Текст книги "Тренировочный День 15 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Тренировочный День 15

Глава 1

Глава 1

Альбина Николаевна Миронова,

классный руководитель и преподаватель английского языка

– The table… – повторила она еще раз: – не зы тейбл, Лермонтович. Говори мягче, как будто у тебя во рту горячая картофелина. The table, the cup, the cat.

– А у него всегда во рту горячая картофелина, Альбина Николаевна! – выкрикивает кто-то с задних рядов и по классу пробегает волна смешков.

– Че сказал, Черпак⁈ – возмутился Володя Лермонтович, рыжий и слегка пухловатый парень, стоящий у своей парты: – а ну повтори!

– Тишина! – коротко ударяет Альбина по учительскому столу указкой. Удар звучит как выстрел из пистолета, и все школьники тут же затихают.

– Черпаков – и до тебя очередь дойдет. А ты, Лермонтович – садись. Три.

– Эх… – Лермонтович садится за свою парту нимало не огорченный.

– Работаем над произношением. – продолжает она урок и оглядывает класс «с высоты птичьего полета». На первых партах сидели отличники и хорошисты, та же Лиза Нарышкина в своем модном джинсовом прикиде, который она носила в школу несмотря на замечания о несоблюдении школьной формы. Всегда отговаривалась что форму постирала или еще что придумывала. Полный джинсовый набор из «варенки» – джинсы, жилетка и курточка. На ногах – белые кроссовки, в ушах болтаются большие кольца золотых сережек. И конечно же – жевательная резинка или как тут ее называют – «жевачка». Периодически Нарышкина выдувала из губ большой, розовый шар, но слава богу хоть не лопала его на весь класса, а тихонько «съедала» и продолжала слушать.

С точки зрения успеваемости к Нарышкиной обычно претензий не было, она училась на «отлично», а уж английский у нее и вовсе от зубов отскакивал, все-таки ее отец работал в министерстве, девочка каталась за границу и потому понимала, что знание языка важно. В отличие от того же Лермонтовича, который дальше автобусной остановки «Дачное» нигде не был, а потому искренне недоумевал зачем ему все эти артикли и времена.

При этом Лермонтович был без ума от Лизы Нарышкиной и когда думал что она его не видит – украдкой поглядывал на нее и его лицо в эти моменты приобретало такой мягкий и мечтательный вид, что все было сразу понятно.

Мальчики и девочки в классе вошли в тот возраст, когда обмениваются смущенными взглядами, когда краснеют, слегка соприкоснувшись локтями на парте, когда передают записочки по ряду, когда ждут после уроков у ворот и идут вместе домой, а мальчик несет портфель… это проблемный возраст для любого учителя.

Чуть дальше и начнутся поцелуи в подъездах, дискотеки по вечерам в пятницу, портвейн и гитара во дворе… но это потом. Пока же – взгляды украдкой и тихие вздохи… которые так отвлекают от школьной программы. А ведь от их успеваемости зависит ее карьера.

Рядом с Лизой Нарышкиной сидит ее верная подруга и «оруженосец» Инна Коломиец, всегда опрятная и аккуратная, нарочито правильная – в школьной форме, коричневая юбка, черный фартук, белый воротничок. Разве что юбка у нее сантиметров на восемь короче, чем положено, едва достает до середины бедра. Единственное что отличало Инну Коломиец от плаката «образцовая школьница» – это как раз слишком короткая юбка и отсутствие пионерского галстука на шее. Формально восьмиклассники, которые еще не вступили в комсомол все еще были пионерами и как таковые – были обязаны носить красные галстуки, однако начиная с шестого класса все потихоньку начинали «забывать» их дома, а к восьмому и вовсе никто не носил… разве что по праздникам, когда им строго-настрого приказывали повязать.

За партой Нарышкиной и Коломиец, на втором ряду – сидели еще две девушки из так называемого «Дворянского Квартета», Яна Баринова и Оксана Терехова.

Яна Баринова… Из-за фамилий Баринова и Нарышкина их и звали «Дворянским Квартетом», а этих двоих Барыня и Боярыня. Сама Альбина считала, что Яна скорее барышня, чем барыня, но это ж дети, что с них взять?

И наконец Оксана Терехова… девочка с тяжелой ситуацией в семье, отчим у нее пьет и даже руки распускает. Из всего «Квартета» она одета хуже всех… нет, на ней такая же школьная форма как и на остальных, но внимательный взгляд сразу заметит что она не ухоженная, что форма – мятая, что воротничок скорее желтоватый чем белый а туфли на ногах – старые и сношенные.

По крайней мере так было раньше – до того, как этот Полищук девочке помог… и откуда у него везде знакомства? Хотя… она догадывается откуда! Уж как он с это врачихой ворковал, с этой «Раисой Валерьевной»… бабник он все-таки. Эталонный бабник, такого надо в Париж, в палату мер и весов, под стеклянный колпак и воздух выкачать чтобы сохранился для будущих поколений, и пусть будет теперь единица измерения – Один Полищук. Единица измерения наглости и донжуанства…

Она откашливается, поймав себя на том, что задумалась и слегка мотает головой, отбрасывая ненужные мысли в сторону. Все уже в порядке, Оксана сейчас формально числится в спортивном лагере «Орленок», подшефный лагерь Комбината, пока Виктор и его команда выигрывают – руководство Комбината во всем навстречу идет. Мать девочки не возражает… возражал отчим, но Виктор с ним поговорил… и тот перестал возражать.

На самом деле Оксана пока живет с этой Бергштейн, у нее есть лишняя комната дома… Альбина хотела было возразить что такое соседство может не самым лучшим образом на девочке сказаться, ведь эта Бергштейн весьма спорной репутацией в городе пользуется, но Виктор сбрил ее простым фактом – отчим у Тереховой был с отличной репутацией и прекрасными характеристиками с места работы. Вот так.

– Не расходимся! – повышает она голос, услышав, как прозвенел звонок в коридоре: – сидим! Давайте сразу классный час проведем, без перемены, а потом все домой!

– Уууу…. – единый вздох разочарования из тридцати двух ртов разом.

– Это лучше чем переменку объявлять а потом снова собираться. – парирует этот вздох Альбина, прекрасно знающая что если сейчас восьмой «А» распустить – то потом не соберешь. Разлетятся как птицы в разные стороны и поминай как звали.

Она встала из-за стола, одёрнула юбку и прошлась вдоль первого ряда парт – медленно, оглядывая свой класс. Она знала, что если ведешь дело со стаей диких школьников, то тут ты должна вести себя как дрессировщик в клетке с тиграми – никаких резких движений. И еще – они никогда не должны почувствовать твой страх. Каблуки стучали по деревянному полу: цок, цок, цок. Класс притих.

– Итак, – сказала она, остановившись у окна и повернувшись лицом к классу. – Классный час. Тема сегодня – подготовка к осеннему субботнику и организационные вопросы на вторую четверть. Но сначала – текущие дела.

Она вернулась к столу, открыла свой ежедневник – толстый, в коричневом кожаном переплёте, с закладками из цветных полосок бумаги – и провела пальцем по списку.

– Первое. Дежурство по школе. На этой неделе дежурит наш класс. График дежурств я составила и повесила на стенд у двери, – она кивнула в сторону классного уголка, где на пробковой доске, обтянутой красной тканью, были приколоты расписание, список именинников месяца, вырезка из газеты «Пионерская правда» и свежий, отпечатанный на машинке листок с фамилиями и датами. – Прошу ознакомиться после классного часа. Кто не явится на дежурство без уважительной причины – будет потом разговаривать даже не со мной а с нашим новым завучем. Вопросы?

Тишина. Никто не хотел объясняться с завучем – Тамарой Ильиничной, женщиной монументальной, как памятник Родина-Мать, и примерно с таким же чувством юмора.

– Вопросов нет. Хорошо. Второе. Субботник назначен на эту субботу, двадцать шестое октября. Сбор у школы в девять утра. Форма одежды – рабочая. Это значит, – она обвела взглядом класс, задержавшись на Нарышкиной, – не джинсы, не кроссовки и не золотые серёжки. Старая одежда, которую не жалко испачкать. Берём с собой грабли, мётлы, вёдра – у кого что есть дома. Мешки для мусора выдадут на месте. Территория – школьный двор и прилегающий сквер до памятника. Листья сгребаем, мусор собираем, бордюры белим. Всё как обычно.

Она сделала паузу.

– И отдельно. Мальчики – Лермонтович, Черпаков, Борисенко – вас завхоз попросил помочь перенести парты из кабинета на первом этаже в актовый зал, вы у нас мужчины, вам и дело по плечу. Там ремонт начинается. Это до субботника, в пятницу после уроков. Полчаса работы, не больше. И не вздумайте снова там подраться, Лермонтович! Борисенко, а ты уже одной ногой в комсомоле, тебе стыдно должно быть!

Лермонтович обречённо вздохнул. Черпаков хмыкнул. Борисенко – худощавый, молчаливый парень с задней парты – просто кивнул.

– Третье. Стенгазета. Октябрьский выпуск. – Альбина посмотрела в сторону девочки, сидящей на первой парте у стены, с аккуратно заплетённой косой и круглым, веснушчатым лицом. – Комарова, ты у нас ответственная за стенгазету в этом месяце. Как продвигается?

Риточка Комарова, активистка и хорошистка – вскочила с места мгновенно, будто пружинку скрытую нажали.

– Альбина Николаевна, мы почти закончили! – отрапортовала она: – Тема – «Комсомолу семьдесят лет», к юбилею. Заголовок написали, статью Гуреева переписала начисто, Катя Соловьёва рисунки сделала. Осталось только вклеить фотографии с прошлогоднего смотра строя и песни и написать стихотворение. Лиза Нарышкина обещала стихотворение, но пока не сдала.

Тридцать одна пара глаз повернулась к Нарышкиной. Та невозмутимо выдула розовый пузырь из жвачки, втянула его обратно и пожала плечами.

– Будет стихотворение, – сказала она. – К пятнице. Про комсомол. И промискуитет. И ЦК КПСС.

– Хорошо. – кивает Риточка Комарова: – это хорошо. Мы же будущие комсомольцы, а потому должны и в ракетной технике разбираться.

– Так. – сказала Альбина: – надеюсь ты пошутила, Нарышкина. Чтобы я от тебя этого слова больше не слышала. А то придется с твоей мамой разговаривать. Снова.

– То-то она рада будет. И это не мои стихи. Это одной современной поэтессы, – Нарышкина сложила руки на груди. Альбина вздохнула. Это ведь мама Лизы подняла вопрос о «нездоровых отношениях школьников и физрука», что и привело к тому, что Полищук из школы ушел, вот теперь Лиза на свою маму и дуется, уже месяц почти. Но с конфликтом «отцов и детей» или в данном случае матерей и дочек Альбина ничего поделать не могла, тем более что и сама считала что Витька зря заявление написал, но там скорее совпало так – он все равно уходить собирался, Комбинат ему условия лучше предложил, уже и квартиру выделили и машину обещали за год… да и зарплата там выше раза в два чем у школьного учителя, все-таки Металлургический Комбинат, надбавка за вредность, надбавка за что-то еще, вот и выходило немало. Впрочем, Альбина Витьку не осуждала, рыба ищет где глубже, а человек где лучше, это нормально. Нормально же?

Вот только почему-то у Витьки Полищука все получалось легко, и он как будто даже и усилий не прикладывает много, само все получается. А ведь совсем недавно, еще летом он вел дневную смену «продленки», жил себе в коммунальном общежитии, в одной комнате с общей кухней, коридором и санузлом и не было у него никого, невеста бросила. Так что за ее предложение о «побыть парой для виду» он должен был ухватиться двумя руками, как утопающий за соломинку, должен был стараться и потеть, пугаясь одного ее косого взгляда… а теперь что?

Сколько времени прошло? Три, нет четыре месяца и вот он уже и за границу поехал с командой Комбината… его сам Соломон Рудольфович знает и отзывается хорошо, команду после возвращения из Ташкента в аэропорту с оркестром встречали, подарков надарили всем так, как будто они там с драконами сражались, а не в игру играли.

И самое главное – теперь вокруг него всегда куча девушек. Разных, очень высоких, просто высоких и не таких высоких. Блондинок, брюнеток, рыжих, веселых, серьезных и меланхоличных, да каких угодно. Объединяло всех этих девушек два момента – во-первых все они были молодые, подтянутые и спортивные, от них всех просто пыхало силой, энергией и молодостью. А еще они все обращались к нему «Витька!». Как будто он им всем брат, сват и друг вот уже сто лет. И ведь этот засранец отвечал им тем же! Зла на него не хватает…

Так что она понимала простые чувства Лизы Нарышкиной, которая почему-то возвела этого Полищука до идеала и теперь на свою собственную мать дуется из-за того, что та ее «сдала» в школе. Но Лиза сама не понимает, что именно эти ее нездоровые чувства и привели к этому увольнению. Если бы она не бегала за Витькой по школе, широко открыв свои большие глаза и постоянно им восхищаясь – ничего бы и не было. Рановато еще девочкам такие чувства испытывать, вот вырастут… лет до восемнадцати, а еще лучше – до двадцати, тогда и…

– Не будешь маму слушаться – папу в школу вызову. – пригрозила она Нарышкиной, хотя понимала, что вряд ли Лизин папа в школу придет. Но сказать что-то было нужно, если ты дрессировщик в тигриной клетке – ты не должна показывать, что тебе страшно и не должна показывать, что ты – беспомощна.

– Что там дальше? Садись, Комарова. Успеваемость. – Альбина открыла классный журнал, тяжёлый, в зелёном картонном переплёте, и перелистнула несколько страниц. – По итогам первой четверти у нас в целом неплохо. Средний балл класса – три и восемь. Это третье место по параллели, после восьмого «В» и восьмого «Б». Отличников – четверо: Нарышкина, Баринова, Комарова и Гуреева. Хорошистов – одиннадцать. Двоечников нет, но, – она подняла глаза от журнала и посмотрела на задние ряды, – Черпаков, у тебя три тройки с минусом, и если хоть одна из них к концу четверти не вытянется – будет разговор с родителями. Лермонтович – у тебя по английскому тройка, сам знаешь за что. Подтянись.

Она закрыла журнал.

– И последнее. Пятое. – Альбина сложила руки на груди. – если узнаю что кто-то ходит курить за гаражами у школы – вызовом родителей в школу не отделаетесь.

– Старшеклассники там курят. – звучит голос с задней парты: – наши не курят. Наши туда драться ходят.

– Нечего там делать. – отрезает Альбина. – всем понятно?

Тишина.

– Я спросила: всем понятно?

– Понятно, Альбина Николаевна, – нестройный хор из тридцати двух голосов.

– Вот и хорошо. У кого есть вопросы ко мне? По учёбе, по субботнику, по чему угодно? – она обводит всех взглядом. Останавливается на Оксане Тереховой. Та выглядит хорошо, на ней сегодня все выглажено и аккуратно подшито, на ногах – такие же белые кроссовки, как и у Нарышкиной. С утра Альбина видела, что Оксана пришла в школу в бежевой «дутой» куртке, явно импортной и безумно модной, все эти «дутики» только-только в моду вошли… надо бы к ней домой зайти. А то получается, что эта Бергштейн вместе с Полищуком за границу укатили, а девочку одну оставили совсем… понятно, что квартира у нее по соседству с Нарышкиной, но это может даже хуже. Она видела какая фотография у этой Бергштейн на стене висит…

– Альбина Николаевна! – тянет руку Яна Баринова: – а мне обязательно в Москву ехать? Я же учебу пропущу!

– Если врачи сказали, что надо – значит надо, – отвечает она: – скажи спасибо что обнаружили у тебя опухоль благодаря тому, что раннюю диагностику провели всей школе. Ты и Полина Третьякова из десятого «Б» – у вас ранняя стадия, так что все излечивается, не бойся.

– Я не боюсь, просто пропускать не хочется…

– Это важное дело, Яна. Если образование доброкачественное, то даже операцию делать не будут.

– … эх… – девушка садится обратно за свою парту. Альбина смотрит на нее и думает что та и не знает что вся эта ранняя диагностика благодаря тому же Полищуку, который Раису Валерьевну и министерство каким-то образом (ха! Она конечно же знала – каким! Бабник!) уговорил чтобы те провели диагностику во всей школе. Альбина, конечно, не врач, но она предполагает, что вся эта возня дорого обошлась – сколько реактивов и рабочего времени потрачено. Но зато обнаружено целых десять школьников с подозрением на опухоли. После детального обследования осталось двое – Яна Баринова и Полина Третьякова, высокая девушка в очках и со стрижкой «каре». Девочек повезут в Москву, биопсию делать и уже там – решать, проводить ли операцию или нет. Однако если бы не эта диагностика…

Эти две девушки будут жить и даже не узнают, что обязаны этим одному бабнику, который наверняка ублажал Раису Вальерьевну всем своим тренированным телом… вот скотина!

Она прижала пальцы к вискам и выдохнула. Этот Полищук ее не интересует, у нее свои проблемы есть, у нее на носу сдача отчетности, у нее контрольная работа на носу, в РОНО опять вызывают, а Лермонтович с Борисенко снова подрался… а еще у нее нет кавалера, потому что Давида Витька покалечил и с Давидом она совершенно точно рядом даже не сядет после того что тот натворил. А кроме Давида и офицера-летчика у нее никого и не было, но Андрей улетел на Камчатку или Сахалин, куда там летчиков переводят и сейчас она совсем одна. А такая красивая женщина как она – не должна сама себе стулья ремонтировать или цветы покупать. В конце концов сколько этих мужчин там, за окном…

Чертов Полищук… чтоб ему там за границей пусто было!

Глава 2

Глава 2

– Ксюха, а Ксюха! А когда твоя Ирия Гай назад приедет? – мягко толкает в плечо ее Яна Баринова: – должна же была в среду, а?

Оксана легко уворачивается от игривого толчка подруги и отступает назад, чувствуя себя неожиданно хорошо. Обычно ей всегда было хорошо в школе, там все ходили одетые одинаково – в школьную форму. Ну… почти все, некоторые выпендрежницы вроде Лизки Нарышкиной ходили в джинсе, а хулиганы типа Лермонтовича – в спортивном костюме, отговариваясь тем, что форма в стирке или забыта.

Но в школе все равно все были похожими – у всех была одна и та же форма, всех кормили одинаковым обедом в столовой, выдавали одинаковые учебники, по четвергам у всех на обед был рыбный пирог и уха, по пятницам – яйца и булочка с маслом… там она не выделялась. Правда в отличие от остальных она всегда съедала свою булочку с маслом или рыбный пирог или сваренное вкрутую яйцо без остатка. Лизка Нарышкина терпеть масло не могла и брезгливо оставляла его на краю тарелки, Яна Баринова не притрагивалась к ухе в четверг, а Инна Коломиец вообще почти ничего не ела в школе. И только она – съедала все без остатка, какой бы ни был день.

Потому что ужина могло и не быть. И если отчим приходил в дурном настроении и пьяный – могло не быть и завтрака и нужно было терпеть до следующего обеда в школе.

Зато в школе все было одинаковым у всех… и поэтому ей было хорошо в школе. Гулять после школы с девчонками было весело, но она всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке, девочки никогда ничего не говорили, не попрекали ее тем, что она не могла заплатить за себя в кафе и ее всегда приходилось угощать, не обращали внимания на то как она одета… но она сама чувствовала себя неловко. Сколько можно смущаться каждый раз когда Лизка говорит «а пойдемте мороженного поедим!» или там «а в кино Гойко Митич опять без рубашки будет! Пошли!» и неизменно добавляла «Ксюха, да не переживай, я угощаю».

Однако недавно все изменилось и теперь даже после школы она чувствовала себя прекрасно – легко и свободно. На ней была «дутая» Лилина куртка, не то венгерская, не то польская, но очень бежевая и очень дутая, а самое главное – очень модная! Даже известная на всю школу модница Нарышкина с восхищением попросила примерить и сказала, что «Модняво! Ты просто классный прикид оторвала, Терехова!».

Раньше, когда приходила осень ей приходилось влезать в старое драповое пальто, с уже короткими ей рукавами и облезлым серым мехом на воротнике, это пальто выглядело так, что если его бросить на землю, то издалека кто-то обязательно примет его за дохлую кошку или собаку. Это пальто прибивало Оксану к земле, лишало ее человечности, когда она надевала его и смотрела на себя в большое зеркало в холле школы – ей хотелось плакать. Но она знала что денег на новое пальто нет и не будет и что мама опять скажет что «нормальное пальто, только подшить и в химчистку сдать», но она уже выросла и рукава стали куцыми и ей приходилось горбиться, чтобы это было не та заметно.

Теперь же она чувствовала себя совсем другим человеком, не Тереховой в старом драповом пальто, больше похожим на облезлую дохлую кошку, а новой, модной Ксюшей в бежевой дутой курточке, в который можно было вот так вставить руки в карманы и стоять у школы, ожидая своих подружек и ловя на себе завистливые взгляды других девочек – как же, такая модная курточка!

И не только куртка! Белые кроссовки на ногах – самые настоящие «Найк», новенькие, американские! Ирия Гай, как называла Лилю Оксана – порылась у себя в комнате, превращенной в склад, нашла там и кроссовки, и шапочку с логотипом, так что прямо сейчас Оксана Терехова была самой модной девочкой школы! Даже моднее чем Лиза Нарышкина.

Потому-то она и чувствовала себя очень хорошо.

– Ты, Барыня, руки не тяни, а то ноги протянешь. – шутливо угрожает она своей подружке, уклоняясь от ее толчка: – что за манера рукоприкладствовать, насилие – это не выход. Помнишь нам на классном часе говорили?

– Это Лермонтовичу и Борисенко говорили, эти два деятеля опять за гаражами подрались. – отмахивается Яна Баринова: – вот упорные! Давно бы помирились уже, а они все отношения выясняют! А ты видела, как Лермонтович на нашу Лизку смотрит?

– Ха! Да все знают, что Лермонтович по Лизе сохнет! – авторитетно заявляет Оксана, становясь так, чтобы проходящим мимо сразу становилось ясно что на ней – модная дутая курточка. Несмотря на то, что день выдался прохладным она нарочно не застегнулась, потому что так дутая курточка и белый шарф – выглядели эффектней. Они с Яной стояли у ворот школы, ожидая пока Лиза и Инна не сдадут свои работы по химии, чтобы пойти домой вместе.

– … но у Лермонтовича шансов нет, Лизка у нас геронтофилка. – добавляет Оксана: – она по старикам укалывается. Ей же Попович нравится. Помнишь, как она нам лекцию читала про разницу в возрасте у знаменитостей? Это ее идея фикс – дождаться совершеннолетия и развести Поповича, а потом жениться!

– Развести? – хмурится Яна Баринова: – как развести, он же холостой! Или я не знаю чего-то?

– Вот ты вроде умная, Барыня, а очевидных вещей не понимаешь. – сказала Оксана с легким чувством превосходства. Никогда раньше она не позволяла себя так вести, никогда прежде не говорила покровительственным тоном… хотя бы потому что умничать в старом драповом пальто было неосмотрительно, любой мог сказать «умная, а в дохлую кошку одета» или там «ты на себя посмотри, Терехова!».

– Каких очевидных вещей? – не обиделась Яна. За это Оксана и любила Яну – она не обижалась и вообще была мировой девчонкой.

– Сколько лет пройдет пока Лизка станет совершеннолетней? – Оксана выпрямляется и старается копировать строгий тон и взгляд их классной руководительницы, Альбины Николаевны, прозванной в миру «Мэри Поппинс» за безупречный внешний вид и пронзительный взгляд через очки.

– Два года? – пожимает плечами Яна: – а что?

– Я у Ирии Гай живу, – сообщает ей Оксана: – она пока в Прагу не уехала – знаешь сколько раз дома ночевала? Раза два, наверное. А все остальное время она у Виктора Борисовича дома ночует. Ну или с капитаном команды, с тетей Машей.

– … ну и что? Ну ночует и ночует…

– Боже, Янка! Ты такая тугая по субботам или как⁈ Спит она с Поповичем! И, наверное, не только она! Я же с ними в поездку каталась и вообще, как «дочь полка» для команды, я все сплетни там знаю! Там вся команда нашего Поповича эксплуатирует в сексуальном плане! Одновременно! Они там запираются у себя в спортзале и устраивают! Ты вообще стихотворение Канарейкиной читала⁈

– Это… какая-то поэтесса модная, да? О, точно! – Яна прикладывает палец к подбородку: – листы же самиздатовские ходили, на машинке напечатанные… как там… «на плечи словно два крыла, упругие как съезд ЦК, ложатся ноги как во сне, впуская внутрь то, что вовне»?

– Пульс, Баринова. Пульс. Нужно держать руку на пульсе. Это, кстати, тетя Юля Синицына пишет, чтобы ты знала. Такими вот темпами наш Попович обязательно женится скоро. На Ирии Гай. Или на тете Маше. Или на тете Айгуле. А может даже на тете Вале… но тогда он сразу бедный станет, потому что тетя Валя других баб не потерпит, а если тетя Валя кого не потерпит, так тому сразу же худо станет. Вплоть до несовместимости с жизнью.

– Хорошо тебе, Ксюха. – говорит Яна: – живешь одна практически, в такой квартире шикарной и вообще. Лиля классная, хоть и взрослая, никогда нотации не читает… даже когда в тот раз мы у нее портвейна стащили и напились, помнишь? У меня так голова потом болела…

– Зато у тебя мама классная. – отвечает Оксана: – и готовит хорошо. Лиля готовить вовсе не умеет, так что мне учиться приходится. У нее есть «Книга о Вкусной и Здоровой Пище», вот!

– И… что?

– Янка! Это же дефицитная книга! – всплескивает руками Оксана.

– «Три мушкетера» дефицитная книга. Или там антология зарубежной фантастики. – рассуждает Яна: – с каких пор книга рецептов стала дефицитом?

– Заждались? – к ним подбегает Лиза Нарышкина и звонко лопает розовый пузырь баббл-гам: – это все Инка! Она такая «Светлана Петровна, а вот тут какая валентность?», вот нас химичка и задержала! Два часа рассказывала про валентность и почему ее муж бросил и к другой ушел.

– Не преувеличивай. – говорит подошедшая вслед за ней Инна Коломиец: – минут десять максимум. И не про мужа она говорила, а про то, что контрольная скоро и что надо подготовиться.

– Ее и правда муж бросил? Какой ужас.

– Если тебе по два часа будут лекцию про валентность читать – и ты бросишь. Что, куда сегодня, подружка дней моих суровых, голубка дряхлая моя? – Лиза наваливается всем телом на Яну Баринову, обнимая ее за плечо: – погнали в кино? Снова «Пиратов XX века» показывают! Там такой красавчик старшего механика Еременко играет! И… ой, а я кошелек дома забыла. Вот же… блин.

– Лучше в кафе. Мороженого поедим. Нарышкина – я угощаю. – говорит Оксана заготовленную заранее фразу.

– Ого. – Лиза отпускает Яну Баринову и бросает взгляд на Оксану: – да ты разбогатела, Терехова! Колись откуда?

– Мне Ирия Гай денег выдала на проживание. – признается девушка: – пока ее нет. Правда… многовато выдала. – она достает из кармана две темно-фиолетовые купюры по двадцать пять рублей.

– Пятьдесят рублей⁈ Нифига ты роскошно живешь, буржуйка! – присвистывает Лиза и оборачивается к подружкам: – вы видели⁈

– У моей мамы сто двадцать зарплата. – добавляет Яна Баринова.

– Мой папа сто восемьдесят получает, но он начальник инженерного отдела. – говорит Инна Коломиец: – это с премиями…

– Лизка у нас богатей теперь! Айда в мороженку! – кивнула Лиза: – а то я думала, что по домам пойдем…

– А потом можно в гости к Ксюше, у нее тетя Лиля еще не приехала. – говорит Яна Баринова.

– Класс. Пижамная вечеринка. Как раз завтра в школу идти не надо. – кивает Лиза: – а домой я все равно не хочу, там мама опять начнет свое… терпеть ее не могу.

– Так и не помирились?

– Как я с ней помирюсь! Она моего Витеньку из школы выгнала!

– Когда ты Поповича «Витенькой» называешь у меня бровь дергаться начинает. – говорит Инна Коломиец: – какой он тебе «Витенька», он же Виктор Борисович, ему сколько уже? Двадцать пять? Он же старый!

– Да ну тебя, Инка. Сама-то с пионервожатым в летнем лагере…

– Андрею всего восемнадцать!

– Они снова начали. – говорит Яна, обращаясь к Оксане: – пошли уже… а то так и будем слушать про их парней.

– Это они просто хвастаются…

Кафе было маленьким, спрятанным в глубине улицы, словно укрытие от прохладного ноябрьского ветра. Вывеска с пожелтевшими буквами «Мальвина. Кафе-кондитерская» горделиво красовалась над тяжелой дверью с длинной, полированной ручкой, напоминающей перила как на железнодорожном вагоне.

Оксана потянула за ручку, но дверь раскрылась сама собой и оттуда стремительно вывалился молодой человек в распахнутой кожаной куртке. Она не успела уйти с его пути вовремя и он – грубо толкнул ее плечом, что-то процедил и торопливо зашагал вдоль по улице.

– Вот грубиян! – возмутилась Яна, глядя ему вслед: – эй! А извиниться⁈

– Да ладно тебе, Ян… – потянула ее за рукав Оксана, – даже не больно было…

– Больно или нет, но так себя вести нельзя!

– Все, он уже ушел…

Внутри же пахло сладкой ванилью, кофе и заварными пирожными, а кроме того, почему-то едва чувствовался вездесущий запах хлорки. Два ряда столиков, покрытых клеёнкой с выцветшим цветочным рисунком. За столами – женщина с детьми, которые вели себя очень смирно и парочка у самого окна в углу.

– О! Пломбир есть и трубочки есть и заварное тоже есть. – сказала Инна, разглядывая витрину: – смотрите! Шоколадные трюфели! Блин, Ксюха, купи пожалуйста, я потом деньги отдам, сегодня тоже без гроша! Трюфели же очень редко бывают, а я их обожаю просто!

– Единственное что может пробить броню рациональности нашей Инны – это сладости. – говорит Лиза, разглядывая пирожные через стекло витрины: – но, да, согласна. Трюфели редко бывают. И как их еще не разобрали то?

– Так ты на цену посмотри. – толкает ее локтем в бок Яна Баринова: – они стоят по рублю за штуку! Как пирожное столько стоить может⁈ Эклер вон двадцать две копейки стоит, а «Школьное» – и вовсе четырнадцать. Вон, коржик песочный за девять…

– Цена оправдана. – кивает Лиза: – шоколадный трюфель в пять раз вкусней чем эклер. И вообще эклер там воздуха больше, чем крема… а тут чистый шоколад и его много!

– Все равно дороговато… – бормочет Яна: – это если по трюфелю на каждую, то целых четыре рубля выйдет! У меня всего восемьдесят копеек, я лучше себе эклер возьму и сока морковного…

– Четыре шоколадных трюфеля. – решительно двигается к прилавку Оксана, оглядывается на своих затихших подружек и кивает головой: – нет – восемь шоколадных трюфелей!

– Ты чего, Ксюш⁈

– Точно, Ксюха у нас богачка сегодня и угощает. Не, я такое точно не пропущу… – Лиза прилипает к витрине: – а что тут еще есть самое дорогое⁈

– Она уже купила самого дорогого пирожного восемь штук!

– Восемь трюфелей. – протянула дородная тетка за прилавком, сворачивая коричневую упаковочную бумагу в кулек: – что еще будете брать?

– Вот! Возьмем с собой и к Ксюхе в гости! Чаю попьем!

– Восемь трюфелей и четыре бутылки газировки! Тархун, лимонад и… лимонад. И тархун.

– С вас пять рублей сорок копеек. – продавщица завернула пирожные в кулек, поставила на прилавок четыре стеклянные бутылки с лимонадом и тархуном, щелкнула счетами.

– Сейчас… – Оксана полезла в карман за деньгами и нахмурилась. Что-то было не так. Она еще раз быстро проверила, вывернула карманы дутой курточки. Денег не было. Двух темно-фиолетовых купюр по двадцать пять рублей каждая…