Текст книги "Тренировочный День 15 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Играли. – сказала Юля Синицына. – сложная девушка. Хороший блок.

– Но? – снова спросил Виктор.

– Мало мобильности. – пожала плечами Синицына. – если угадала с направлением на выпрыжке – то блок идеален. Чуть в сторону и все. Не умеет быстро реагировать на изменение обстановки.

– Она упертая слишком. – добавляет Лиля: – если чего решила, то до конца идет.

– Подтверждаю цифрами. – Синицына заглянула в статистику. – Гущина за матч ставит в среднем пять-шесть чистых блоков. Все – по центру. По краям – ноль. Скорость перемещения вдоль сетки – минимальная. Не успевает.

– Стенка имени Гущиной. – хихикнула Алёна. Маша посмотрела на неё. Алёна подняла руки. – Всё, молчу, молчу!

– Пятая. Зина Колобова. Номер одиннадцатый. Вторая доигровщица. – Сабина положила карточку, но даже не стала заострять внимание. – Рабочая лошадка. Ничем не выделяется, всё делает на четвёрку. Замужем, муж военный, видятся раз в месяц. Угрозы не представляет, но и дыр не оставляет.

– Таких сложнее всего играть. – заметил Виктор. – Не за что зацепиться.

– Верно. – согласилась Сабина. – Но и бояться нечего. Просто работа. И последняя в стартовой шестёрке…

Она положила шестую карточку. Худая девушка с длинной шеей и торчащими ключицами. Большие тёмные глаза, в которых читалась то ли тревога, то ли растерянность.

– Наташа Скворцова. Номер четырнадцатый. Второй центральный блок. Восемнадцать лет. Первый сезон.

– Молодая. – сказала Маша.

– Ребёнок, которого Сухарев бросил в первую лигу. – кивнула Сабина. – Прыгучая, подвижная, потенциал есть. Но сырая. Нервничает на больших матчах, путается в комбинациях, на приёме – катастрофа. В отличие от нашей Железновой, которой тоже восемнадцать, но она у нас «гений новой школы волейбола».

– А чего это сразу я⁈

– Тебя хвалят, дура!

– А… ну тогда… да! Я такая!

– Насколько катастрофа? – спросила Синицына, уже раскрывшая блокнот.

– Двадцать три процента ошибок на приёме.

Синицына подняла глаза от блокнота. Сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.

– Двадцать три?

– Двадцать три.

– Это каждый четвёртый мяч. – Синицына повернулась к Виктору. – Для сравнения. Железнова – четыре процента. Волокитина – шесть. Маслова – одиннадцать.

– А… на этот раз? Хвалят или ругают?

– Тебя – хвалят. Маслову – ругают.

– Эй!

– Чтобы ты понимала, Маслова, что даже ты с твоими одиннадцатью процентами – гений по сравнению со Скворцовой.

Алёна открыла рот. Закрыла. Нахмурилась, пытаясь понять – похвалили её только что или оскорбили.

– Скворцова – ваша точка давления. – подвела итог Сабина. – Подавайте на неё. Каждую подачу – в её зону. Она начнёт нервничать, ошибаться, Сухарев будет вынужден менять. А замена у них – Галя Фоминых, двадцать шесть лет, универсал, которая играет ещё хуже, просто нервничает поменьше.

Сабина собрала карточки в стопку и откинулась назад.

– Резюме. – она загнула пальцы. – «Труд» – это выносливость, дисциплина, один ударный нападающий и железный приём. Тактически – предсказуемы. Тренер – консерватор, не перестраивается по ходу матча. Слабые места: края сетки мимо Гущиной, Скворцова на приёме, зависимость от Дерябиной. Сильные места: Коржова на приёме, Гущина по центру, пятый сет – они не устают. Если дотянут до пятого – вам тяжело будет.

Она замолчала. Посмотрела на Виктора.

– Это всё, что у меня есть. Дальше – ваша работа. – Сабина встала. – Видеомагнитофон включается вот этой кнопкой, перемотка – вот этой. Кассеты оставляю. Папку тоже. Если что – я внизу, в тренерском зале, у нас вечерняя тренировка в семь.

Она пошла к двери. Остановилась.

– И, Волокитина. – обернулась через плечо.

– М?

– Не расслабляйтесь. «Труд» – не Ташкент. Каримовские хотя бы яркие. А эти тебя усыпят, а потом задушат. Серые команды – самые страшные. Они не проигрывают красиво и не выигрывают красиво. Они просто перемалывают.

Дверь за ней закрылась. В комнате повисла тишина. Лампа под потолком моргнула и загудела чуть громче.

Глава 6

Глава 6

Длинный коридор второго этажа, по обе стороны двери с номерами, в конце – закуток с окном. Фикус в кадке – старый, пыльный, с кожистыми тёмными листьями, один из которых пожелтел и держался на честном слове. Журнальный столик, продавленный диванчик, обтянутый бурым кожзамом, два кресла из того же семейства. На столике – стеклянная пепельница размером с блюдце, потрёпанный номер «Огонька» за март и графин с водой, в котором воды оставалось на донышке. На стене – эстамп с видом Москвы-реки в раме под орех, чуть перекошенный влево, будто и он задремал.

Окно выходило во двор. За ним – ноябрьская темень, фонарь на столбе, конус жёлтого света, в котором кружился мокрый снег – не настоящий ещё, ленивый, нерешительный. То ли дождь, то ли снег, то ли ни то ни другое. Москва не могла определиться. Батарея под подоконником грела, от неё тянуло сухим жаром, пахло пылью и горячим металлом.

Было начало первого ночи. Гостиница спала – или делала вид, что спит.

В закутке горел торшер – тусклый, с абажуром в цветочек, дававший ровно столько света, чтобы видеть бумагу и не видеть собственное отражение в тёмном окне. На диванчике, подобрав ноги и привалившись к подлокотнику, сидела Надежда Воронова, одна из «Каримовской Тройки» – в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «Praha 85». Она склонилась над журнальным столиком и задумчиво жевала губу, глядя на чистую страницу общей тетради.

Напротив, в кресле, поджав одну ногу под себя, сидела Юля Синицына из «Стальных Птиц». Очки сдвинуты на лоб. Карандаш за ухом, второй – в пальцах.

– Ну нет. – сказала Юля Синицына: – обед-банкет – плохая рифма. Что обед, что банкет – приемы пищи. Я еще могу понять ужин-нужен. Ну или там «нужен-ужин». Слова разные, потребность и прием пищи. Вместе – потребность в приеме пищи.

– Обед – это повседневность. А банкет – праздник. – отзывается Надежда Воронова: – тоже разные понятия.

– Праздник. Праздник – это когда веселье и свобода. Скажем так – «протестуя против эксплуатации, дискриминации и деградации наша девушка ищет рацио среди кактусов депривации! Вперед через тернии стыда и осуждения шагает Евдокия как танк среди дней рождения!»

– Почему «дней рождения»? – задается вопросом Воронова.

– Потому что каждый день рождения означает год жизни. – терпеливо объясняет ей Юля: – то есть символизирует совершеннолетие Кривотяпкиной. Мне в прошлый раз Волокитина так усы накрутила из-за стиха про комсомол и оргии…

– Хм? А что если так – Евдокия! Тебе не страшно осуждение! Словно дева Революции, без обсуждения ты сорвала одежды… – Надя задумалась: – нет, не годится… одежды – надежды.

– Ассоциация с картиной Делакруа «Свобода на баррикадах» – это сильно. – кивает Юля, двигаясь ближе к столику и беря в руки карандаш: – это правильно. Символизирует. Сейчас… – она откидывается в кресле и декламирует, размахивая карандашом как дирижерской палочкой, —

– Свобода, равенство и братство лежат на смятых простынях,

свобода равенство и братство – кусают губы второпях!

От Евдокии к Марианне лежит прямой как рельсы путь

И сожалений дней, минувших упавшей деве не вернуть!

И прямо в топку, прямо в жерло – бензина надо бы плеснуть!

Чтобы нажать на газ ногою, чтобы вдавить педали в пол,

Чтоб нежной негою ночною назад уже не повернуть! – заканчивает она и замирает с поднятым вверх карандашом. Поворачивается к Надежде Вороновой.

– Неплохо. – кивает та: – но где тут про «ночной скрип двери» и «а Витька дверь ей отворил»?

– Да вот же! – Юля тычет пальцем в тетрадку: – давай вместо «ночной скрип двери» напишем «в свою удачу тихо веря», например?

– Вы чего не спите, кулемы? – раздается голос и две поэтессы – поднимают головы. Над ними стоит Маша Волокитина, в тренировочных красно-синих штанах и белой футболке. Она чешет затылок и зевает. Прикрывается ладошкой. Смотрит на них.

– Так Надя уезжает же завтра в Ташкент с Каримовой. – отзывается Юля Синицына: – а мы домой в Колокамск. Надо стихотворение закончить.

– Муки творчества значит. – кивает Маша: – как там говорят – охота пуще неволи.

– Хочешь тебе вслух прочитаем? – вскидывается Надя Воронова: – сейчас…

– Не, не, не! – отмахивается Маша: – спасибо, но не надо! Ваши стихи… они слишком талантливые! Вот прямо слишком! Не побоюсь этого слова – гениальные! Не стоит их на меня растрачивать, я, пожалуй, пойду… завтра вставать рано.

– Мария Владимировна. – строго глядит на нее Юля: – как вы так можете про нас думать? Нам не жалко. Скажи, Надя?

– Не жалко. – кивает головой Воронова: – ни чуточки. Сейчас я сама и прочту вслух…

– Вы же всех разбудите! Не надо!

– Ну… тогда вы сами прочтите. – Юля протягивает тетрадку капитану команды и та – быстро пробегает ее глазами, уже хочет протянуть обратно, но останавливается. Хмурится. Вчитывается.

– А… когда это вы написали? – осторожно спрашивает она.

– Да вот только что. – отвечает Воронова: – вот как сели за столик, так вдохновение и поперло! Скажи, Юль?

– Точно. – кивает Синицына: – вдохновение стало прибывать. Наверное, это из-за электромагнитных полей. В каждом номере есть холодильник и…

– Какой к черту холодильник! – взмахивает тетрадкой Волокитина: – это что же… получается Дуська к Витьке в номер пошла⁈

– Не пошла, а «прокралась вдоль коридора в свою удачу тихо веря», ну там же написано! – всплескивает руками Воронова: – Маш, ты чего?

– Ах… ты ж сукина ты дочка, Кривотяпкина… – Маша отдает тетрадь обратно Синицыной и выпрямляется: – ты думаешь, что так можно? У нас в команде свои отношения к тем кто углы срезает…

– Правда хорошо написано? – спрашивает Воронова: – вот прямо с душой. И про Французскую Революцию и про жирондизм и Поля Сартра и противостояние НАТО и воинствующему империализму Запада? Меня прямо на слезу прошибает где Юлька вот тут написала о том, что…

– Написано просто гениально. Извините, девчата, мне тут разобраться нужно кое с кем… спокойной ночи…

– И тебе, капитан… – две девушки некоторое время смотрят вслед удаляющейся по коридору Волокитиной. Потом снова склоняются над тетрадкой.

– Думаешь надо переписывать? – задает вопрос одна другой.

– Однозначно. Вот где «пара» ты пишешь – там надо написать «тройка». Кстати! Как раз – Свобода, Равенство и Братство! Три понятия – три человека!

– Хм… ладно. Взыграло сердце капитана и бросилась она на зов?

– Никто никого не звал.

– Это поэтическое допущение.

– На зов. Кров? Коров? Готов? О! Готов! Но Витька был уже готов? Смотри – взыграло сердце капитана и бросилась она на зов, ногой дверь приоткрыла рьяно, но Витька был уже готов! И…

– Неплохо… неплохо… а что такое «приапический»? Может лучше просто «фаллический»? В конце концов это просто…

– Символизм, Воронова! Символизм! Никто не будет писать «сиськи» в высокой литературе! Вон – «от вздохов под фатой у ней – младые перси трепетали…». Или там «и прелести снегов и персей белизну!»

– Как это сиськи могут трепетать? Это ж получается отвисли они до пупа… какие ж они тогда «младые»? Трепетать флаг на ветру может…

– Воронова, поэтическое допущение!

– Ладно… но «приапический»? Это ж не древнегреческая трагедия. «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос!»… почему пурпурными? Пурпурными это получается фиолетовыми… Эос это богиня рассвета, на рассвете холодно. Отморозила пальцы, это понятно. Тут надо Жанну Владимировну вашу звать, чтобы растирала и мазь прописала… так и простудиться недолго…

– Чего это вы на весь коридор кричите? – еще один голос. Девушки поднимают головы.

– А это ты… – говорит Синицына: – Железнова, ступай себе. Ты еще маленькая такие стихи читать…

– Чего это я маленькая⁈ Мне уже восемнадцать лет и… почти месяц! А ну давайте сюда!

– Арина!

– Давайте сюда, я сказала!

– Железнова! Ах ты…

– Вы сами уже старые! А я – молодость! За мною будущее! Что вы за поэтессы такие, даже тетрадку свою в драке отстоять не можете!

– Арина, верни тетрадь, мы работаем!

– Ага, ага… тааак и о чем тут… Дуська к Виктору Борисовичу пошла ночью⁈ И… Мария Владимировна⁈

– Отдай тетрадь, хулиганка малолетняя!

– Я уже взрослая… достаточно взрослая чтобы… а забирайте! Ну Дуська… ну стерва… – некоторое время две поэтессы смотрят вслед убежавшей по коридоре Железновой.

– Ага. – наконец говорит Надя Воронова: – значит и «тройку» вычеркиваем. Квартет?

– А вы, друзья как не ложитесь, все в музыканты не годитесь… – задумчиво произносит Синицына.

– Когда б на то не божья воля – не отдали б тетрадь. Да, были схватки боевые, да говорят еще какие, недаром помнит вся гостиница про то что… не дала?

– Как не дала. Ее у нас отобрали. Быстрая эта Железнова…

– И грубая. Давай я напишу «напилась словно павиан, за словом не пошла в карман, был человек – стал хулиган!»

– Стала.

– Нестыковочка.

– Хм… – и две поэтессы снова склонились над тетрадкой.

– А чего это вы тут делаете⁈ – звучит звонкий голосок.

– Отстань, Лилька, я в печали. – отзывается Юля Синицына: – я рифмы ищу. Надя завтра уезжает.

– Уезжает – провожает! – весело откликается Лиля Бергштейн и легко вспахивает на подлокотник кресла к Синицыной: – вот и рифма! Что пишете? Опять про комсомол?

– Сегодня философский стих выходит. Про то что каждый человек должен обрести свое место в жизни, что у каждого свой путь, своя мораль, своя стезя. Про то, что в мире нет добра и зла, черного и белого. И про комсомол. – говорит Синицына.

– А я думала мы пишем про то, как к вашему тренеру все новые девчонки ночью приходят… – хлопает глазами вторая девушка.

– Это метафора, Воронова, метафора. Смысл не в том, кто к кому пришел, а в…

– … в том кто и кого – того!

– Это метафора, Воронова! Жизнь нас всех того… ты что не понимаешь?

– А ну… дайте-ка почитать… хм. – Лиля чешет затылок: – ничего не понимаю, но стихи хорошие! Вы молодцы! Правда кое-где рифмы нет совсем. Это что, белый стих? А вообще здоровски получилось! Особенно про «персты пурпурные»!

– Это Гомер написал.

– И он тоже молодец!

– Есть рифма к слову «наивная»?

– Коллективная?

– … не, рано пока еще. Четыре человека – пока не коллектив.

– Противная?

– Хм… – Синицына изучает жизнерадостную Лилю и с сожалением качает головой: – не подходит.

– Интуитивная? – предлагает Лиля и начинает загибать пальцы: – портативная, реактивная, инициативная, спортивная и импульсивная!

– А эти точно подходят. – кивает Синицына: – особенно портативная и реактивная. Ты же как ракета, Бергштейн, ты как Фау-2 – летишь куда-то туда, но все равно всем вокруг страшно.

– Девочки! – в коридоре появляется Жанна Владимировна, она в длинном махровом халате: – вы чего горланите на весь коридор? Два часа ночи почти! Режим не нарушайте, потом восстанавливаться трудно будет. Синицына, это тебя в первую очередь касается, с твоей бессонницей. Давайте я вам снотворное выдам… хотя… наверное поздно уже… – Жанна Владимировна зевает во весь рот.

– Надя завтра уезжает. – объясняет Синицына: – а у нас стихотворение не закончено.

– Честно говоря, Юля, твои стихи меня беспокоят. – говорит Жанна Владимировна: – может тебе доктору показаться?

– Юлькины стихи уже по рукам ходят! – гордо заявляет Лиля: – она – талант! Вот, смотрите что она про персты пурпурные написала!

– Это Гомер…

– Хорошие стихи, – рассеянно замечает Жанна, пробежав взглядом по тетради и уже было отворачивается, но потом – присматривается и забирает тетрадь из рук у Лили.

– Вот видите! – подмигивает Лиля девушкам: – ваша поэзия всех трогает! Прямо за душу!

– … это… вы это только что написали? – медленно уточняет Жанна Владимировна.

– Да. – кивает Юля.

– Пойду-ка я спать. Не мое это дело. – решительно заявляет Жанна Владимировна и отдает тетрадь Синицыной: – какое мне дело… они все завтра не выспавшиеся будут. Опять. А я пойду спать. Спокойной ночи девочки. – и она удаляется по коридору. Девушки смотрят ей вслед. Потом все взгляды снова возвращаются к тетради.

– Она груба как обезьяна, и забрала тетрадку рьяно? – предлагает Надя Воронова.

– Ты все еще Железнову пережить не можешь?

– Она реально грубиянка! И потом – мы же старше ее… хоть бы каплю уважения показала…

– А… Жанна Владимировна не к себе пошла… – заметила Лиля, глядя в коридор.

– Бывает. – пожала плечами Синицына: – но хватит про Железнову в самом деле. Ее не исправить. Это компенсация психологическая, потому она и грубиянка.

– Хм. А пять человек – уже коллектив?

– Наверное. Хотя Жанна у нас не игрок команды, она же медик. Вспомогательный персонал. О! Трагедия второстепенных персонажей! Это же как Гильдестерн и Розенкранц!

– Чего?

– Ну… «Привет вам, Гильдестерн и Розенкранц!» «Привет вам Розенкранц и Гильдестерн!» – помнишь⁈ Никто даже не знает кто из них – кто! Кто Гильдестерн а кто Розенкранц! А потом принц Гамлет их еще и подставляет под топор палача! А вы все еще такие «принц Гамлет жертва трагедии!» Вы чего⁈

– Тих, тих, тих… успокойся, Юль… никто так не говорит…

– Офелия о нимфа! Я тебе так скажу, Надя, никто нас не замечает! Никто! Вот ты Лилька например!

– Я?

– … она же – типичная главная героиня! Молодая, наивная, сексуально раскрепощенная, гибкая, да по ней «Кама-Сутру» писать можно!

– Не уверена, что это комплимент, Юль…

– А Жанна Владимировна⁈ Там же целая история! И след от кольца на пальце и тихая грусть в глазах и тургеневская коса через плечо и это ее тихая, но уверенная сила⁈ Или вот – Сашка!

– Саша Изьюрева?

– Да! Саша! А ты и не заметила, Воронова! Саша! А ну стоять! – все оборачиваются и видят тихую девушку, которая стоит у стенки и моргает, замерев в неудобной позе.

– Да я… я попить… воды набрать… – краснеет девушка.

– Пиши, Воронова, пиши! Как там – «в свою удачу тихо веря, прокралась Саша в коридоре…»

– Я… я пойду, пожалуй…

– Понимаешь, Воронова, в истории нет второстепенных персонажей! Есть история!

– Итого – шесть? Или пять? Я сбилась… – жалуется Воронова, загибая пальцы: – но ваш Витька молодец! У нас в деревне был один такой, дед Пахом, после войны почитай он один мужик на все село остался… так село и называется – Пахомовка. Потому что там все на одно лицо и парни и девки. Правда женихов и невест приходится из других сел искать, потому как опасность близкородственного скрещивания. И вообще желательно из другого района, потому как у деда Пахома велосипед был.

– Скучно с вами. – говорит Лиля: – я к Витьке пойду.

– Стоять!

Глава 7

Глава 7

Казанский вокзал. Москва. Ноябрь 1985 года.

Вокзал дышал, как живое существо. Он дышал сотнями ртов, сотнями лёгких, сотнями чемоданов, тюков, авосек и клетчатых сумок «мечта оккупанта», набитых до треска. Он дышал паром из-под вагонов, дымом дешёвых сигарет, перегаром, потом, дорожной пылью, мокрой шерстью и копчёной колбасой. Он дышал так, как дышит огромное, старое, уставшее животное – тяжело, хрипло, не останавливаясь ни на секунду.

Площадь трёх вокзалов – Казанского, Ленинградского и Ярославского – была в эти часы как воронка, втягивавшая в себя полстраны. Ноябрь выдался сырым, зябким, с тем особенным московским холодом, который не морозит, а проедает – лезет под воротник, под полу пальто, заползает в ботинки. Снега ещё не было, но воздух уже пах им – железисто, остро, как пахнет кровь из прикушенной на морозе губы. Небо висело низко, цвета солдатской шинели, и фонари вдоль перрона горели с четырёх часов дня, обведённые рыжими нимбами в сыром тумане.

Здание Казанского – башня с часами, шатровая крыша, арки, кокошники – стояло как пряничный терем, почерневший от копоти и времени. Часы на башне показывали без четверти шесть, и вечерний поток пассажиров уже достиг той критической плотности, когда перестаёшь быть человеком и становишься частицей потока, тебя несёт и крутит, и всё что ты можешь – не потерять чемодан и не споткнуться.

Внутри вокзала – гулкий зал ожидания, высокие потолки с лепниной, которую давно не реставрировали и которая местами осыпалась, обнажая серый бетон под позолотой. Люстры – тяжёлые, пыльные, с половиной перегоревших лампочек – бросали неровный желтоватый свет на ряды деревянных скамей с жёсткими спинками и подлокотниками, отполированными миллионами рук и задов до тёмного, маслянистого блеска. На скамьях сидели, лежали, дремали, ели, читали, кормили грудью, спорили и молча смотрели в пространство люди – так много людей, что казалось, весь Советский Союз одновременно куда-то переезжает.

Пол – каменный, затёртый, в разводах от мокрых подошв. У стен – урны, переполненные до курганного состояния. Газетные киоски «Союзпечать» – два на весь зал – торговали «Правдой», «Известиями», «Советским спортом», журналом «Огонёк», открытками с видами Москвы и мятными леденцами «Взлётные» по семь копеек пачка. Очередь к киоску – человек пять, не больше, газеты в ноябре восемьдесят пятого покупали уже не так охотно, что-то менялось в воздухе, какое-то новое слово витало – «перестройка», – но на вокзале это слово ещё ничего не значило, на вокзале всё было как прежде: суета, усталость, запах и ожидание.

Буфет – отдельная песня. Стойка, обшитая рыжим пластиком, за стойкой – женщина с химической завивкой и в несвежем белом халате. Витрина: бутерброды с засохшим сыром, бутерброды с подсохшей колбасой, яйца вкрутую – серо-зелёные на срезе, – стакан чая четыре копейки, кофе с молоком одиннадцать копеек, сок томатный десять копеек. Кофе был не кофе, а ячменный напиток с привкусом жжёной резины. Чай был именно чаем – горячим, крепким, тёмным, в гранёных стаканах с подстаканниками, единственная честная вещь во всём буфете. Над стойкой – картонная табличка: «Просьба посуду не выносить» и вторая, от руки: «Сахар – на столах».

На столах – алюминиевые сахарницы, липкие, с прилипшими крошками и коричневыми разводами. Горчичницы. Соль в стеклянных солонках, влажная, слежавшаяся. Салфеток не было.

Перрон начинался сразу за тяжёлыми стеклянными дверями, которые не закрывались до конца и впускали в зал ноябрьский сквозняк. Платформы – длинные, бетонные, с навесами, под которыми тянулись вереницы пассажиров, толкавших тележки, волочивших тюки, ведших за руки детей. Голос из репродуктора – женский, гнусавый, усталый – объявлял: «Поезд номер тридцать восемь Москва – Ташкент отправлением в восемнадцать сорок прибывает на четвёртую платформу. Нумерация вагонов – с головы поезда».

У вагона номер семь стоял проводник – дядька с лицом, похожим на печёное яблоко, в мятом кителе и с термосом под мышкой.

– Билеты готовим! – рявкнул он в темноту перрона. – Не толпимся! По одному заходим!

Ноябрьский ветер нёс по платформе обрывок газеты, пустой стаканчик от мороженого и запах креозота от шпал. Вдоль путей горели низкие фонари, и в их свете рельсы блестели как мокрые ножи – два бесконечных лезвия, уходящих на восток, в темноту, в тысячи километров степи, пустыни, гор, в Ташкент, до которого ехать трое суток.

– Ну вот и пришла пора прощаться. – сказала Маша Волокитина, делая шаг вперед и протягивая руку: – это было… интересно.

– По меньшей мере. – хмыкнула Гульнара Каримова, отвечая на рукопожатие: – будете у нас в Ташкенте…

– Ну уж нет, теперь ваш черед. – качает головой Маша: – лучше вы к нам. Приезжайте, покажем город.

– Как получится. – два капитана отпустили руки друг друга и сделали по шагу назад. Один шаг – Маша и один – Гульнара. Они стояли напротив друг друга, с прямыми спинами, расправленными плечами и смотрели друг другу прямо в глаза.

Вокруг продолжалась суета Казанского вокзала, спешили, толкаясь пассажиры с сумками и авоськами, грузчики толкали свои тележки с багажом, пронзительно свистнул в свисток милиционер, взмахнув рукой, проплыла полноватая тетка, продающая пирожки с капустой, картошкой и ливером. А два капитана – стояли и смотрели друг другу в глаза. Ташкентский «Автомобилист» и Колокамские «Стальные Птицы»…

– Капитан, капитан улыбнитесь… – тихонечко напела себе под нос Лиля Бергштейн, глядя на этих двоих: – скажи, Зульфия, а тебе Гуля нравится?

– Что⁈ – стройная девушка с черными косичками и в красно-синем спортивном костюме стремительно покраснела: – ты о чем⁈ Нет конечно! Как тебе такое на ум могло… Бергштейн!

– А мне нравится. И Маша тоже. Они же – капитаны. – серьезно сказала Лиля: – они вроде, как и враги, но и друзья сразу, понимаешь?

– Она… она мне как капитан нравится! А не так как тебе!

– А мне она по-всякому нравится. Гуля – красивая и сильная. И… ну она прикидывается что она злая, а на самом деле добрая. Вот как Аринка.

– Эй! А я-то чего сразу⁈ Лилька! – вскидывается Арина Железнова рядом.

– Аринка тоже добрая. Где-то в глубине души… – говорит Лиля и обнимает ее в ответ. Арина тут же затихает у нее в руках: – она миленькая. Почти как Петра!

– Если и добрая, то где-то очень глубоко… – ворчит Зульфия себе под нос, глядя на то как невысокая либеро обнимает эту Железнову, которая пусть и молодая совсем, но уже рослая – едва ли не на голову ее выше. И агрессивная… уж Зульфия помнит, как от этой «чудо-девочки» ей мяч в бедро прилетел… вот такой синяк остался. Да и милой назвать Железнову язык не поворачивается… все равно как ту же Евдокию «Терминатора» Кривотяпкину милой назвать…

– Ты тоже милая! – утешает ее Лиля: – тебя тоже обнять? Иди сюда!

– Нет! Нет… не надо! Отпустите! Ай! – отбивается Зульфия: – какая… какая ты сильная! И… цепкая!

– Если Лилька кого захотела обнять, то обнимет. Она как медведь. Только маленький. – добродушно гудит Валя Федосеева: – было честью выйти с вами на площадку, «Каримовские басмачи». Вы и в самом деле невероятные. Зуля, Надя и Гуля… только благодаря вам второй сет вытянули.

– Благодарю. – отвечает Гульнара Каримова, прекратив меряться взглядами с Машей и повернувшись к Валя Федосеевой: – ну и нам было приятно сыграть с вами по одну сторону от сетки, Сибирская Валькирия. Не думала сменить команду? В пару к Вороновой…

– Спасибо. Но мне и тут неплохо. – пожимает плечами Валя: – а у вас в команде свои талантливые девчата есть.

– Валю нашу вообще в кино скоро снимать будут! Вот! – высовывается Алена Маслова: – не переманите вы ее!

– А ты, Вазелинчик? – наклоняет голову Гульнара: – не думала? Пока у вас в команде эта непоседа есть… – она кивает в сторону Лили: – ты на площадке только как замена будешь появляться. А у нас я тебя в основной состав включу. У тебя талант… и тебя в этой команде не ценят.

– Так. – сказала Маша: – кажется у вас поезд уже отходит. Ступай-ка ты в вагон, Гуля, от греха подальше. А то с тобой на вокзале всякое может случиться… упадешь еще с перрона.

– Гуля Каримова – почти как Анна Каренина звучит! – прищуривается Алена Маслова: – не выйдет у тебя ничего, змеюка ты подколодная! Я – верная девушка!

– Даже так… – Гульнара Каримова улыбается: – в любом случае рада была сыграть с вами, «птички». До встречи на площадке в следующем году. В этом году вы нас удивили, застали врасплох. Больше такого не повторится. Больше вы нас не выиграете.

– Ой, да хватит из себя стерву корчить, Гулька. – говорит Маша, складывая руки на груди: – у тебя вон, глазки покраснели. Мне тоже будет тебя не хватать.

– Да ну тебя, Волокитина… – Каримова делает шаг вперед и неожиданно – обнимает Виктора, который стоит тут же: – спасибо, Вить.

– Да не за что… – улыбается он, отвечая на объятия: – твоя «тройка» это и правда чудо. Верно Валя говорит – вы нам второй сет вытянули. Если бы не вы, ничего бы не вышло. Так что это общая победа.

– А ты… – она слегка отстраняется от него, продолжая удерживать в объятиях и глядя прямо в глаза: – не надумал команду сменить? Я могу уговорить руководство на смену главного тренера. Условия точно лучше будут чем у вас в провинции, у нас все же столица республики, а не областная команда.

– Спасибо, что стараешься, Гуля. – кивает он головой: – я это ценю. Если останусь без работы – обязательно обращусь.

– Тск. Скучные вы. – она разрывает объятья: – Надька! Зульфия! Чего встали! Билеты приготовьте! Заходим! Вещи положите под нижнюю полку…

* * *

– Жаль что так быстро… – говорит Надежда Воронова и сжимает тетрадку в руке. Обычная тетрадка, общая в клеточку.

– Жаль. – эхом отзывается Юля Синицына.

– Но… я писать письма буду. Теперь у меня твой адрес есть. Это… это возможно! Как будто мы рядом, как будто пишем вместе… а еще у меня отпуск в декабре. Я могу приехать… ну или ты к нам в Ташкент. У меня квартира двухкомнатная, приезжай в гости. Будем чай в чайхане пить и стихи вместе писать…

– В декабре?

– Ага. Но у нас не холодно… не так как в Сибири. А стихи у нас хорошие вышли. Всем понравились.

– Да. – кивает Юля Синицына, смотрит на свою собеседницу и как будто запинается, сглатывает. Прячет руки за спину.

– … ты… это. – говорит она наконец: – береги там себя. У вас там опасно. Жарко. Пищевое отравление можно получить. Или там солнечный удар. Панамку носи и воды больше пей…

– … эээ.

– Жарко у вас там.

– Ладно. Буду носить. Вот! – Надя протягивает Юле тетрадку: – я набросала! Раньше… ну мысли! Посмотри… можешь свои написать.

* * *

– Лиля! – Зульфия нерешительно тянет либеро за рукав: – а Лиль?

– А? – та поворачивается к ней и ее смеющиеся глаза, и широкая улыбка на секунду ошеломляют Зульфию, заставляют моргнуть и сделать шаг назад. Лили как всегда слишком много здесь и сейчас.

– Лиль… а ты… стихи вашей Юли и нашей Нади видела? – осторожно задает вопрос Зульфия: – то, что они ночью написали?

– Только часть! – признаеться Лиля, энергично помотав головой: – они там всю ночь сидели! А я заснула!

– А… – Зульфия сглотнула: – а… скажи, это правда? Ну, то что там написано?

– Совершенная правда! – кивает девушка, подпрыгивая на месте: – правдейшая истина все! Я там кое-какие моменты про съезд КПСС и основы диалектики не понимаю, но Юлька вранье не напишет! Знаешь какая она умная? Она если захочет, то умней чем все остальные, но только не хочет она. У нее перерыв.

– Да нет… – морщится Зульфия: – я не про съезд КПСС и не про диалектику… я про то, что ночью… ну то что они там написали – это правда⁈

– Как есть правда! – снова кивает Лиля: – про «ночь, улица, фонарь, аптека…»! Там же внизу и фонарь есть и аптека и улица!

– Ну-ка… – в разговор встревает Алена Маслова: – Зуля, да ты нашла кого спрашивать, Лилька блаженная, она ж тебя не понимает! Давай я тебе все расскажу!

– А… хорошо.

– Но не просто так. – Алена прищуривается: – баш на баш! Давай! Я тебе про правду в стихах наших поэтесс, а ты мне тоже тайну расскажешь…

– Нет у меня никакой тайны! – защищается Зульфия, поднимая руки вверх.

– … угу. – Алена оглядывается по сторонам, делает шаг вперед и ее горячее дыхание обжигает ухо девушки: – а то что ты с тренером мужской команды встречаешься – правда⁈

– Эээ… – Зульфия поспешно отстраняется: – нет! Неправда! Мы с Тимуром… просто друзья! Ты от кого такое услышала⁈ От Надьки⁈