Текст книги "Обреченный убивать"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Что ты делаешь!? – всполошился бандит. – Ты ведь обещал меня помиловать!

– Я пошутил… – устало бросил я и нажал на собачку.

Пуля вошла точно в лоб…

Я сидел в тени и жевал, словно сытая корова, – тягуче-медленно, размеренно и беспрерывно. Благо безвременно усопшие не без моей помощи наркоизвозчики оставили запасы воды и пищи в девственной неприкосновенности. Я сидел, наслаждался великолепным видом на пустыню и думал.

Впрочем, меня занимала и волновала только одна мысль: как же все-таки не загреметь раньше времени к праотцам? В том, что меня достанут, если захотят, из-под земли, я ни капельки не сомневался. А что во всей этой паскудной истории замешаны большезвездные погоны – и подавно.

Да, великий мастер планировал операцию с переброской наркоты по воздуху: идут учения и кому может показаться подозрительным военный вертолет, летящий вглубь страны? Что этому сукину сыну несколько трупов?

Человеческий мусор, издержки производства; зато денежек-то, денежек сколько можно получить за афганскую отраву…

Теперь я понял, почему спецназовцы группы захвата практически прекратили поиски – им было приказано сделать коридор. К моему глубокому сожалению, по нему, благодаря дурацкому упрямству (ну что мне стоило откликнуться на призыв вертолетного болтунчика?!), пошел именно я.

А ведь тогда еще, судя по всему, на маршруте был не только я один. В конечном итоге (очень сильно на это надеюсь) этому высокопоставленному стервецу один хрен, кто должен был дойти до контрольного пункта.

Главное заключалось в маяке. Ведь, по идее, только при его включении должен был прилететь "мусоршмитт", в котором находились лишь врач и безоружные медбратья. У охранения контрольного пункта, во избежание его преждевременного рассекречивания "противником", не было даже обычной армейской рации.

Ничего не скажешь, все задумано толково. Даже запасной маяк доставили – не ровен час, один испортится… вместе с хозяином. Ведь радиокрик о помощи непременно обязан был прозвучать в эфире.

Но никто никогда и ни в коем случае не должен даже догадываться о наличии второй радиоигрушки, издающей совершенно секретные позывные, известные очень ограниченному кругу лиц. Для кое-кого это было бы равносильно смертному приговору…

Размалывая отобранный у бандита маяк едва не в порошок и закапывая остатки поглубже, я пытался представить, какую версию придумали бы особисты (будь все по плану таинственного наркошефа в погонах), найдя кучу трупов вместе со мной. Думаю, что с высокой подсказки – самую нетривиальную…

Немного подсуетившись в постановке сцены, которую должны были увидеть те, кого это интересовало больше всего, я опрокинул для храбрости наркомовский стаканчик, засунул за пазуху свой новый талисман – выручивший меня камень – и, мысленно помолясь о спасении своей бесталанной жизни, включил радиомаяк.

Киллер

Грохот… Его рождал окружающий меня мрак, и мне казалось, что мои мозги высохли, а в пустой черепной коробке перекатывалась крупная галька.

Где я? Что со мной? Может, это и есть ад?

Тогда почему я, как мне кажется, лечу – цепко удерживающее меня грохочущее и ревущее нечто явно перемещается в пространстве, то и дело проваливаясь в воздушные ямы.

И тут приходит испуг, постепенно перерастающий в ужас.

Я вою, как дикий зверь, пытаюсь царапать ногтями окружающие меня стены, стучу в них кулаками, пинаю ногами…

Свет. Он возник из ниоткуда и буквально пригвоздил меня к полу.

Не в силах сказать ни слова, я протягиваю к нему руки и беззвучно плачу.

– Ты че, мужик? – раздается вдруг чей-то грубый голос (кстати, вполне земной), вмиг разрушая мои иллюзии. – Че стучишь, спрашиваю? Ежля приспичило в сортир, то потерпи. Скоро будем на месте…

С этими словами узкая вертикальная полоска света исчезает, а я облегченно вздыхаю – жив, черт возьми, жив!

И несет меня невесть куда не посланец вечности, а обычный армейский вертолет. И лежу я не в суме Вельзевула, а на мелкой гофре железного пола, прикованный за руку к скамье.

Но как случилось, что я вместо тюремной покойницкой оказался под облаками?

Мои мысли в смятении. Обрывочные воспоминания возникают перед внутренним взором, как быстро изменяющая очертания мозаика из разноцветных стеклышек в калейдоскопе.

Свет лампочки в коридоре…

Удар в спину… сильное жжение…

Снова свет – очень близко, яркий, пронизывающий мозг…

Грохот… чей-то смех, напоминающий отдаленные раскаты грома…

И – тьма, всосавшая меня, как расплавленная смола зазевавшуюся муху.

– Давай лапки, мужик. Пора дышать свежим воздухом. Ты там, случаем, не того, а? Га-га… – Смеясь, широкоплечий здоровяк с простодушным лицом и румянцем на всю щеку снял наручники и помог мне спрыгнуть на землю. – Покеда…

Он добродушно хлопнул меня по спине и забрался внутрь вертолета.

Взревели винты, я и два встретивших нас парня в камуфлированных костюмах поторопились отбежать подальше от воздушной стрекозы; взмыв круто вверх, она вскоре исчезла за облаками. – Идем, – коротко бросил один из них, – держись за мной.

И вразвалку пошагал к виднеющемуся неподалеку длинному приземистому зданию, похожему на свежепобеленный склад.

Второй молча пошел рядом со мной.

Было в этих парнях нечто странное, до сих пор мною не виданное, особенно в тюрьме. А что длинное здание было чем-то наподобие именно такого казенного заведения, говорили массивные решетки на крохотных оконцах и несколько рядов колючей проволоки, преграждающей дорогу в глубь жилого массива, притаившегося под кронами настоящего девственного леса.

Весь облик моих конвоиров дышал уверенностью и звериной силой, а походка – упругая, раскрепощенная, требующая минимум усилий и энергии – напомнила мне годы занятий кунфу. Они почти не обращали на меня внимания, будто я был пустым местом, а не особо опасным заключенным, смертником.

Мы прошли КПП и, сопровождаемые лаем огромных псов неизвестной мне породы, направились к трехэтажному зданию с узкими окнами-бойницами.

Это угрюмое строение, сложенное из темно-красного кирпича, было, пожалуй, единственным, так сказать, высотным; остальные представляли собой веселой раскраски одноэтажные коттеджи с живыми изгородями и цветочными клумбами.

Когда массивная железная дверь с мягким всхлипом, будто дверца какой-нибудь импортной тачки, отсекла от меня гулкий сводчатый коридор, я невольно ахнул.

Моему взору предстала удивительно уютная, светлая комната, оклеенная свежими импортными обоями. Она была точь-в-точь как одноместный гостиничный номер, может, немного попросторнее: деревянная полированная кровать, тумбочка, стол, два стула, платьевой шкаф, на полу – туркменский коврик, занавески, небольшой книжный шкаф с пустыми полками.

В туалетной комнате, кроме унитаза, стояла эмалированная чугунная ванна, и когда я открыл кран, то, к моему чрезвычайному удивлению, оттуда с недовольным ворчанием хлынула горячая вода.

Я был просто ошарашен. Еще бы – идти на расстрел, а очутиться в давно забытом, непередаваемо желанном мире, тюремные сны о котором надолго выбивали меня из привычной колеи ожесточенности и мизантропии.

Что это – снова сон?

Нет, не похоже. Чересчур много реалий, не говоря уже о том, что в углу комнаты я заметил зловеще посверкивающий глаз портативной телекамеры – ее даже не потрудились замаскировать. А узкие окнабойницы пересекал сверху донизу толстенный железный прут; между ним и стеной могла пролезть разве что кошка.

Итак, я все-таки в тюрьме. Весьма комфортабельной, совершенно не похожей на предназначенную для смертников каталажку.

Зачем?! Черт возьми, зачем я здесь?! Что все это значит?!

Ответ последовал незамедлительно, но совсем не тот, который я ждал: тихо отворилась дверь, и угрюмого вида тип в довольно опрятной одежде – сером, похожем на униформу костюме без подкладки и голубой рубахе – вкатил тележку с судками.

Зыркнув на меня исподлобья, он толчком послал ее ко мне и молча вышел. Дверь закрылась.

В судках был обед. Мой желудок, привыкший к тюремной баланде, даже заурчал, когда я снял с судков крышки.

Сельдь с луком, украинский борщ с мясом, две восхитительно сочные котлеты с картофельным пюре, компот, свежий хлеб и воздушная плюшка – все с пылу с жару (конечно, за исключением закуски и ледяного компота), по-домашнему приготовленное и украшенное зеленью.

Если честно, я не стал думать и гадать, к чему все эти кулинарные излишества, а сразу набросился на еду, как долго постившийся каннибал на зазевавшуюся жертву…

Минуло десять дней моего невероятного по тюремным меркам времяпрепровождения. Все, чем я занимался, – так это ел от пуза, спал, сколько душа желает, плескался в ванной и читал газеты, которые доставлял тот же мрачный, неразговорчивый тип.

За эти дни от него я услышал всего лишь пять или шесть ничего не значащих фраз. Не более. Впрочем, он был мне совершенно безразличен – наверное, как и я ему, – а расспрашивать его о чем-либо, и в особенности о нашей необычной тюрьме, не имело смысла.

Придет время, и тот, по чьему приказу притащили меня сюда, сам все расскажет и прояснит ситуацию.

Наконец час пробил.

В понедельник, сразу после завтрака, меня отвели в санчасть. Молчаливый врач (похоже, здесь всем сотрудникам прижигали участок мозга, отвечающий за речь), длиннолицый субъект лет пятидесяти, с прозрачными до леденящей пустоты голубыми глазами, осматривал меня с таким рвением, будто я по меньшей мере должен был вскорости отправиться не на кладбище, а в дальний космос.

После осмотра и рентгена я был доставлен к какому-то высокому начальнику, судя по просторной, застеленной коврами приемной, модерновой офисной мебели и доброму десятку телефонных аппаратов, которыми дирижировал подтянутый юноша с квадратным подбородком, одетый, несмотря на жару, в безупречно отутюженный костюм, голубую рубашку и удачно подобранный галстук темных тонов.

Ждать пришлось недолго. Повинуясь красноречивому жесту молчаливого секретаря, два моих конвоира достаточно вежливо, но без лишних церемоний, втолкнули меня в светлый обширный кабинет, несмотря на казенную мебель, уютный и (будь я добрый знакомый хозяина) располагающий к дружеской беседе за чашкой кофе, аромат которого приятно взволновал мое обоняние, едва я переступил порог. – Вы свободны.

Высокий, но крепко сбитый мужчина произнес эти два слова достаточно тихо, однако из-за привычки командовать они прозвучали как щелчок кнута.

Конвоиры испарились так быстро и беззвучно, будто их прибрала нечистая сила. – Садитесь.

Мужчина указал на кресло возле журнального столика, на котором стоял кофейник, чашки и вазочка с конфетами и печеньем.

– Наливайте, не стесняйтесь. Смею уверить, кофе отменный.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я, сел, но кофе наливать не спешил – ждал, спокойно глядя в жесткие, колючие глаза хозяина кабинета.

Внимательно осмотрев меня с ног до головы, он удовлетворенно кивнул и уселся в другое кресло.

– Для вас я, в общем, гражданин начальник. По вполне понятным причинам. Но я очень не люблю этих слов, а потому сегодня и именно здесь, – подчеркнул он с нажимом, – зовите меня Вилен Максимович.

Я промолчал. Уж коль тут в почете немногословие, то я тем более никогда не отличался словесным поносом. – Однако, для смертника вы неплохо держитесь, Карасев.

Подобие улыбки на мгновение осветило строгие, будто высеченные из камня черты лица хозяина кабинета, и тут же спряталось в плотно сомкнутых губах.

– Мне это нравится. Надеюсь, у нас вы приживетесь достаточно безболезненно.

– Извините, но я пока ничего не понял, – решился я наконец прояснить ситуацию. – Кто вы и зачем я вам нужен?

– Резонный вопрос. – Он достал из папки какие-то бумаги. – Первую его часть мы опустим – вам это не суть важно, да и знать незачем, – а вот что касается второй… – Его черные глаза стали мрачными, как грозовая ночь. – Вы будете участвовать в спаррингах на ринге с нашими воспитанниками. Здоровье у вас отменное, возраст подходящий, силы не занимать, ну а прошлое… в самый раз.

– Короче говоря, вы предлагаете мне стать живым мешком, чтобы цедить мою жизнь по капле до самого скончания. – Я произнес эти слова спокойно, но внутри у меня все забурлило от проснувшейся ярости. – Я не согласен. Я приговорен к высшей мере и по нашим законам имею полное право на быструю смерть.

– Вы уже мертвы, Карасев, – с иронией в голосе сказал он и протянул мне машинописный листок с подписями и печатью. – Здесь заключение о вашей кончине с указанием места захоронения. – Да, если верить тому, что здесь написано, то меня уже нет.

Прочитав фразу "Приговор приведен в исполнение", я с омерзением бросил бумаженцию на столик.

– Но мне на эти штучки наплевать. Никто не заставит меня быть гладиатором.

– Гладиатором? Прямо в яблочко, Карасев. Только это название давно устарело. Еще со времен ЧК. У нас такие люди, как вы, называются по-иному.

– Называйте их, как хотите, но меня среди них вам пристроить не удастся.

– Нет, положительно вы мне симпатичны, Карасев. У вас есть все, что здесь нужно: характер, воля, умное упрямство… Ну, ладно, оставим эмоции. Я буду предельно конкретен. Поскольку в списках живых вы уже не числитесь, то большего выбора я вам предложить не могу. Один вариант мы уже обсудили. И он вас не устроил. Есть еще и второй… смею вас уверить – абсолютно дерьмовый. На вашем месте, я бы выбрал первый. Понимаете, Карасев, моей вины в том, что вы попали именно к нам, нет, и я всего лишь выполняю свои служебные обязанности. Мы – мужчины и будем смотреть правде в глаза: вы получаете великолепный шанс продлить себе жизнь.

– Зачем? Мне она в тягость.

– Вы редкий экземпляр, Карасев. А потому мне не хочется на нашем разговоре ставить точку. Конечно же вам понятно, что я сейчас могу принять и другое решение. Если вы и дальше будете упорствовать в своем стремлении с легкостью быстро и безболезненно попасть в мир иной, то я вам скажу, что такую милость нужно заслужить. Нет, не у власть имущих, а у кое-кого другого, повыше рангом.

– Что такое "второй вариант"?

– Я мог бы о нем и не говорить. Это служебная тайна, которую знают очень немногие. Даже я не принадлежу к их числу, но такая уж у меня профессия – знать все и даже больше, чем все. Если я сейчас вот на этой бумаге напишу "Непригоден", то вы попадете в специальное медицинское подразделение. Чем они занимаются, говорить не будем. Но вы будете там гнить, что называется, до последнего вздоха, годами. Мучительно, страшно и недостойно такого крепкого парня, как вы. Живого материала у них мало, так что все, что им попадается, используется на полную катушку. А может, вам нравится, когда из-под вас молоденькая медсестра достает судно? – Нет!

Этот возглас вырвался у меня совершенно непроизвольно – картина, нарисованная этим пожирателем человеческих душ, была и впрямь впечатляющей.

– Я так и думал. Поразмышляйте до завтра, что лучше: иметь великолепные, почти гражданские условия с хорошим питанием, полноценным отдыхом и даже тренировками, или днями лежать привязанным к кушетке с банкой физраствора над головой. Скажу больше – у нас вы имеете шанс прожить долго, практически до старости. Вы уже знакомы с тем человеком, который доставляет вам пищу? Вот он один из таких. Но за это нужно побороться. Идите.

Я вышел из кабинета как сомнамбула. Разговор с Виленом Максимовичем (впрочем, я сильно сомневался, что это его настоящее имя) погрузил меня в состояние заторможенности и бессильного отчаяния.

Получается так, что я не волен без спецразрешения даже умереть. Может, броситься на колючку? – подумал я, проходя мимо проволочного заграждения. Судя по изоляторам, она под напряжением.

Но тут я увидел, как заметивший мой взгляд конвоир скептически ухмыльнулся. Значит, с этой колючкой что-то не то, нужно будет разобраться.

Сторожевые псы, хотя мы и проходили совсем близко от них, уже на меня не лаяли. Они только смотрели – настороженно, угрюмо и кровожадно…

Волкодав

Вся моя прошлая жизнь (а теперешняя – точно!) – дерьмо в конфетной обертке. Я обладаю удивительной способностью попадать в самые немыслимые, так называемые нестандартные, ситуации.

Наверное, это моя "везучесть" прицепилась ко мне еще в материнской утробе, когда погиб отец (ах, как хотелось в детстве, да и сейчас хочется, вымолвить это слово в конкретный адрес!). Погиб совершенно глупо (хотя, что я болтаю – глупых смертей не бывает, они запрограммированы, вложены, как патрон в барабан револьвера в "русской рулетке"), на рыбалке, в окружении друзей и приятелей, конечно же, пьяных в стельку – а кто может вспомнить, чтобы когда-нибудь рыбалка прошла всухую? – утонул в пяти метрах от берега. Надо же – прекрасный пловец, железобетонный мужик с бычьей силой, не обиженный ни умом, ни способностями…

А что касается матери… Для меня эта тема просто запретная. Я никогда не смогу себе простить тех слез, которые мать пролила в мои школьные годы.

Занимался я великолепно, в основном брал за счет памяти (уроков я не учил никогда), но вот поведение…

Ладно, что было, то прошло… Могу только сказать, что меня выгоняли из школы раз десять.

Наверное, и эти мои, с позволения сказать, шалости добавили немалую лепту в ту внезапную, как удар грома среди ясного дня, болезнь, которая сожгла за два месяца статную цветущую женщину, превратив ее…

Нет! Не хочу, не желаю это вспоминать!

Дальше – с четырнадцати и до двадцати лет – моим воспитанием занималась бездетная тетушка, золотая душа, мягкая, словно воск, и щедрая, как фея. Ее я похоронил уже будучи в армии, на срочной службе в десантных войсках.

На этом моя лично-семейная жизнь и закончилась. Я остался один, как перст.

Поэтому, когда на горизонте показался дембель, я не колебался в выборе профессии, практически без экзаменов поступив в воздушно-десантное училище (уже тогда у меня были две боевые награды; за что? как говорится, о чем базар…).

Окончил училище я, как ни странно, с отличием. И, ясное дело, имел право выбора места службы при распределении.

Но тут опять сказал свое слово мой ненасытный демон, искатель приключений на заднее место. Вместо того чтобы весной наслаждаться цветущими яблоневыми садами родной Украины, я по доброте душевной уступил клевое местечко приятелю, у которого там была зазноба (как потом оказалось, самая обычная дешевка; таких везде хоть пруд пруди), а сам попылил проявлять геройство в завшивленных кишлаках Афгана…

Так предавался я горестным размышлениям и воспоминаниям, валяясь на скрипучей кровати в офицерской гостинице военного городка, где размещался штаб армии. Меня терзали расспросами о событиях на контрольном пункте уже две недели.

Я до того озверел от постных физиономий особистов и их вкрадчивых речей, что на последнем допросе, взорвавшись, высказал наболевшее в народно-доступной манере.

Надеюсь, запись моего "выступления" с магнитной ленты диктофона стерли…

А, звонит телефон. Вернее – зудит, как гнус.

Эти телефонные аппараты нам поставляет Китай; похоже, по принципу "на тебе Боже, что нам негоже": спустя месяц после установки они постепенно теряют голос, а затем, в положении покоя, начинают пищать, словно только что вылупившиеся цыплята.

– Что? Кто? Да, черт возьми, капитан Левада! Куда? Громче нельзя? – ору в трубку и добавляю – уже тише: – Пачкун сопливый…

Это я в адрес одного из штабных адъютантов, приставленных к моей персоне кем-то из армейской элиты. Под его неусыпным надзором я мыкаюсь по всем кругам военно-чиновничьего ада.

– Говори громче, не слышу! – надрываюсь в микрофон. – Вот теперь понял. Уже иду. Через пять минут? Что я тебе, электровеник?

Как же – "через пять минут чтобы был…". Буду, куда я денусь. Можно подумать, что меня там ждут, как невеста жениха в первую брачную ночь.

В армии главное правило – спеши помаленьку. Сейчас схожу кое-куда, чтобы потом перед светлым начальственным взором не исполнять танец в два прихлопа, три притопа, пытаясь удержать опустившуюся ниже пояса душу…

Кабинет, куда я попал, так себе, из разряда очень даже средних. Такое впечатление, что он долго был закрыт, и только сегодня сняли печать с двери, но поленились провести влажную уборку и открыть форточки.

В кабинете пахло пылью, съеденными молью коврами и чем-то еще, совершенно неуловимым и не поддающимся идентификации. Видимо, это дух бывшего хозяина кабинета – так обычно пахнет квартира, откуда съехали жильцы.

Наверное, нельзя вместе с мебелью увезти и тайного хранителя семьи – домового. Потому еще долгое время он скитается по опустевшим комнатам, горестно вздыхая по ночам и бережно храня аромат (а чаще – вонь) бывших хозяев, чтобы в один прекрасный день навсегда уйти в мир теней, если, конечно, ему не придутся по нутру новые постояльцы.

– Неплохо бы проветрить… Как вы считаете, а?

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Ну-ну, не нужно показного рвения. Оно к лицу лишь молокососу с двумя маленькими звездочками на погонах, а не псу войны, у которого вся грудь в медалях и орденах. Садитесь…

Он вошел в кабинет тихо, как привидение. Или как ходят суперасы спецназа – даже воздух не шевелится.

А вот по поводу "пса войны" все ясно – мое досье он выучил наизусть (зачем? – вот вопрос), а потому разводить лишние трали-вали не намерен. Конкретный мужик. Я сам такой и таких уважаю.

Конечно же, я узнал его сразу. Это был тот самый офицер, который, восседая в кресле Бати, руководил подготовкой к последнему моему заданию.

Только сегодня он еще более засушен, чем тогда, а в его страшных глазах вурдалака то вспыхивают, то затухают опасные искры глубоко скрытого раздражения или (что для меня еще хуже) гнева. – Итак, вы тот герой, который уложил бандитов на контрольном пункте…

По-моему, в голосе полковника прозвучала злая ирония; а может, мне просто почудилось – после "прокачки" в особом отделе не то может показаться.

– Что об этом говорить, дело плевое… – "скромненько" отвечаю я и смущенно опускаю глаза – шарю под стеснительного и недалекого служаку.

– Ну почему же, говорить есть о чем, – не принимает мою "подачу" полковник; он открывает крохотную записную книжку – "освежитель памяти"; у меня есть точно такая, куда я записываю свои долги – и изрекает, поглядывая на исписанные убористым почерком листочки: – Капитан Левада Максим Северинович… воин-интернационалист… награды… знание языков – английский, восточные языки… немецкий со словарем… Неплохо. Очень даже неплохо. Способности гораздо выше средних – и всего лишь офицер-диверсант.

– Я не самолюбив.

– Ваше самолюбие меня не интересует, – бросает он излишне жестко. – Просто у меня претензии к строевому отделу, который совершенно запустил работу с кадрами. Офицер с таким послужным списком – и обретается где-то у черта на куличках, используя свой потенциал на треть, не больше. Да это уже не служебное упущение – преступление!

Мне его праведный гнев на армейских чиновников не нравится все больше и больше. Если так пойдет и дальше, то через пять минут я выйду из этого, взятого полковником напрокат (не странно ли?), кабинета штабной крысой.

Меня даже передернуло – избави Бог!

– Товарищ полковник! – Я довольно бесцеремонно вклиниваюсь в его излишне экзальтированное выступление. – Спасибо за незаслуженно высокую оценку моих способностей, но, смею вам доложить, мне самое место в нашем разведбате. – И продолжаю, уже не опуская глаз перед его беспощадно-змеиным взглядом: – Не думаю, что смогу быть более полезен армии в другом месте.

Все, хватит ходить вокруг до около. Надоело. Ты мне нравишься, полковник, потому мысленно я тебя и не посылаю на хрен. Говори по существу, не темни и не делай из меня дурачка.

– Не сможешь быть полезным… – повторяет мои слова полковник и, постепенно наливаясь желчью, резко переходит на "ты". – А если так, то скажи – только без уверток, у тебя это последний шанс! – куда ты девал второй радиомаяк?

Последние слова он произнес совсем тихо.

Вот оно и произошло. Влип я по самое некуда. От полковника не отвертишься – это не особисты, которые действовали по принципу "пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что".

Он знает. Он все знает, змей подколодный. Он мое нутро как под микроскопом видит. А что, если я, по своей тупости (но что было делать, моб твою ять!), сорвал какую-нибудь особо секретную операцию армейской разведки?!

От этой, такой простой, как выеденное яйцо, мысли мне едва не стало дурно – ну почему, почему я раньше не догадался?!

Если это так, тогда хана. Не посмотрят ни на мои ордена, ни на преданность общему делу. Думаю, что даже до тюрьмы дело не дойдет – с такой информацией, как у меня, и бессловесную тварь живой никто не рискнет отпустить.

Сдаюсь, полковник. На твою милость сдаюсь.

Я же свой, в доску свой! Ну не допустишь же ты, чтобы с коллеги – а ты ведь наш, бывший диверсант, отметины на шкуре не спрячешь – кожу живьем содрали.

Пощади, братишка!

– Разломал на кусочки и зарыл в разных местах, – отвечаю честно, глядя прямо ему в глаза. – Так бы давно…

Черты его жестокого худощавого лица расслабились, а лицо из желтовато-серого стало несколько бледным, но вполне нормальным по цвету.

– Почему особистам ничего не сказал?

– Как-то не сообразил, что эта информация может быть для них интересной… – осторожно отвечаю я, стараясь не переборщить. – Наверное, ошибался, но с кем не бывает…

– Ошибался. Но теперь поздно что-либо исправлять, – резко пресекает полковник мои весьма прозрачные намеки. – Ты с ними не говорил?

Опять тот же змеиный взгляд, гипнотический и беспощадный.

А вот это уже дудки. Всему есть предел. Признание, что мне известно, для чего бандиты ждали вертолет, у меня не вырвешь и под пыткой. Не такой уж я придурок, как кажусь с виду.

– К сожалению, не успел, – опять делаю честные глаза. – Все произошло настолько быстро, что просто не было времени подумать о чем-либо ином, кроме спасения собственной жизни. В другой обстановке я бы, конечно, оставил кого-нибудь из них для "беседы".

– Возможно, возможно… – роняет он, не отводя взгляда от моего лица. – Жаль…

Чего жаль? Что я не раскололся до конца? Или жаль подписывать мне смертный приговор? – Резонно… – продолжает полковник, видимо отвечая своим мыслям.

Его взгляд смягчается, жгучий, как лед на голое темечко, блеск в глазах постепенно тухнет, и передо мною неожиданно появляется обычный человек, только в погонах – немного уставший от житейской суеты, несколько замкнутый ветеран разведки, каких хоть пруд пруди в штабах армейских спецподразделений, где они досиживают до пенсионного возраста. – Но, однако, ты, капитан, жох. Хитрец…

Он как-то неловко, будто с непривычки, улыбается.

И тут же опять прячется в свою раковину холодного жестокого спокойствия и непроницаемости; без нее в разведке человеку его чина просто нечего делать – сожрут с потрохами и, в лучшем случае, отправят на заслуженный отдых с пенсией, на которую выжить можно, но нормально жить – нельзя.

А в худшем… есть такие места для споткнувшихся на тернистой стезе шпионажа и диверсий, что лучше на ночь глядя не вспоминать… и я мысленно крещусь.

Глядя на произошедшую метаморфозу, я внутренне собираюсь и, ругая себя последними словами за временную потерю бдительности, опять принимаю вид достаточно неглупого, но и не звездосшибающего служаки, лелеющего лишь одну ничтожную мыслишку: как бы где не оступиться, чтобы в конце военной карьеры стать командиром батальона и почить на лаврах.

– И что ты подумал, когда нашел радиомаяк? – спрашивает полковник без особого энтузиазма, будто этот вопрос не представляет никакого интереса.

Как же, так я и поверил. В нем-то и заключается вся соль нашего рандеву. И от того, как я отвечу, зависит не только моя дальнейшая судьба, но и существенное прилагательное к ней – продолжительность жизни.

– Не люблю подставлять кого бы то ни было, – рублю словно по писаному, изображая на лице отчаянную сверхпорядочность.

– Не понял… – удивляется полковник; я радуюсь – удивляется совершенно искренне. – Каким образом?

– Да очень просто, товарищ полковник. – С широкой простецкой улыбкой начинаю торопливо объяснять: – Я так понял, что маячок того… ну, в общем, понятно…

– Кому как, а мне не очень. – Чего там не понять?

Теперь уже удивляюсь я, будто забыл, что в те времена, когда он тянул лямку ротного в спецназе, порядки в армии были несколько иными.

– Кто-то слямзил со склада и толкнул чурк… извините, товарищ полковник, – этим восточным людям по сходной цене. Дело в общем-то плевое, ничтожное – какие-то жалкие гроши, – но того, кто не смог совладать с извечным человеческим инстинктом хапать все, что плохо лежит, ждут большие неприятности. Да пусть его; такого добра на складах – завались, причем настолько скверного качества, что, по-моему, все равно: сдать его в металлолом оптом за бесценок или продать чуть дороже в розницу. Государству все равно, а кому-нибудь из наших ребят радость – будет на что выпить. Все это, товарищ полковник, называется укреплением боевого духа личного состава.

– А ты, оказывается, философ, – мечет он молнии недоверия из острого прищура. – Вот только философия твоя с душком. Тебе не кажется?

– Не кажется, товарищ полковник, – чувствую, что начинаю злиться, притом по-настоящему. – Она у меня осталась со времен Афгана, когда нас посылали в самое пекло. Чтобы таскать каштаны из огня тем, кто штаны в канцеляриях укрепрайонов тер да барахло контейнерами в Союз слал.

– Ну-ну, не заводись… – с тайным удовлетворением останавливает меня полковник. – Сейчас не про то разговор. А вот радиомаяк… гм… тут, пожалуй, ты прав. Но доложить обязан был!

– Виноват, товарищ полковник! Больше не повторится, – вскакиваю, грудь колесом, в глазах полыхает служебное рвение.

– Сядь… – морщится он, и в уголках его узких твердых губ опять начинает прорастать подозрение.

Я тревожусь: не переиграл ли? Но тут же успокаиваюсь – похоже, моя версия ему очень даже по душе.

Я забросил крючок с самой что ни есть ординарной наживкой, и он (?!) клюнул. Для боевого диверсантаразведчика упоминание о штабных шаркунах всегда как гвоздь в заднее место. А полковник во время афганской войны, судя по всему, не отсиживался в комфортном местечке с кондиционерами, ванной и девочками.

– Капитан Левада! – Его голос – отрывистый, командирский – заставил мое сердце сжаться в комок. – Завтра ты отбываешь на новое место службы. Твои вещи уже здесь, – предупредил он мой вопрос, готовый, вопреки Уставу, вклиниться в словесный начальственный поток, – так что прощание с сослуживцами отменяется.

– Есть… – бормочу с искренней тоской и недоуменно вопрошаю взглядом: куда это нелегкая меня опять понесет?

– Вечером я все объясню. – Полковник смотрит на часы. – Сейчас недосуг. Пока сиди в гостинице. Особый отдел к тебе претензий уже не имеет. За проявленное мужество на контрольном пункте ты представлен к награде. Все. Свободен…