Текст книги "Тренировочный День 15 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

– Ой, да все это знают… а я тебе расскажу, что за «особые тренировки» у Витьки в номере вчера ночью были и что Кривотяпкина…

– Кривотяпкина⁈ Дуська⁈

– Да тихо ты! Она же услышит!

– … «терминатор» Дуся⁈

– … еще тише! У нее же слух как у совы!

* * *

Поезд дёрнулся – коротко, грубо, как будто огромное животное вздрогнуло во сне. Лязгнули сцепки, прокатилась волна железного грохота от головы состава к хвосту, и зелёные вагоны медленно, нехотя поползли вдоль перрона.

В окне седьмого вагона – Надя Воронова, прижавшая ладонь к стеклу. Стекло запотело от её дыхания, и она быстро протёрла его рукавом, чтобы видеть. За ней, чуть глубже в вагоне – Зульфия, привставшая на цыпочки и выглядывающая через Надино плечо. А ещё дальше, в глубине коридора – Каримова. Она не подошла к окну. Стояла, привалившись плечом к стенке купе, скрестив руки на груди, и смотрела в противоположную сторону – туда, где не было никого.

На платформе – «Стальные Птицы». Не строем, не командой – а просто кучкой людей, которые стоят и смотрят вслед уходящему поезду. Маша подняла руку – коротко, по-военному, как отдают честь. Валя Федосеева махала обеими руками над головой, широко и размашисто, как семафорит. Лиля подпрыгивала на месте и что-то кричала, но перестук колёс уже съедал слова, и до вагона долетало только «…приезжа…» и «…пиши…» и что-то ещё, весёлое и неразборчивое, как птичий щебет. Арина Железнова стояла чуть в стороне, засунув руки в карманы куртки, и не махала – но смотрела, не отрываясь, и когда поезд набрал ход, сделала два быстрых шага вслед, будто хотела догнать, и остановилась.

Алёна Маслова помахала рукой и тут же повернулась к Юле Синицыной, что-то спросить или сказать. Синицына не ответила. Она стояла неподвижно и смотрела на уплывающее окно седьмого вагона так, как смотрят на уходящий корабль с берега. Подняла руку, глядя как расстояние между ней и стеклом с прижатой рукой Надежды Вороновой – неумолимо вырастает.

Надина ладонь на стекле. Юлины глаза на перроне. Метр, два, пять, десять – и наконец поезд вынес окно седьмого вагона за край навеса, в ноябрьскую темноту, в мокрый блеск рельсов и запах креозота, и ладонь на стекле стала белым пятном, а потом – точкой, а потом – ничем.

Перрон начал пустеть. Не сразу – сначала ушли чужие, незнакомые, те кто провожал других пассажиров других вагонов. Потом – медленно, неохотно – стали расходиться и свои. Валя набросила на плечи Лиле свою куртку, потому что та подпрыгивала уже не от радости, а от холода. Маша опустила руку, постояла ещё секунду и повернулась спиной к путям.

– Всё, – сказала она негромко. – Пошли.

Никто не двинулся.

– Пошли, я сказала.

Юля Синицына моргнула, как будто просыпаясь, сняла очки со лба, надела на нос, поправила. Посмотрела на пустые рельсы. Подняла воротник.

– Да, – сказала она. – Пошли.

И они пошли – по длинному перрону, мимо фонарей с рыжими нимбами, мимо остывающих рельсов, мимо голубей, которым было всё равно. Маша впереди, Валя и Лиля чуть позади, Алёна с Ариной, Синицына – последней. Виктор шёл рядом с Машей, молча, чуть приотстав, – и один раз оглянулся туда, где красный огонёк последнего вагона ещё мерцал в темноте, маленький и одинокий, как догорающая сигарета.

Потом и он погас. Тьма проглотила поезд – привычно, равнодушно, как проглатывала всё. А над Казанским вокзалом часы пробили шесть сорок пять, и ноябрьский ветер погнал по платформе новый обрывок газеты.

– С любимыми не расставайтесь… – тихонечко пропела Лиля себе под нос: – Юлька! А Юлька! Ты к Наде в гости поедешь? Меня с собой возьми!

Глава 8

Глава 8

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Спальный вагон номер три поезда Москва – Колокамск был старым, но ухоженным – из тех вагонов, которые помнят ещё времена покорения целины, но стараются об этом не распространяться. Снаружи – тёмно-зелёная краска, местами тронутая ржавчиной у колёсных тележек, жёлтая полоса вдоль борта и табличка с маршрутом, вставленная в металлическую рамку под окном проводника. Внутри – узкий коридор, застеленный ковровой дорожкой неопределённого бордового цвета, затёртой до проплешин посередине и ещё сохранившей ворс по краям, у стен.

Запах. В каждом вагоне свой запах, и этот не был исключением. Пахло углём от титана, в котором проводник кипятил воду – титан стоял в конце коридора, чёрный, чугунный, с мятой трубой, уходящей в потолок, и из его недр доносилось глухое бульканье. Пахло чаем – тем самым, вагонным, который не похож ни на какой другой чай в мире, потому что заваривается в гранёном стакане с подстаканником и пьётся под стук колёс, и от этого становится вкуснее любого домашнего. Или не вкуснее, но – иначе. Пахло чистым бельём – стопки простыней и наволочек в полиэтиленовых пакетах лежали на каждой полке, ожидая пассажиров. И ещё – едва уловимо – пахло дезинфекцией, хлоркой, которой протирали туалет в конце вагона, и этот запах пробивался сквозь все остальные, как нежеланный гость.

Коридор тянулся вдоль правой стенки вагона, а слева – девять дверей купе, одна за другой, как каюты на корабле. Двери – деревянные, лакированные, с латунными ручками и номерами, выбитыми на маленьких овальных табличках. Между дверями – окна, зашторенные короткими занавесками из жёсткой синтетической ткани, которая топорщилась и не желала висеть ровно.

Купе номер четыре – третье от начала вагона, если считать от проводника. Спальные вагоны считались в СССР роскошью, не плацкарт и даже не просто купейный, а СВ.

Вагон повышенной комфортности. Такими порой путешествовали те, кто мог себе позволить, номенклатура, артисты и конечно – спортсмены.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Внутри – просторно, насколько это слово вообще применимо к железнодорожному купе. Два широких спальных места, нижних, по одному с каждой стороны – не узкие полки обычного купейного, а настоящие кушетки, обитые мягким велюром тёмно-коричневого цвета, с пружинными матрасами и подголовниками. Спать на таких можно было не скрючившись, а по-человечески вытянувшись во весь рост, что для волейболисток ростом за метр семьдесят было не роскошью, а необходимостью. Между кушетками – столик, не откидной, как в обычном купе, а стационарный, с деревянной столешницей и бортиком по краю, чтобы стаканы не соскальзывали на стыках. На столике – стакан в подстаканнике с недопитым чаем, Юлин блокнот с торчащим из него карандашом и пакет с сушками, которые Алена купила на вокзале.

Над столиком – лампа с абажуром, настоящим тканевым абажуром, не голая лампочка под пластиковым колпаком, как в плацкарте. Она давала тёплый, мягкий свет, в котором купе казалось почти домашним. На стене – зеркало в деревянной раме. Под зеркалом – маленькая раковина с краном, которая в обычном купе считалась бы немыслимой роскошью. Потолок обшит белым пластиком, кое-где пожелтевшим, а в углу – вентиляционная решётка и круглый динамик радиоточки, из которого, если повернуть колёсико, доносился тихий голос диктора или музыка – всегда одна и та же, ненавязчивая, как обои.

Окно – большое, во всю стену напротив двери, с двойным стеклом, между которыми скопилась пыль и дохлая муха, непонятно как попавшая туда и непонятно когда. Занавеска – плотная, тёмная, из настоящей ткани, не чета синтетике в коридоре, – сдвинута в сторону, потому что Юля хотела смотреть в темноту.

Двум пассажирам в таком купе было бы вольготно. Двум – в самый раз. Но их было трое.

Билетов на СВ было два – Синицыной и Бергштейн. Остальная команда ехала в купейном, через два вагона. Маслова должна была ехать там, со своими, на нормальной верхней полке нормального купейного вагона, рядом с Машей и Ариной и Валей. Но Маслова – это Маслова. Не прошло и двадцати минут после отправления, как она возникла в дверях четвёртого купе с подушкой под мышкой и заявила, что у неё в вагоне храпят, что Машка читает и не разговаривает, что Аринка уже спит, а Валька занимает полторы полки, и что она, Маслова, имеет право на нормальное человеческое общение. И вообще, она в СВ никогда не каталась, хоть посмотрит…

– А спать где будешь? – спросила Юля, не отрываясь от блокнота.

– Найду где, – ответила Маслова и нашла.

Над кушетками, под самым потолком, с обеих сторон купе шли багажные полки – широкие, рассчитанные на чемоданы и тюки. Маслова, худая и гибкая как кошка, закинула наверх подушку, подтянулась на руках – сказались годы тренировок – и устроилась на багажной полке с таким видом, как будто всю жизнь только там и спала. Полка была узкая, но Маслова была уже. Ноги она свесила, потом подобрала, потом снова свесила, нашла положение, в котором не упадёт, подпёрлась спортивной сумкой с одной стороны и стенкой с другой – и объявила, что ей тут даже лучше, чем на верхней полке в купейном, потому что никто под ней не ворочается.

Проводник – пожилой усатый дядька в форменном кителе – заглянул, увидел Маслову под потолком, открыл рот, закрыл рот, посмотрел на Юлю, которая глядела на него поверх очков с выражением вежливого безразличия, посмотрел на Лилю, которая помахала ему рукой и улыбнулась так, что у дядьки дрогнули усы, – и ушёл, ничего не сказав. За тридцать лет работы на железной дороге он видел всякое. Спортсменка на багажной полке – не самое странное.

На крючке у двери висели Юлино пальто и Лилина куртка. Алёнина куртка скомкана наверху, на багажной полке, запихнутая под подушку, потому что Маслова сказала, что так теплее и вообще она привыкла. На полу, под кушетками – три спортивные сумки, синие, с белой надписью «Динамо», выданные спорткомитетом для поездки и набитые так, что молнии расходились, если на них не сидеть.

В купе было тепло – даже слишком. Отопление в спальном вагоне работало по собственному расписанию, не связанному ни с погодой, ни с желаниями пассажиров, ни с законами термодинамики. Сейчас была жаркая фаза, и Лиля уже сидела в одной футболке, скрестив ноги по-турецки на кушетке, а Юля расстегнула верхние пуговицы рубашки и закатала рукава. Маслова на своей багажной полке была ближе всех к потолку, а значит – к самому теплу, но не жаловалась, потому что жаловаться на температуру означало бы признать, что багажная полка – не лучшее место для ночёвки, а этого Маслова признать не могла.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Вагон покачивало – мерно, убаюкивающе, как колыбель. Чай в стакане подрагивал, мелкая рябь бежала от края к краю. За стенкой, в соседнем купе, было тихо – в СВ стенки толще, и чужой храп сюда не долетал, оставалось только мерное ту-ду-тудук, ту-ду-тудук, бесконечное, как сама дорога.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

– О! Монетку нашла! – радостно поделилась Лиля откуда-то из-под стола: – юбилейная!

– Хорошо. – откликнулась Юля Синицына, глядя в темное окно спального купе, туда, где за стеклом проносились мимо редкие огоньки и снова пропадали во тьме.

Ту-ду-тудук! Ту-ду-тудук! – стучали колеса.

– Целых пять рублей! – Лиля Бергштейн вылезла из-под стола в купе и продемонстрировала монетку своей подружке: – Олимпиада-80! Смотри, с мишкой и гербом олимпиады на другой стороне… интересно, где тут орел, а где решка?

– Орел – это где герб. Решка – где номинал. – откликается Юля.

– Все-таки это несправедливо что нас обратно поездом отправили, – свесилась с верхней полки Алена Маслова: – вот как туда, так на самолете, времени нет, давайте срочно, роняя тапки. А как обратно, так и поездом обойдетесь. Как еще не плацкартным вагоном отправили… вот чтобы я еще раз согласилась за «Крылышек» играть…

– Решка! – говорит Лиля и щелчком большого пальца отправляет монету вверх, та взмывает вверх, вертясь и падает вниз, на ладонь девушки. Лиля пришлепывает ее ладонью.

– … а это целых два дня в поезде! Нет, хорошо, что спальный вагон и тут удобно, но все равно! На самолете мы уже сегодня дома были бы!

– Точно решка! Юль, посмотри!

– Решка – это где номинал.

– … правда в вагоне-ресторане хорошо кормят, но все равно. И мы втроем в купе, а все наши в другом вагоне вообще. Два дня так ехать! И спать не хочется… а я вот с Зульфией разговаривала…

– Решка!

– … так у нее роман с тренером мужской команды! С Тимуром Айзатовичем, представляешь! А ведь он женатый! И у него два ребенка есть!

– Он женатый в Ташкенте. – говорит Юля Синицына, отрываясь от своего блокнота: – и он в Ташкенте и жена его в Ташкенте и Зульфия в Ташкент уехала. Какая нам разница? Мы его даже не знаем.

– Решка!

– … как это какая разница! Зульфия – она же такая, по ней нипочем не скажешь, что коварная разлучиница! А вдруг она на Витьку глаз положила? Или… на Жанну Владимировну?

– Решка!

– Жанну Владимировну? – Юля поднимает голову вверх и смотрит на Маслову, голова которой свисает с верхней полки прямо над столом: – ты чего себе придумала?

– … ну у нас все в команде девочки…

– Решка!

– Лилька, прекрати уже!

– Интересно же. Каждый раз… вот! – монетка снова взлетает вверх: – сейчас тоже решка будет! И… – звонкий шлепок ладони по ладони: – вот! Видите! Решка!

– У этой моменты две решки просто.

– Дай-ка сюда… – Юля протягивает руку и забирает монету у Лили. Вертит ее в пальцах. С одной стороны – олимпийский мишка, надпись «1980» и «пять рублей». Она переворачивает ее. С другой стороны – силуэт страны, герб «Олимпиады-80», те же самые надписи «пять рублей» и «1980».

– Хм. – говорит Юля: – странно. А где советский герб? Тут должен быть герб. Где герб – там аверс. А где номинал – там реверс. Ты как вообще определяешь, где орел, а где решка? – обращается она к Лиле.

– Там, где Мишка – решка, потому что у медведя ряха – вооо! – показывает Лиля: – а где карта и олимпиада – там значит орел, потому что птица.

Юля молча подняла бровь и некоторое время смотрела Лиле прямо в глаза. Та выдержала взгляд и протянула руку. Юля – отдала монету и задумалась.

– Решка! – полет, падение, шлепок ладони, удовлетворительный кивок.

– Сколько раз уже подряд? – спросила Алена Маслова со своей верхней полки: – это который раз уже? Пятый?

– Шестой. О… седьмой.

– Решка!

– Восьмой.

– А ну отдай сюда! – Алена ловко ловит монету в верхней части траектории: – что за монета такая?

– Юбилейная. Олимпиада-80, пять рублей. Можно пирожков на станции потом купить. – откликается Лиля, поднимая голову и глядя на Алену снизу вверх.

– Пирожков… – Алена разглядывает монету: – может ты стороны путаешь?

– Решка – где мишка!

– Ну-ка… – Алена спускает вниз ноги, опирается руками на полки и ловко соскальзывает на нижнюю полку, садится рядом с Лилей и взвешивает монетку на руке: – давай проверим! И…

– Решка!

– Ты смотри-ка… хорошо. Еще разок…

– Решка!

– Да что такое… ну-ка…

– Решка! Отдай мне монетку!

– Юлька! Ты видишь, что творится⁈ Это же невозможно!

– Ты неправа. Два аргумента. Первое – это происходит, следовательно это возможно. И второе, каждый раз при броске вероятность того, что монета упадет на аверс или реверс – равна пятидесяти процентам. Однако когнитивное искажение восприятия побуждает нас верить что…

– Снова решка!

– … что чем больше выпадет скажем аверс, тем больше вероятность что теперь выпадет реверс. Но это не так.

– Решка!

– … вероятность пятьдесят процентов.

– Решка!

– Не бывает так! Даже если пятьдесят процентов – это пятьдесят процентов, а у нее все сто! Юлька! Это феномен!

– Решка! Смотрите! – Лиля посылает монету вверх из-за спины, ловко ловит, переворачивает и кладет ее на стол. Отнимает ладонь. В тусклом свете купе виден олимпийский мишка.

– Хорошо. – говорит Юля: – действительно.

– Действительно? – переспрашивает у нее Алена.

– Да. – кивает девушка: – это действительно странно. Но временно. Эта череда падений монеты одной стороной – случайность. И в любую секунду все может измениться.

– Это мистика. – говорит Алена Маслова: – но… Лилька! А Лилька! Давай сыграем! Ставлю… рубль ставлю что у тебя сейчас выпадет орел!

– Хорошо! Решка!

– Погоди! Постой… играем по рублю за раунд. Но если выпадет орел хоть раз – ты все возвращаешь и пять рублей сверху!

– Идет. Готова? – Лиля качнула монету на ладони.

– Условия несправедливы. – говорит Юля Синицына: – теория вероятности на твоей стороне, Маслова. Рано или поздно монета упадет орлом, и ты просто получишь свои пять рублей. На твоем месте, Бергштейн, я бы не соглашалась.

– Она сама согласилась же! Лилька! Ты же согласная?

– Ага! Готова? И… решка!

– Ну, было ожидаемо. Вот рубль. Еще.

– Решка!

– … и это тоже. Рубль. У меня металлических рублей полно.

– Решка!

– … теория вероятностей. Так же ты говорила, Юль?

– Да. Она на твоей стороне.

– Решка!

– И тебя это не смущает?

– Что именно?

– То, что решка выпадает вот уже сотый раз подряд. Такого не бывает. Не может быть.

– Решка!

– Отдай монету! Я сама буду кидать! Отдай, кому говорю… да покажу я, покажу! И…

– Решка?

– Вот же… в трон, в закон, в десять тысяч икон!

– Ого, какие ты ругательства знаешь, Маслова!

– Нет, погоди… вот!

– Решка!

– Юля!

– Теоретически это возможно. В конце концов каждый раз вероятность сбрасывается и снова составляет пятьдесят процентов. Так что теоретически монета может выпадать «решкой» до конца времен. До тепловой смерти вселенной.

– Не хочу до конца времен! У меня всего пятьдесят пять рублей с собой!

– Дай-ка сюда… – Юля снова разглядывает монету со все сторон: – а может ли она в принципе лежать на другой стороне? – она кладет монету на стол вверх орлом. Внимательно смотрит на нее.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает у нее Алена Маслова.

– Как я и говорила существуют вероятности. – откликается Юля: – например, что мы все – спим. Или я сплю а вы мне снитесь с вашими абсурдными проблемами.

– Ай! Я не сплю! Я себя ущипнула и мне больно!

– Это вы мне снитесь. – снисходительно объясняет Юля Синицына: – как я могу определить что тебе больно, если ты мне снишься? Это же… ай! Ты чего щиплешься⁈

– Значит и ты не спишь!

– Не надо меня щипать, Лилька! – подобралась Алена Маслова, забиваясь в уголок купе: – я сама себя лучше… вот, видишь? Я тоже не сплю!

– Вы… – Юля качает головой: – а, ладно. Хорошо… допустим мы находимся во вселенной где не существует закона вероятности или же он изменен… а ну-ка еще разок?

– Решка!

– Угу… значит мы все еще там. Значит в этой вселенной вероятности изменены и не работают. Может быть, и причинно-следственные связи тоже нарушены. В такой вселенной могут происходить самые невероятные вещи. Например, какова вероятность того, что мы встретим на улице динозавра?

– Я знаю! – тянет руку Лиля: – пятьдесят на пятьдесят!

– … – Юля моргает. Медленно поднимает руку и снимает очки, массирует себе виски кончиками пальцев. Снова надевает очки и поднимает глаза на Лилю. Встречается с ее чистым, незамутненным взглядом и вздыхает.

– … почему?

– Потому что – или встретим или не встретим! – радостно объяснила Лиля.

– Юлька! Юлька! – Алена машет ладонью перед лицом у девушки: – ты чего? Тебе дурно?

– … а ведь я хотела местами с Машей поменяться… – вздыхает Юля: – ничтожно мала вероятность того, что ты на улице динозавра встретишь! Понимаешь⁈ Ничтожно мала! Это ну… ну как если к нам в купе сейчас «АББА» в полном составе вломится! Или Гойко Митич! Певица Сандра и Алла Пугачева!

– И все в наше купе? – хмурится Лиля: – да где они тут поместятся-то? Пускай лучше домой к нам приходят… у меня две комнаты! Я им на полу в зале постелю…

– …

– Нееет, Лилька ты с базара у меня не соскочишь! Играем дальше!

– Ага! И… решка!

– Да елки ты палки!

– Решка!

– Юлька! Не должно так быть! Что ты там о вероятностях говорила⁈

– Либо мы в другой вселенной с нарушенными законами вероятности, либо эти законы нарушены в нашей. Надо провести эксперимент. Лиля! А ну дай сюда эту монетку…

– Эксперимент! – Лиля бросает монетку Юле, та ловко ловит ее в воздухе, разжимает пальцы, мельком смотрит на ладонь, морщится – конечно же решка. Мысленно выстраивает траекторию. Вагон слегка покачивает, это надо учесть…

– Лиля – возьми пустой стакан… можно без подстаканника. Вот так держи. На бок положи и прижми к столу. – командует Юля: – и… смотрим! – она запускает монету по столу, та вертится и описывает дугу, скользит по столу и наконец – падает в подставленный Лилей стакан, звеня и ударяясь о стенки.

– И… – Юля заглядывает внутрь стакана.

– Орел! – выкрикивает Алена, торжествующе: – да же? Орел?

– Решка…

– Да что ты делать будешь⁈

– Тааак. Бросаем по очереди, никто не смотрит, после броска – не глядя передаем монету из рук в руки, ясно⁈ Бергштейн! Маслова!

– … ээ… ты только не сердись Юль. Ну хочешь я ее вверх птичкой положу? Мне не жалко…

– Да при чем тут ты, Бергштейн⁈ Это фундаментальные законы вселенной!! Это… теория вероятностей, слышала о такой⁈ Отношение числа желаемых результатов к общему количеству возможных результатов в пределах от нуля до одного… ты вообще знаешь что такое простой классификатор Байенса⁈ Кидай! Ну же!

– Да, кидаю я, кидаю… ты только успокойся, Юль… вот…

– Маслова! Ловишь, кидаешь, передаешь! Не смотреть!

– Да я и не смотрела…

– Теперь – мне передавай! Ага… и… – щелчок пальца и блестящее пятнышко стремительно вращающейся монетки взмывает вверх. Три взгляда следят за ней.

– Ха! – Юля ловит монету в падении: – вот оно! Прерывание априорной вероятности! Так тебе, Байес! Случайное событие, которое происходит в отсутствие любой другой информации о событии! Обрыв траектории! Вот! – она прихлопывает монету ладонью и некоторое время смотрит на свои руки. На одной ладони лежит монета, другая ладонь прикрывает ее сверху.

– Не поднимай. – предупреждает ее Алена Маслова: – там же опять решка будет.

– А вот и не будет. – прищуривает глаза Юля и… переворачивает ладони.

– Ого! – Алена с уважением смотрит на нее: – фигасе ты умная, Синицына! Давай, показывай! И… решка…

– Решка!

– Лилька! Это все ты⁈

– Как я бы могла?

– Откуда я знаю – как⁈ Но это ты! А ну закатывай рукава! У тебя там магнит! Или… леска! Ты что, фокусница⁈ А ну…

– Щекотно же! Аленка, отстань! Ха-ха-ха… щекотно!

– Должна быть у тебя кнопка! Рычаг! Леска! Магнит!

– … решка… – шепчет Юля Синицына, глядя на монетку в руке: – снова решка…

– Лилька! А ну признавайся, как ты это делаешь⁈ А ну…

– Девочки? – стук в дверь. Дверь не была заперта и потому легко отъехала в сторону: – девочки, ну что за шум посреди ночи? Я в соседнем никак заснуть не могу, а у меня гастроли и…

– Алла Борисовна⁈

– О! – вскидывается Лиля: – а где АББА? И Гойко Митич?