зеркало заднего вида. – Мне Светка-кассирша с вокзала сказала, ей проводник рассказал…

– Правда! – подтвердила Лиля. – он вместе с Аллой Борисовной, шведским ансамблем АББА и Сандрой путешествовал! На гастроли!

– Чего⁈ – дядя Женя аж обернулся и глаза выпучил: – правда, что ли⁈

– Насчет Гойко Митича и Аллы Борисовны – правда. – голос Юли был ровным. – а шведов и Сандры не было.

– У них гастроли по БАМу! – добавляет Алена Маслова: – в СВ ехали, вот! Гойко Митич слева, а Пугачева – справа! И Лев Лещенко! И Винокур! «Из полей – доносится – налей!» – напевает она.

– Вить, что правда? – поворачивается водитель.

– Как ни странно, но правда. – вздыхает Виктор: – я по мотивам этой поездки мемуары буду писать. Приключенческий роман про войну миров. Все тут? Никого не забыли? Где Дуся? Кривотяпкина? А, вот ты где… Жанна Владимировна? Ну, все наши тут, поехали…

– Стойте! – машет рукой Маша Волокитина: – опять Сашку забыли! Изьюрева! Ты где⁈

– Так она же с Федосеевой поехала, она живет в заводском районе, рядом с Валькой. – раздается чей-то голос сзади.

– А? Ну слава богу! Тогда – все тут! – кивает Маша.

– Поехали… – машет рукой Виктор.

– Гойко Митич⁈ Вот прямо и Пугачева! И Лещенко с Винокуром!

– И динозавр!

– Какой еще динозавр⁈

– Юлька обещала, что нас динозавр встретит!

– Не обещала я! Это пример ничтожной вероятности, Бергштейн!

Автобус тронулся, чихнув и дёрнувшись, выполз на главную улицу Колокамска и покатил мимо тёмных пятиэтажек, мимо заводских корпусов с дымящими трубами, мимо площади с памятником Ленину, на которого уже нахлобучили снежную шапку, мимо кинотеатра «Прогресс», мимо гастронома, школы, детского сада, котельной, мимо всего того, что составляло жизнь маленького уральского города, не попадавшего ни в какие новости и не нуждавшегося в этом.

Первой вышла Юля – на остановке у библиотеки. Молча взяла сумку, молча кивнула, молча ушла в темноту между домами. Окна её квартиры – второй этаж, три окна с торца – были тёмными.

– Грустно ей. – сказала Лиля, прижавшись носом к стеклу.

– С чего ты взяла? – спросила Алёна.

– Не знаю. Просто грустно. Надька Воронова далеко, в Ташкенте. А у нас ее не понимает никто. Творческий кризис… думаешь легко быть поэтом?

– У нее только из-за тебя творческий кризис, Лилька!

– А я ей помогала. Отвлечься. Хочешь – монетку на орла выброшу?

Алёна посмотрела на Лилю, хотела что-то сказать, не сказала. Автобус поехал дальше.

Следующей – Маша. Затем – остановка у гостиницы.

– Дусь, – Виктор повернулся к Кривотяпкиной, которая сидела через проход, прямая как штакетина, с сумкой на коленях. – тебе я гостиницу «Урал» заказывал через комитет. Сейчас заедем, заселю.

Девушка кивнула. Одним движением, как кивает автомат.

Гостиница «Урал» располагалась на центральной площади – трёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами и лепниной, обещавшими монументальность, которую интерьер не подтверждал. Виктор и Евдокия вошли в вестибюль, оставив остальных в автобусе – «я подожду, мне нормально, тут тепло, ну почти тепло, ну ладно холодно, но я подожду!»

За стойкой регистрации – женщина средних лет с перманентной завивкой и с дежурно-равнодушным выражением лица.

– Бронь на Кривотяпкину. – сказал Виктор. – От спорткомитета.

Женщина полистала журнал. Полистала ещё раз. Подняла глаза.

– Нет брони.

– Как – нет? Вам же за два дня должны были…

– Ничего не знаю. – женщина пожала плечами с тем особым советским безразличием, которое является одновременно диагнозом и приговором. – Мест нет. Делегация из Свердловска, заняли всё.

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та стояла молча, с сумкой на плече. Лицо – никакое. Ни обиды, ни раздражения, ни растерянности. Как будто ей сообщили прогноз погоды.

– Может быть, есть что-то… – начал Виктор.

– Молодой человек, я вам русским языком сказала: мест нет. Нет – значит нет.

Виктор вышел на крыльцо, чувствуя как ноябрьский холод забирается под куртку. Кривотяпкина вышла следом. Автобус стоял у тротуара, дядя Женя снова курил, Лиля смотрела на них из окна, приплюснув нос к стеклу.

– Я могу в зале переночевать, – сказала Кривотяпкина. Голос – ровный, без интонации, как зачитывает рапорт. – В спортзале. Там маты есть. Не впервой.

– Нет. – сказал Виктор. – Нет, вы не будете ночевать на матах. У меня есть квартира, я могу тебе кровать уступить, а сам…

Дверь автобуса с лязгом открылась.

– А пусть у меня ночует! – Лилина голова высунулась в проём. – У меня две комнаты! Я на диване, а Дусе кровать отдам! У меня кровать хорошая, широкая! Правда у меня дома хомяк и Ксюша Терехова, но ничего, в тесноте да не в обиде!

– Точно. – вслед за Лилей появилось лицо Алены Масловой: – а то если Дуська… ой, то есть если Евдокия Степановна будет у Витьки ночевать, то всякое может случиться! Вы только не сердитесь, Евдокия Степановна, но так и правда лучше будет… а то не выспитесь…

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та смотрела на Лилю. На лице – ничего. Потом – что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Даже не тень улыбки. Скорее, лёгкое смещение тектонических плит где-то глубоко под поверхностью. Микроземлетрясение.

– Хомяк, – сказала Кривотяпкина.

– Хомяк! – подтвердила Лиля. – Ильич Третий! Потому что – жив! Прошлого Аленка сыром накормила, он и помер…

– Нормальный был сырок! Плавленый! «Дружба»!

– А позапрошлого Машка с Витькой задавили когда спали в обнимку на моей кровати… ну когда еще она в парке того монтажника избила и мы в милицию попали!

– Интересно у вас тут…

* * *

Виктор шёл по тропинке, протоптанной в свежем снегу, мимо тёмных окон заводоуправления, мимо курилки – пустой жестяной навес, утыканный окурками, – мимо доски почёта с фотографиями передовиков, занесёнными снегом по самые ордена. Он позволил себе выспаться вдоволь, встал едва ли не в обед. Потом – зашел в школу за документами, там до сих пор ему характеристику не подписали, а ведь он уже на новом месте работал. Встретился с бывшими коллегами, Альбиной и Риточкой, поговорили о том, о сем. Зашел к завхозу, прежний уволился, а новый пока не в зуб ногой, но недостачи на складе говорит нет никакой.

Потом – увиделся с Николаем, который понарассказывал ему про Ташкент… получается, что Айгуля Салчакова теперь – очень богатая девушка. Но богатая подпольно, как миллионер Корейко, в Советском Союзе даже просто валюту иметь – уже нарушение. Так что нужно будет с ней встретиться, поговорить. Она пока отказывается от неправедного нажитого добра своего отца, посаженного по «хлопковому делу», и с точки зрения советского человека, наверное, и правильно делает. Вот только сколько того Советского Союза осталось… надо с ней поговорить. Николай за хлопоты себе десятую часть взял, не стал скромничать. Потом посидели с ним, поговорили… так незаметно и вечер наступил… надо бы в кабинет команды зайти что в спорткомплексе, кассеты с записями игр «Труда» Новосибирского оставить и журналы…

Он увидел свет.

Неяркий, желтоватый – пробивающийся из узких окон спортзала. Зал должен был быть заперт. Виктор сам передал ключи завхозу перед отъездом в Москву, и завхоз – Степаныч, пенсионер, бывший заводской электрик – должен был запереть и никому не открывать.

Виктор ускорил шаг.

Входная дверь – железная, тяжёлая, с навесным замком – была приоткрыта. Замок висел на петле, не защёлкнутый. Из щели тянуло теплом и запахом – знакомым, привычным, домашним запахом спортзала: резина, пот, мастика для паркета, пыль.

И звук.

Тук. Тук. Тук.

Мерный, ритмичный, упрямый – как метроном. Как стук колёс поезда. Как Лилина монетка – только глуше, тяжелее.

Тук. Тук. Тук.

Виктор потянул дверь на себя и вошёл.

Зал – длинный, с высоким потолком, с волейбольной сеткой, натянутой по центру. Освещение – четыре из восьми ламп, половина, ровно столько чтобы видеть сетку и площадку, остальное тонет в полумраке. Трибуны – деревянные скамейки в четыре ряда вдоль стены – пусты. На полу, у дальней стены – корзина с мячами, раскатившимися вокруг неё, как яйца из опрокинутого гнезда. Мячей двадцать, может больше.

А на площадке – Алёна Маслова.

Одна.

В тренировочных штанах и серой майке, потемневшей от пота на спине и под мышками. Волосы – собраны в хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. На правом запястье – напульсник, потемневший, мокрый. На левом – часы, которые она забыла снять.

Она стояла в шестой зоне – задняя линия, правый угол. В руках – мяч. Она подбросила его – невысоко, точно перед собой, – и ударила. Подача. Мяч перелетел через сетку, ударился в площадку на другой стороне – тук! – и укатился к стене.

Алёна взяла следующий мяч из корзины. Подбросила. Ударила.

Тук.

Следующий.

Тук.

И следующий.

Тук.

Она не увидела его. Не услышала, как открылась дверь. Она была – где-то внутри этого ритма, внутри этого «тук-тук-тук», как внутри поезда, который едет и едет и не может остановиться.

Виктор не стал окликать. Он прислонился к стене у входа, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Подача. Тук. Подача. Тук. Подача – мяч зацепил сетку, перевалился, упал с другой стороны. Алёна дёрнулась, как от пощёчины. Взяла следующий мяч. Подбросила выше обычного. Ударила сильнее. Тук – мяч врезался в площадку с такой силой, что подпрыгнул и ударился о стену.

– Сильнее не значит лучше, – сказал Виктор.

Алёна вздрогнула. Обернулась. Мяч, который она держала в руках, едва не выскользнул.

– Вить… Виктор Борисович. – она провела тыльной стороной ладони по лбу, убирая пот. – Я… я тут просто… Степаныч пустил, я попросила, он ключ оставил…

– Я вижу.

Тишина. Лампы гудели. Где-то за стеной, в недрах завода, что-то лязгало – ночная смена.

– Давно тут?

– С пяти. – Алёна отвела глаза. – Ну… или с четырёх.

Виктор посмотрел на часы. Половина девятого. Четыре часа. Четыре часа одна в пустом зале.

Он посмотрел на раскатившиеся мячи. На мокрую от пота майку. На руки – красные, набитые, с белыми полосами от швов мяча на внутренней стороне предплечий.

– Мячей тридцать отбила. Потом собрала. Потом ещё тридцать. И ещё. – Алёна говорила, глядя в пол. Я не считала. Ну… может штук триста. Или четыреста. Не знаю.

Виктор отлепился от стены. Подошёл к корзине, поднял мяч. Повертел в руках. Стандартный «Динамо» – потрёпанный, с потёртостями, но ещё живой. Он перевёл взгляд на Алёну. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и было в ней что-то от собаки, которую застали за разорённой подушкой, – вина, упрямство и ожидание наказания одновременно.

– Зачем? – спросил он.

Алёна молчала.

– … – вздохнул он.

– Я не выхожу на площадку. – тихо. Почти шёпот. – Вы же знаете. Лилька… Лиля играет. Она лучше. Она либеро. Я – замена. Запасная. Меня в команде держите только для того, чтобы Лильку сменить если у нее «лунная» фаза пойдет, вон как в Праге. Зачем я такая нужна? Все при деле, вон даже Маркова – помощник тренера, а я? Уйду я из команды, Виктор Борисович… не хочу себя обузой чувствовать.

– Жаль. – Виктор подобрал мяч и подкинул в воздух: – нам тебя будет не хватать. Я как раз хотел с тобой поговорить. Из-за Кривотяпкиной.

– А она тут при чем? – хмурится Алена.

– Знаешь, ты права. – не отвечает на ее вопрос Виктор: – Лилька хороша. Пожалуй – слишком хороша.

– Вот и я о том же…

– Настолько хороша, что позиция либеро ее ограничивает. Я хочу поставить ее связующей, а Дусю – доигровщицей.

– Что? – Маслова моргнула, потом – задумалась: – ну да… Лилька мячи так подвешивать может… правда мобильность у нее будет ограничена но как связующая она конечно супер! Всегда мяч куда нужно подвесит. А если мяч нормально будет висеть, то Терминатор Дуся так влупит… постой! А кто тогда либеро будет?

– Хороший вопрос. Жаль что ты от нас уходишь…

– Витька, гад!

Глава 10

Глава 10

Команда «Труд» город Новосибирск

Тренировка закончилась час назад, но никто не ушёл.

Зал «Труда» был старше колокамского – постройка пятьдесят восьмого года, ещё хрущёвская, с низким потолком и трубами отопления, проложенными прямо по стенам и закрытыми деревянными щитами, которые то и дело отваливались от вибрации, когда в цеху за стеной испытывали двигатели. Зимой трубы раскалялись так, что прикосновение к щиту едва ли не оставляло ожоги. Пол – не паркет, а линолеум поверх бетона, местами вздувшийся пузырями, которые заклеивали скотчем и запоминали наизусть, как минное поле: третий метр от левой боковой – пузырь, нога поедет, аккуратнее. Сетка – штатная, но стойки алюминиевые, лёгкие, подваривавшиеся уже дважды, и при сильном ударе в трос вся конструкция ощутимо вздрагивала.

Все – своё. Родное. Пропахшее потом и мастикой так, что запах въелся в стены намертво, и никакая хлорка его не брала.

В тренерской – комната три на четыре, с одним окном, выходящим на заводскую проходную – стоял телевизор. Не видеомагнитофон, нет. Телевизор «Рекорд-312», чёрно-белый, с экраном в четырнадцать дюймов и ручкой переключения каналов, которая отвалилась год назад и была заменена пассатижами, так и торчавшими из корпуса. А вот видеомагнитофон к нему был подключён – «Электроника ВМ-12», гордость тренерской, добытая Сухаревым через профком за три месяца писем, звонков и унижений. Аппарат капризничал, жевал плёнку и требовал прогрева минут десять, но работал.

На экране игра, игра на открытой площадке, стадион «Пахтакор», полон зрителей и – подача! Девушка в красно-белой форме с номером четвёртым – высокая, узкоплечая, в очках – подбрасывает мяч, разбегается и бьёт. Силовая. Мяч пушечным ядром перелетает через сетку и врезается в площадку между принимающими, которые разлетаются в стороны как кегли. Эйс.

– Ещё раз, – сказала Тамара Коржова, машинально поправляя капитанскую повязку на руке.

Сухарев нажал перемотку. Жужжание. Снова четвёртый номер на подаче. Подброс – высокий, точный. Разбег – три шага. Удар – хлёсткий, с оттяжкой кисти. Мяч летит по другой траектории – не в стык, а по линии, впритирку, мелом. Ташкентская либеро бросается – не достаёт. Эйс.

– Синицына, – сказала Коржова, повернувшись к команде. – Юлия Синицына, прозванная «Черная Птица». Номер четвёртый. Связующая и по совместительству – подающая. Рост сто восемьдесят. Подача – силовая, с верхнего замаха, мощнее, чем у половины нападающих в нашей группе. Вот эта – их главное оружие на подаче. Не Бергштейн. Синицына.

– Связующая, которая подаёт как пушка? – Немчинова подняла брови. Она сидела прямо перед телевизором на перевёрнутом ведре, глядя на экран большими тёмными глазами. – Это нестандартно.

– У них всё нестандартно, – хмыкнула Коржова. – Дальше. Смотри её пас.

Перемотка. Розыгрыш – Синицына на передаче. Мяч летит к ней, она выходит под него, руки поднимаются – и пас уходит вперёд, на сетку, на нападающую в четвёртой зоне.

– Стоп, – сказала Немчинова. – Перемотай. На момент паса. Крупнее.

Сухарев перемотал. Картинка зернистая, но видно – руки Синицыной в момент передачи, кисти, пальцы.

– Видишь? – Немчинова привстала с ведра. – Кисть. Она доворачивает в последний момент. Выход под мяч – как будто пас пойдёт на четвёртую зону, всё тело говорит «четвёртая зона», а кисть – раз – и мяч улетает назад, за спину, на заднюю линию. Обман. Причём чистый – по выходу не прочитаешь.

– Ты сможешь это читать? – спросила Коржова.

Немчинова помолчала. Долго.

– Не по выходу. Но у неё есть привычка – за полсекунды до паса она чуть опускает левое плечо. Если плечо пошло вниз – пас назад. Если ровно – вперёд. Это мелочь, но я заметила в третьем просмотре. Она… необычная.

– Молодец, Сова. – Коржова кивнула. – Запомни это. На площадке у тебя не будет третьего просмотра. Будет полсекунды. Дальше.

Она переключила кассету. Новая запись – другой зал, другое освещение. Наклейка: «Стальные Птицы – Текстильщик (Иваново). Чемп. 1 лиги, гр. Б, 2-й тур.»

– Теперь – их передняя линия. Блок.

На экране – атака ивановских. Нападающая, высокая девушка со шрамом на щеке и с короткими светлыми волосами, выходит на разбег! Прыжок, замах – и ее замах утыкается в стену. Две пары рук на сетке, плотно, без щели. Мяч отскакивает вертикально вниз, впечатывается в площадку. Чистый блок.

– Стоп. – Коржова ткнула пальцем. – Вот эти двое. Номер шестой – Федосеева. Валентина. Центральная блокирующая. Рост сто восемьдесят пять. И рядом – номер восьмой. Салчакова. Айгуля. Рост сто восемьдесят два. Вместе – стена.

Перемотка. Ещё один блок – снова Федосеева и Салчакова. На этот раз – не по центру, а со смещением. Ивановская связующая пасует на край, нападающая разбегается – и обе, Федосеева и Салчакова, синхронно перемещаются вдоль сетки, прыгают, закрывают.

– Вот что меня беспокоит, – сказала Коржова. – Они двигаются вместе. Не каждая сама по себе – вместе. Как единое существо. Федосеева идёт – Салчакова за ней. Салчакова прыгает – Федосеева рядом. У них связка. Эти двое – настоящая стена «Стальных Птиц», непоколебимая, стальная стена.

– С колючей проволокой по верху, вышками с пулеметчиками и немецкими овчарками на привязи… ого какая здоровенная эта шестерка. – замечает Оксана Дерябина: – какие плечи… ей бы кувалдой махать.

– Вторая ничуть не хуже. Может она не такая широкая в плечах и бедрах, но именно она – основная в этой стене… – осторожно замечает Света Немчинова: – не видишь? Шестерка просто выпрыгивает, а восьмерка – подстраивается под нее.

– Номера в команде они поменяли вот уже второй раз. – говорит Коржова, складывая руки на груди: – лучше по фамилиям. Шестерка – Федосеева Валентина. Восьмерка – Салчакова Айгуля.

– Откуда Салчакова? – спросила Дерябина. Она сидела в дальнем углу, скрестив руки на груди, и смотрела исподлобья.

– Из «Металлурга», команды Колокамского металлургического, – ответила Коржова. – как сформировали «Стальных Птиц» из «Металлурга» и «Красных Соколов» – так и играет. Внешне она может и не такая яркая как Федосеева, но блок у нее ничем не хуже. С Федосеевой сыгралась так, будто десять лет вместе играют. Не знаю как – но они друг друга чувствуют.

– Чувствуют, – повторила Гущина с подоконника, задумчиво вертя в руке огрызок яблока. – Это как?

– Как ты с Колобовой на блоке. Только лучше. – Коржова повернулась к ней. – Валя. Их блок – серьёзный. По центру – Федосеева закрывает. По краям – Салчакова страхует. Между ними – щель, но узкая. Бить надо будет или в ход, или точно по линии.

– Или над ними, – подала голос Дерябина.

– Над ними – это если допрыгнешь. Федосеева сто восемьдесят пять плюс прыжок. Салчакова – сто восемьдесят два. Ты допрыгнешь. Не уверена насчёт остальных.

– Допрыгну, – сказала Дерябина. Коротко, как гвоздь вбила.

– Ладно, – Коржова кивнула. – А теперь – главное. Палыч, ставь Прагу.

Сухарев молча достал из-за спины ещё одну кассету. Без коробки, обёрнутая в газету, наклейка от руки: «Прага. Дружеск. „Кр. Сов." (Мск) – 'Олимп“. 11.85.»

– Федя Игнатов из комитета передал. – Сухарев вставил кассету. – Качество – дрянь, снимали чехи из-за судейского стола. Но основное видно.

Жужжание. Полосы. Картинка – другой зал, другой свет, яркий, европейский. Форма – не белая колокамская, а красно-черная, с крыльями на груди. «Крылья Советов».

– Это они за «Крылышек» играли, – пояснила Коржова. – Товарищеский матч. Состав смешанный – часть свои, а часть легионеры на одну игру. И вот тут появляется человек, которого мы раньше не видели.

На экране – розыгрыш. Чешская подача, длинная, планирующая. Приём – номер четырнадцатый, Бергштейн. Идеально, мяч плывёт вверх. Синицына выходит под передачу, пасует на четвёртую зону – и оттуда, из-за края экрана, выходит на разбег высокая широкоплечая фигура. Три шага. Прыжок. Замах – рука отведена назад, всё тело как натянутый лук. Удар.

Мяч исчезает.

Не «улетает» – исчезает. Камера не успевает отследить. В следующем кадре он уже отскакивает от площадки по ту сторону сетки. Чешки не шевельнулись.

Тишина в тренерской.

– Кривотяпкина, – сказала Коржова. – Евдокия. Новенькая. Доигровщица. Вы ее только что видели в игре за Ивановский «Текстильщик».

– Но… как? Откуда? – спросила Немчинова.

– Оттуда. – Коржова кивнула на экран, где кассета с ивановским матчем лежала на столе. – Из «Текстильщика». Колокамские её оттуда увели. Как – не знаю. Но ивановские, говорят, до сих пор рвут на себе волосы.

– По документам – Евдокия Кривотяпкина, двадцать два года, Муром, образование среднее специальное, – добавил Сухарев. – Ни юниорской сборной, ни спортивного звания. Призрак. Но вы видели, как она играет. За «Текстильщик» Кривотяпкина всю команду тащила. А сейчас она в «Птицах». И да… сейчас перемотаю… ага. Вот. Никого не узнаете?

– Да это же Каримова! Со своей тройкой! – ахает Немчинова, наклоняясь к экрану: – а их они как… тоже увели⁈ Как можно Гульнару Каримову из Ташкента увести⁈ Невозможно! Она там Хатын, она там главная, это же Каримова! Вот тут! – она тычет пальцем в телевизор: – это же «Колесница Каримовой»! Только они так умеют!

– Секретное оружие Колокамской команды. – хмыкает капитан: – они зомбируют игроков.

– А?

– Чего⁈

– Что значит – зомбируют⁈

– Ну вот смотри, Сова… – Тамара поворачивается к Свете Немчиновой: – вот скажем сыграли мы с «Автомобилистом» или «ТТК» на их поле домашний матч… как тебе вводные?

– Плохо. – отвечает девушка не задумываясь: – я в себе уверена и в девчатах тоже, но где мы и где «Автомобилист» с Каримовой или «ТТК» Ленинградский… у них Гроссмейстер играет же.

– Ну вот. – кивает Тамара: – ты бы сразу после матча смогла с соперниками в товарищеский матч на одной стороне играть?

– Ээээ…

– Видишь. Не знаю как, но «Птички» переманивают лучших. Так они и были созданы – как сливки. Их тренер не создает игроков, не ограняет таланты, не трудится. Он приходит на все готовенькое… он просто забирает себе лучших. Сплав двух команд – бывшего «Металлурга» и «Красных Соколов» он превратил в «Стальных Птиц». Бергштейн, лучшая либеро в лиге – раньше играла за «Соколов», Синицына, та, что «Черная Птица» – тоже от «Соколов». Светлана Кондрашова по прозвищу «Копёр» – их коллега по команде, бывшая капитан команды. А вот Салчакова, Федосеева и остальные – это «Металлург». Теперь с ними и Кривотяпкина из Ивановского «Текстильщика». И… не знаю как, но они наладили отношения и с «Автомобилистом». Правда Геннадий Палыч говорит, что в заявке о составе команды Каримовской тройки нет…

– Слава богу за его маленькие милости…

– Но в остальном… ходят слухи про «особые тренировки», специальный секретный метод подготовки спортсменов за короткое время. Эта методика практически выжигает людей изнутри, но позволяет очень быстро поднять все характеристики, и средний игрок становится выдающимся, а уж выдающийся… – Тамара делает паузу.

– Но… но такие методы… что значит «выжигает изнутри»⁈

– «Стальные Птицы» появились из ниоткуда. Из областных команд и в первую лигу. Выиграли «Автомобилист», одного из убийц молодых команд в первой. Выиграли… практически выиграли товарищеский матч в Праге. Это был хитрый ход – вбивать мячи в потолок, чтобы не показать своей истинной силы. Вы ничего не заметили? – она обводит взглядом всех присутствующих и останавливается на Немчиновой. Уж кто-кто, а Сова с ее наблюдательностью и аналитическим складом ума должна была заметить…

Все молчат.

– Чехи хорошо играют… – осторожно подает голос Наташа Скворцова, самая младшенькая. Подает голос и тут же – краснеет.

– Верно. – кивает Тамара: – чехи играют очень хорошо. А знаете почему? Да потому что это не городская команда, не клуб второй чешской лиги. То, что вы видите – это игроки национальной сборной страны. «Птички» обыграли сборную!

– Да как…

– Ого!

– И что теперь делать?

– Серьезно⁈

– Обалдеть…

– Тихо! – повышает голос Тамара и гвалт в комнате стихает. Она обводит всех взглядом. Встает, откашливается. Делает пару шагов к стене, потом – столько же обратно, заложив руки за спину. Останавливается перед экраном телевизора.

– Особые тренировки. Секретные методики. – говорит она: – тайные заговоры шаманов. Травяные настойки Бабы Яги. Астрологические прогнозы и гадание авгуров по бараньей лопатке – все это не имеет значения. Это – игра. И, как всегда, в игре побеждает тот, кто не сдается. Кто продолжает играть – до тех пор, пока мяч в игре, пока он не коснулся пола, пока есть счет на табло – мы не проиграли! Никаких секретных методов нет, а если и есть, то труд, терпение и воля к победе преодолеют все!

– Терпение и труд все перетрут. – вполголоса бормочет Дерябина себе под нос: – а эти «Птички» у всех на слуху сейчас… если мы их обыграем, то это заметят.