Текст книги "Обреченный убивать"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Киллер

Город сошел с ума.

Безумие поразило всех, от домохозяек и старых пердунов, которые выползли на солнышко разогреть стылую кровь и размять языки, до импозантных бизнесменов и членов городского магистрата, с лихорадочной поспешностью принявшихся наводить порядок и чистоту на городских улицах.

Как оказалось, типичная для нас показуха, как и марксизм, воистину всепроникающие болезни мирового сообщества.

В город пришел большой футбол.

Я сидел в нашей операторской, тупо уставившись на огромный портрет звезды мирового футбола Марадоны. Этот плакат с изображением идола латиноамериканских болельщиков принес в подарок Эрнесто один из мафиози, старший группы наружного наблюдения.

Мой напарник по вынужденному затворничеству прилепил портрет на стену, украсил его разноцветными ленточками и зелеными ветками каких-то экзотических растений, и теперь с блаженной улыбкой на смуглом лице слушал по радио нескончаемые комментарии по поводу такого неординарного события, как приезд Диего в этот блошиный угол.

Но мне было не до футбола.

Наверное, в сотый раз я мысленно прорабатывал варианты предстоящей операции, и чем больше я думал о моем задании, тем больше оно мне не нравилось.

Ведь все зависело не от моих способностей и не от великолепного обеспечения предприятия, а от переменчивого, непостоянного случая. Вдруг по какой-то причине мой клиент не захочет покинуть свою бетонированную нору?

От этой мысли у меня по коже шел мороз. Если так случится, то я один пойду на штурм его "крепости"… и будь что будет… и будь оно все проклято!

Самое отвратительное в моем нынешнем положении было то, что я совершенно не чувствовал угрызений совести по поводу предстоящего убийства.

В свое время я поклялся никогда больше не становиться на ту скользкую от крови дорожку, по которой шагал почти шесть лет. Бессонными ночами я пытался найти оправдание моему возврату под черный флаг Вельзевула, иногда находил и, успокоенный, засыпал с мыслью о скорой встрече с женой и сыном…

Но чаще мною овладевало отчаяние, и глухая тоска о несбывшихся надеждах кроила сердце по живому, безжалостно и больно.

Тогда я вставал и, чтобы успокоить бурлящую кровь, готовую взорвать мозг, часами в полной темноте имитировал бой с несколькими противниками, пытаясь довести себя до изнеможения.

Увы – тщетно. Мои мышцы не знали усталости, сердце работало ровно и без сбоев, а ороговевшая кожа на руках и ногах совершенно не ощущала жестких ударов, которыми я щедро награждал ни в чем не повинную макивару.

Тогда я становился под холодный душ и начинал медитировать, ввергая себя в состояние транса.

Я представлял свой дух маленьким мячиком, стремительно несущимся по поверхности бурного потока.

Со всех сторон его атакуют хищные пираньи, но мячик-дух, с легкостью пушинки перепрыгивая с волны на волну, с изяществом избегает зубастых бестий, чтобы продолжить путь к тихой, безмятежной заводи.

И только когда мой дух-разум наконец обретает спокойствие и застывает в полной неподвижности посередине стеклянной водной глади, будто черная жемчужина, впаянная в тщательно отполированную серебряную пластину, я возвращаюсь к действительности, перекрываю кран и сажусь за стол, где неизвестно в какой раз перечитываю досье на моего "клиента".

И те подробности, которые я оттуда черпал, постепенно ожесточали мою душу, и у меня крепла уверенность – да, этот подонок, растлитель малолетних, должен умереть…

Сон приходит ко мне, едва голова касается подушки. Освобожденный от эмоций, я засыпаю, словно робот, четко следующий заданной программе.

Голова совершенно пуста, и только одна мысль брезжит в подсознании: я должен хорошо отдохнуть, потому что обязан быть в отличной форме.

В отличной форме, чтобы выполнить задание.

Задание – убить человека.

Хотя такое понятие, как "человек", для моего "клиента", судя по досье, вряд ли приемлемо… -…Эй, дружище, удача!

Счастливый Эрнесто орет так, будто приключился пожар.

– Он выполз, этот сын шакала и ехидны! О, благодарю тебя, Дева Мария…

Глядя на то, как мой напарник по затворничеству с ханжеским видом лобызает медальон с изображением Святой Девы, я вздрагиваю от омерзения.

Черт бы их всех побрал, этих набожных негодяев! Это же надо – он благодарит заступницу сирых и обездоленных за помощь в будущем смертоубийстве.

Сколько крови пролили люди, подобные Эрнесто, прикрываясь именем Господа, Аллаха и кого там еще… Притом с твердым убеждением, что во благо и по соизволению свыше, с заоблачных высот.

По-моему, боги всех времен и народов давным-давно прокляли человечество за его кровожадную, мерзопакостную сущность…

Чтобы не послать Эрнесто куда подальше, я резко отворачиваюсь от его сияющей восторгом рожи и обращаю взгляд на экраны мониторов.

Да, "клиент" вылез из своей норы.

Но пока проку от этого мало – его охраняли почище, нежели американского президента. Бронированный "мерседес" кандидата в покойники окружала целая свора телохранителей на машинах и мотоциклах.

Мало того, впереди и сзади кортежа, время от времени включая сирены, ехали полицейские машины с мигалками. Вот и толкуй после этого, что не в деньгах счастье…

Ну что же, мне пора.

Увы, на этот раз любое оружие исключается – стадион охраняют не только местные полицейские, но и опытные столичные детективы, не говоря уже о личных телохранителях Диего Марадоны, среди которых, насколько мне известно, есть суперасы спецслужб, немало повоевавшие на невидимых фронтах земного шара.

Так что, братец, тебе сегодня придется не сладко…

Я еду в машине сопровождения одного из боссов местной мафии. Меня пристроили к нему на время в качестве переводчика-референта, понятное дело – иностранца, якобы для помощи в переговорах по заключению какой-то важной торговой сделки.

В машине, кроме водителя, еще два подозрительных типа с уголовными рожами.

Мы едем молча, с напряженным выражением лиц, как это обычно бывает, когда случай собирает в ограниченном замкнутом пространстве – например, лифте – совершенно незнакомых людей. Ко всему прочему, похоже, что босс этих мордоворотов дал им указание относиться ко мне с почтением и запрятать языки подальше.

Стадион был в осаде. Его вместимость – где-то тысяч на двадцать зрителей – явно входила в противоречие с желаниями болельщиков (многие из которых приехали сюда из провинции) получить заветный пропуск на трибуны.

Пока мы в буквальном смысле продирались сквозь месиво человеческих тел, моим попутчикам несколько раз предлагали билеты, но их стоимость, судя по реакции окружающих, была совершенно фантастической.

В конце концов нам удалось почти без потерь (если не считать оторванных пуговиц) добраться до контролеров, проверяющих приглашения на гостевую трибуну – естественно, мой протеже-мафиози просто не мог снизойти до обычных деревянных скамеек, где теснились разные-прочие обыватели.

Но у заветного входа в престижный раек[64]64
  Раек – галерка.


[Закрыть] у мафиозного босса вышла досадная промашка. И сколько он ни возмущался, сколько ни грозил разными карами крепко сбитым молодцам в штатском, те с удивительной сноровкой и хладнокровием обшмонали его (как и всех остальных) с ног до головы, вывернув карманы и прощупав каждый рубчик одежды.

После обыска мы прошли через арку магнитометра, наподобие тех, что есть в любом аэропорту. И сопровождаемые подозрительными взглядами столичных ищеек (их отличали от других собратьев по профессии великолепно сшитые, но из одного материала костюмы), наконец вступили в коридор, ведущий к наспех отремонтированным ложам.

Конечно, сходство лож с райком было весьма относительно. Разве что внешне – гостевые трибуны, разбитые на изолированные ячейки, и впрямь напоминали театральную галерку с одним существенным отличием: удаленность от сцены по вертикали в театре – недостаток, а здесь – немалое достоинство. Из лож, козырьком генеральской фуражки нависающих над полем стадиона, можно было разглядеть даже мимику футболистов; казалось, что до них рукой подать.

Едва мы заняли свои места, как стадион забурлил и взорвался неистовыми воплями – на изумруднозеленом и, на удивление, хорошо ухоженном газоне появились приезжие знаменитости во главе с Диего Марадоной.

Я украдкой выглянул из-за перегородки и тут же отпрянул назад, присоединяясь к аплодисментам моих невольных коллег по убиванию времени. Через две ложи, прикрытый со всех сторон мускулистыми спинами, за толстым бронированным стеклом неистовствовал и мой "клиент", футбольный фанат.

Да, задачка у меня и впрямь не из легких…

Первый тайм подходил к концу, когда я, заблаговременно перебравшись поближе к выходу из ложи, незаметно для остальных вышел в некое подобие тамбура. Там была дверь в туалет, куда я и поспешил спрятаться, закрывшись на задвижку.

Наступило мое время…

Быстро сняв вентиляционную решетку, державшуюся на честном слове, я ужом проскользнул в квадратное отверстие в потолке. Пристроив решетку на место, я пополз по вентиляционной трубе к туалету той ложи, в которой сидел кандидат в покойники.

Это и был мой план – единственная возможность без шума произвести ликвидацию и убраться незамеченным. О нем не знал никто, даже шеф – ему я представил на одобрение несколько иную версию, с виду весьма обстоятельную и солидную.

В ней был только один, очень существенный для меня изъян: убраться подобру-поздорову после завершения операции я мог только превратившись в бестелесное существо.

Естественно, Тимофей Антонович догадывался о недостатках в моем лжеплане, но у него, как и у меня, иного выхода не было. Главное – убрать опасного конкурента, а после…

После – это уже другой вопрос.

По крайней мере, я был абсолютно уверен, что до моего ареста на месте преступления дело бы не дошло.

В любой работе бывают накладки, и кто может осудить какого-нибудь чересчур ретивого полицейского, уложившего наповал весьма опасного киллера при его задержании? Весь вопрос заключался только в деньгах, а их у моего нового босса хватало…

Решетка вентиляционной трубы над туалетом ложи "клиента" тоже поддалась без особых усилий. Я посмотрел вниз и остался доволен: унитаз располагался как раз под вентиляционным отверстием.

Устроившись поудобней, я стал с невольным душевным трепетом ждать, когда закончится первый тайм.

А что, если мой "клиент" по какой-либо причине не пожелает посетить сей благословенный уголок? Что, если он сверхтерпелив и сверхпроницателен?

От этих мыслей меня даже зазнобило.

Тогда все, труба дело. Другой такой возможности у меня больше не будет, и на мне можно спокойно ставить крест. На мне и, что самое страшное, на моих любимых, дорогих людях…

Нет, трижды нет! Я до него все равно доберусь!

И именно здесь, скоро. Мне все равно гореть в аду, и какая разница, когда я туда попаду – через пять минут или пять лет. Я проклят, я изгой, я мразь, я след от ноги дьявола, и смерть для меня – избавление.

Эй, вы, те, кто в кипящей смоле, потеснитесь, я уже иду!

Погрузившись в мрачные мысли, я пропустил момент, когда раздался свисток судьи, извещающий об окончании первого тайма.

И невольно вздрогнул, когда отворилась дверь туалета, и чей-то грубый голос произнес: "Все о'кей, шеф. Чисто".

Есть! Чтоб я так жил!

Моя ловушка сработала. И даже закрылась на засов – я услышал щелчок задвижки. Похоже, мой "клиент" излишне застенчив…

Все свершилось молниеносно и, на удивление, легко и просто.

Едва зажурчала вода смывного бачка, как я, по пояс высунувшись из вентиляционного люка, одним мощным рывком сломал шею своему "клиенту". Он был высокого роста, еще достаточно молод, но его мышцы оказались по-старчески мягкими и дряблыми.

Быстро пристроив решетку на место, я пополз обратно.

Едва не поскуливая от нетерпения, я пожирал глазами моих новых "приятелей" – мафиози, по моему мнению, чересчур долго справляющих нужду в туалете нашей ложи.

И едва последний из них закрыл за собой дверь, как я тут же очутился на кафельном полу. Закрутив винты вентиляционной решетки и спустив для маскировки воду, я вышел сначала в тамбур, а затем в коридор.

Я не боялся, что мой лжебосс хватится своего "референта-переводчика". За его временную слепоту и глухоту ему заплачено больше чем сполна…

В коридоре было людно – полицейские, телохранители важных шишек, официанты, мальчикиразносчики горячительных и прохладительных напитков и просто праздношатающиеся болельщики высокого ранга, оживленно обсуждающие перипетии матча.

Судя по всему, охрана моего "клиента" все еще в полном неведении терпеливо ждала своего босса, который, похоже, маялся животом.

С безразличным видом я спустился вместе с толпой вниз по лестнице, в просторный вестибюль, где были накрыты фуршетные столы для именитых гостей, не желающих в перерыве томиться в довольно тесных кабинках лож.

Кое-кто – правда, немногие – выходили на улицу; беззаботно улыбаясь, последовал за ними и я.

Эрнесто ждал меня в машине, припаркованной за квартал от стадиона. Едва я закрыл дверцу, как он рванул с места с бешеной скоростью.

– Потише, чертов придурок! – неожиданно сорвался я. – За тобой никто не гонится.

– Ну… как?

– Норма, – коротко ответил я и расслабленно откинулся на спинку сиденья.

– Неужто все?

– Все. Точка. И, будь добр, посматривай в зеркало заднего вида. Нам сейчас "хвост" как-то ни к чему.

– Заметано, – ввернул Эрнесто русское жаргонное словечко, которых немало нахватался в свои студенческие годы.

– Ол-ла-ла, ои-ла… – запел он от избытка чувств.

Мы выехали за город и помчались по шоссе, полого поднимающемуся в горы. Где-то там, у подножия угрюмых безлесных вершин, меня ждала небогатая, ничем не примечательная фазенда – мое временное укрытие.

Я ехал и размышлял.

Поездка в горы вместе с Эрнесто – экспромт. Вернее, часть моего личного плана, несколько отличающегося от разработки отхода с места ликвидации, предложенной моими нанимателями.

По их задумке, меня должна была ждать машина на стоянке возле стадиона. Если бы я уходил с шумом, предусматривалось прикрытие.

Но я очень сомневался, что все эти меры направлялись только на сохранение моей персоны. Скорее наоборот – мертвые лишены возможности сболтнуть лишнее.

Поэтому, на всякий пожарный случай, я решил внести определенные коррективы и в финальную часть операции.

Эрнесто охотно согласился мне помочь и даже предложил свою личную "нору" – фазенду, к которой мы и направлялись.

Этот парень был явно не дурак. Он прекрасно понимал, что продолжительность его жизни находится в прямой зависимости от моего благополучия.

В противном случае, попадись я в руки полиции, ему можно было заказывать заупокойную мессу. И даже если бы меня грохнули по ошибке, сгоряча, следующим на очереди был он – следы ликвидации маскируются оперативно, безжалостно и нередко с перехлестом.

Конечно, об этом я пока мог только догадываться, но в мучительно длинные часы наших совместных бдений возле экранов мониторов Эрнесто просветил меня и на сей счет.

И уж вовсе не по глупой прихоти он завел себе несколько укромных местечек, где можно было отсидеться, пока заказчики-перестраховщики не придут в себя и не успокоятся.

Что поделаешь, такова специфика нашей работы.

Волкодав

Эх, Стамбул, Константинополь…

Назойливый мотив черт-те когда слышанной песни загадил остатки моих мозгов, и я тупо разглядывал витрину книжного магазина в Саматье, одном из районов древней янычарской столицы, в свое время безропотно сдавшей полномочия Анкаре.

За огромным стеклом творился настоящий книжный бардак.

Рядом с нашим усатым "отцом всех времен и народов" слащаво ухмылялся узкоглазый круглолицый Мао, тоже "отец и великий кормчий".

На ряд ниже таращил безумные глаза "отец немецкой нации" Адольф, сурово смотрел аятолла Хомейни, кичился орденами Пиночет и щерил зубы в волчьем оскале мордоворот со шрамом через всю щеку – Отто Скорцени.

Еще ниже заразительно смеялся американский президент – хороший актер, ничего не скажешь, – подмигивая холодной, как лед, "железной леди" из Англии… Даже наш незабвенный двухбровый орел из Малой Земли угнездился среди всемирных знаменитостей, гордо выпятив усыпанную звездами грудь.

Да, брат Волкодав, трудно нам понять этих капиталистов. Чтобы привлечь покупателей, дьяволу душу за грош заложат…

Конечно, все, что находилось в витрине, мне было до лампочки.

Главным ее достоинством являлось чисто отмытое стекло, в котором, как в зеркале, отражалась противоположная сторона улицы. Там находился подъезд дома, где на втором этаже меня, по идее, должны ждать с распростертыми объятиями.

Однако побыстрее предаться лобызаниям я почему-то не торопился – нехорошее чувство, будто червяк в сердцевине яблока, точило фибры моей души, сердце и еще хрен знает что. Короче говоря, я мандражировал.

И чтобы хоть как-то успокоить натянутые до предела нервы, слонялся с раннего утра вокруг да около дома, хотя встреча мне была назначена на час дня.

В этот самый момент, когда я "заинтересовался" политическими бестселлерами, выставленными в витрине, к дому подъехал шикарный лимузин. Из него, пыхтя и отдуваясь, вылез на свет Божий тучный господин явно турецкой национальности и, с усилием двигая тумбообразными ногами, направил свои стопы в парадное.

Его сопровождали громилы ростом не ниже моего. Один из них остался у входа, прислонившись к лепным завитушкам, украшающим фасад, а два других исчезли вместе с толстяком внутри здания.

Но не они привлекли мое пристальное внимание, хотя, судя по времени (было без десяти час) и баснословно дорогому американскому автомобилю, который в этом районе Стамбула смотрелся словно белая ворона в свадебной фате на помойке, приехали люди, назначившие мне рандеву.

Едва громыхнули массивные двери парадного, как неподалеку от дома, возле крохотного ресторанчика, где подавали отменную пачу[65]65
  Пача – блюдо из бараньих ножек (тур.)


[Закрыть] и почти домашнюю долму[66]66
  Долма – голубцы, фаршированные овощами (тур.)


[Закрыть] (сам пробовал за завтраком), остановился невзрачный «фиат» с затемненными стеклами.

Из него вывалила по меньшей мере странная компашка. Ее отличительной чертой были просторные, будто на вырост, пиджаки.

Под ними с левой стороны мой наметанный глаз различил подозрительные выпуклости, что наводило на определенные размышления.

Компания без излишней спешки зашла в ресторан, откуда, как я выяснил еще с утра, хорошо просматривались все подходы к дому, расположенному напротив книжного магазина.

Но даже то, что все четыре хмыря были при "дурах", меня вовсе не смутило.

Иное заставило трепыхнуться мое бедное сердце, измученное ночными скачками с неистощимой на выдумки Джоанной: среди них я заметил уже знакомого итальяшку с мятыми ушами, недобитого мною солдата мафии, прибывшего в Стамбул вместе с моей подопечной.

Все мы сильны задним умом. Но теперь, удаляясь прогулочным шагом от книжного магазина, я мысленно представлял свой второй, не нанесенный, удар на добивание.

Вспомни я в тот момент заветы наставников, насколько уменьшилось бы забот…

Черный ход в заветный дом, как я выяснил заранее, оказавшийся борделем, но высшего класса (его называли "гаремом"), был закрыт на внутренний замок. Повозившись минуты две с отмычками, я проник внутрь, запер дверь на задвижку и начал подниматься по лестнице, загаженной котами.

К вони кошачьего дерьма примешивался сладковато-приторный запах анаши и восточных благовоний, и, когда я наконец очутился в своего рода приемной, где важно восседала старая скрюченная карга, мне вдруг до икоты захотелось побыстрее опорожнить неожиданно оказавшийся переполненным желудок.

– Эфенди, эфенди… – залопотала немного испуганная старушенция, кланяясь, словно китайский болванчик, и пытаясь изобразить привлекательную улыбку.

Лучше бы она этого не делала. Позыв на рвоту усилился, и я поторопился выпить стакан воды, предложенный озадаченной страхолюдиной. Похоже, она решила, что я после жестокого похмелья.

А испугаться старой карге было от чего. Несмотря на то, что она не спускала глаз с входной двери, я материализовался перед нею будто джинн по имени Хоттабыч, вырвавшийся на свободу из бутылки после тысячелетнего заточения.

– Ханым,[67]67
  Ханым – госпожа, сударыня (тур.)


[Закрыть] – обратился я к ней, вежливо кланяясь. – Меня здесь ждут. – А? Что? – прикинулась глухой старая курва.

И приложила свою обезьянью лапку к сморщенному уху.

– Да ладно тебе, грымза, – грубо рявкнул я в ответ. – Дурочку тут мне строишь. Хайруллах-бей здесь? – Хи-хи-хи… Хайруллах-бей… хи-хи…

Старуха затряслась от избытка чувств и снова начала кланяться.

– Там, наверху… четвертая дверь налево… да благословит аллах щедроты достопочтенного Хайруллахбея… хи-хи…

Я демонстративно сплюнул скопившуюся слюну прямо на цветастый турецкий ковер и мигом взлетел на второй этаж. Комната, где меня ждал Хайруллах-бей, охранялась "гориллой" с тупой невыразительной рожей.

Пока я шел по устеленному коврами коридору, он глядел на меня, как голодный пес на свалившуюся с небес сахарную кость.

Из-за закрытых дверей слышались музыка – играли на струнных инструментах – и заунывное пение, временами оживляемое звоном бубенцов и глухими ударами в бубен. – Ну?

Телохранитель Хайруллах-бея посмотрел на меня, как баран на новые ворота.

Я молча показал ему свою "Омегу" – стрелки в это время уже повернули на второй час. И три раза щелкнул пальцами – это был заранее обусловленный пароль. – Шшас…

Примерно так в переводе на русский звучало слово, которым облагодетельствовал меня тупоголовый мордоворот. Буркнув еще что-то, он скрылся за дверью.

Через минуту телохранитель вернулся на прежнее место. А мне небрежным жестом указал на вход.

Комната напоминала музей восточного искусства. Она была сплошь завалена и завешана коврами, выцветшими и потертыми от времени, и наполнена самыми разнообразными предметами: низенькими столиками, золочеными канделябрами, медной посудой, зеркалами, сундучками, шкатулками и прочей дребеденью, будто взятой напрокат из антикварного магазина.

Посреди всей этой утвари, на холме из подушек, возлежал сам Хайруллах-бей. Перед ним, на столике, инкрустированном слоновой костью, стоял кофейник и чашка с остывающим кофе.

В руках он держал марпуч,[68]68
  Марпуч – кожаная трубка наргиле (тур.)


[Закрыть] другой конец которого, словно пуповина только что родившегося младенца, соединялся с поистине уникальным образчиком древних художественных промыслов – наргиле,[69]69
  Наргиле – кальян, прибор для курения (тур.)


[Закрыть] чеканенным из серебра с позолотой и украшенным драгоценными камнями.

Похоже, вспомнил я сумку в руках одного из телохранителей, это был любимый курительный прибор Хайруллах-бея, и он таскал его повсюду.

После приветствий, как принято на Востоке – длинных и велеречивых, меня облагодетельствовали чашечкой густого, словно деготь, кофе и стаканом холодной ключевой воды.

Отхлебнув из уважения к хозяину несколько глотков этой горячей бурды и прополоскав рот водой, я поднял глаза на Хайруллах-бея и изобразил повышенное внимание.

Толстяк понял мой безмолвный намек и благосклонно кивнул, растягивая толстые губы в ленивой ухмылке.

– Я обязан доставить к эфенди курьера… – начал я, наблюдая за реакцией Хайруллах-бея. – Не понял…

Мягкие обвисшие щеки толстяка вдруг подтянулись, до этого маслянистые глазки метнули черные молнии, зубы ощерились, и он стал похож на английского бульдога в боевой стойке.

– Разве не вы курьер?

– Я прикрытие, эфенди.

– Тогда почему его здесь нет? У меня мало времени, и мне недосуг развлекаться пустой болтовней. Вы и так опоздали почти на десять минут.

– На то были веские причины. – Мне плевать на них… – брызнул слюной Хайруллах-бей.

В мгновение ока он превратился из толстого, с виду ленивого сибарита в того, кем был на самом деле, – жестокого и коварного мафиози, привыкшего к безусловному подчинению своих шавок.

– Даю вам полчаса, чтобы доставить сюда курьера в целости и сохранности. Иначе… – Э-э, дядя, сбавь обороты!

Я встал с подушек, разогревших мой зад едва не до точки кипения, и, обогнув Хайруллах-бея, направился к окну.

– Не все так просто, эфенди, как вам кажется.

Телохранитель, до этого скромно пристроившийся в углу на оттоманке, истолковал мои намерения посвоему. Видимо, ему показалось, что я недостаточно почтительно отношусь к его хозяину и собрался сделать со священной и неприкосновенной персоной Хайруллах-бея нечто ужасное.

Замычав, словно бык на бойне, он ринулся на меня как пьяница с похмелья на открытый буфет.

Не поворачиваясь к нему, я небрежным движением всадил свой каблук в его солнечное сплетение. И пока он, сложившись пополам, укладывался на пол, чтобы немного подремать, я осторожно отодвинул плотную штору и выглянул в образовавшуюся щель на улицу.

Ну конечно, я так и знал…

– Эфенди! – позвал я потерявшего дар речи Хайруллах-бея. – Не соизволите ли подойти сюда и посмотреть на "хвост", который вы притащили сюда за здорово живешь, а теперь качаете свои права, будто я мальчик на побегушках?

Кряхтя, Хайруллах-бей поднялся и присоединился ко мне.

Вдвоем мы стали смотреть в сторону ресторанчика, где к "фиату" прибавился серый "опель", и тоже с тонированными стеклами. Возле машин кучковались подозрительные типы; один из них, в модных зеркальных очках без оправы, что-то втолковывал остальным, подчеркивая слова скупыми жестами. Все они смотрели в нашу сторону. – Аман[70]70
  Аман – аллах (тур.)


[Закрыть]… аман…

Хайруллах-бей в растерянности отшатнулся от окна.

– Это люди Низамеддина. Он выследил меня. Аман…

Однако через мгновение от растерянности не осталось и следа. Да, школу выживания, судя по всему, он прошел хорошую…

– Расим! – загремел его голос колокольным набатом.

В комнату вбежал мордоворот, охранявший дверь.

– Зови сюда Неджиба, заприте все входы и выходы, приготовьте оружие! К нам пожаловали шакалы из Эйюба.[71]71
  Эйюб – район Стамбула.


[Закрыть]

Пока Расим бегал за своим товарищем, Хайруллах-бей подошел ко все еще пребывающему в состоянии блаженного покоя телохранителю и вылил ему на голову полный кумган[72]72
  Кумган – кувшин.


[Закрыть] ледяной воды.

Тот открыл мутные глаза и, завидев над собой господина, подхватился словно ошпаренный.

– Остановись, мерет![73]73
  Мерет – олух (тур.)


[Закрыть] – резко приказал Хайруллах-бей, заметив, что телохранитель, достав пистолет, со злобной ухмылкой нацелил его в мою сторону. – Подай мне телефон.

Тупоголовый болван с видимым сожалением сунул пистолет в кобуру и поторопился принести боссу сработанный под старину телефон на длинном шнуре. – Проклятье!

Хайруллах-бей в ярости швырнул телефон на подушки и забегал по комнате, будто ему кто-то воткнул в зад стручковый перец.

– Эти мерзавцы обрезали провода! Мы в ловушке, она вот-вот захлопнется, а позвать на помощь нет никакой возможности. – Значит, будем прорываться с боем, – беспечно ответил я.

И снова выглянул в окно.

Возле ресторана уже было пусто. Там лишь стоял "фиат", на сиденье которого угнездился худосочный тип в феске, – видимо, тыловое прикрытие на случай нашей попытки сделать ноги.

Вторая машина наверняка дежурила позади дома. Похоже, мы и впрямь в клещах.

– Как?! – загремел Хайруллах-бей. – О, сын осла, ты знаешь, кто такой Низамеддин?! От нас даже мокрого места не останется. Вот если бы я мог позвонить кое-кому…

– Да ладно вам – Низамеддин, Низамеддин… А я – Волкодав. Усек, дядя? Есть у меня один интересный планчик. У вас имеется лишняя "пушка"? Дайте сюда. О'кей…

Да, пистолетик, который всучил мне Хайруллах-бей, и впрямь был клевый – итальянская "Береттакомпакт М-92" с двумя запасными магазинами по четырнадцать патронов каждый. С таким арсеналом можно держаться против целой роты в течение получаса.

А нам больше и не нужно.

Когда я изложил свой план толстяку, он засиял.

– О аллах… – вознес он пухлые длани к потолку. – Ты услышал мои молитвы…

– Поторопите людей, ваше степенство, – достаточно бесцеремонно оборвал я этот приступ благочестия. – Этот ваш Низамеддин не будет ждать, пока мы тут управимся с намазом. – Гяур[74]74
  Гяур – неверный; человек, который не исповедует ислам (тур.)


[Закрыть]… – с презрением посмотрел в мою сторону Хайруллах-бей.

Но, тем не менее, соответствующее распоряжение отдал.

Вскоре наша достаточно просторная комната стала напоминать невольничий рынок времен Османской империи: телохранители толстяка согнали сюда всех, кого только можно было сыскать в этом высококлассном борделе.

Шлюхи самых разнообразных мастей и расцветок, габаритов и роста, большей частью полураздетые и навеселе, устроили такой галдеж, что Хайруллах-бею пришлось возвысить свой голос до ишачьего рева.

И только когда весь этот сброд наконец уразумел, кто их собрал, в комнате воцарилась мертвая тишина.

Разъяснение причин такого неординарного события заняло не больше минуты. Главное, что поняли собравшиеся: если кто-то не выполнит просьбу-приказ Хайруллах-бея, то лучше бы ему спрятаться на дне морском…

Когда мы закончили свои приготовления, чей-то гнусавый голос снаружи дома окликнул толстяка:

– Эй, Хайруллах-бей! Зачем ты запер двери этого благословенного заведения для невинных мужских утех? Или мы с тобой уже не друзья?

Толстяк осторожно приоткрыл форточку и прокричал в ответ:

– Низамеддин, видит аллах, я всегда рад встрече с тобой! Но сегодня у меня появились кое-какие проблемы, которые нужно решать только в узком кругу близких и родственников.

– Я уважаю законы гостеприимства и желаю тебе удачи в разрешении этих проблем. У меня есть только одна просьба – мне нужен тот высокий светловолосый гяур, что вошел через черный ход. Отдай его мне, и наша дружба станет крепче клинка из дамасской стали.

"Надо отдать должное, – подумал я с досадой, – у этого Низамеддина служба наблюдения поставлена очень даже неплохо".

Мне сразу пришла на ум старая нищенка в замызганной парандже,[75]75
  Паранджа – халат с ложным рукавом, покрывающий женщину с головой; носится с сеткой из черного конского волоса, скрывающей лицо.


[Закрыть] сидевшая в переулке, где находился черный ход.

Но тогда напрашивается следующий вопрос: из каких источников Низамеддину стало известно о нашей встрече в этом борделе?

Что я тут же и высказал вслух злому, как взбесившийся тигр, Харуллах-бею.

В ответ он только заскрипел зубами и провел большим пальцем на своей шее короткую выразительную черту.

Уточнять, что значит этот жест, я не стал. Если нам удастся выбраться отсюда подобру-поздорову, коекому из окружения толстяка я бы не позавидовал… – Извини, Низамеддин, но этот человек – мой приятель. Он находится под моей защитой. В елейном голосе толстяка неожиданно зазвенел металл.

– Очень жаль, дорогой Хайруллах-бей, что мы не договорились. Тогда мне придется войти в дом без приглашения и забрать то, на что я имею виды.

– Это будет самой большой твоей ошибкой, Низамеддин, – угрюмо ответил ему толстяк таким тоном, что стоявшие неподалеку Неджиб и Расим испуганно втянули головы в плечи.

– Все, разговор закончен, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Пора…

Я оглядел собравшихся – и едва не заржал как племенной жеребец.

И я, и телохранители Хайруллах-бея, и сам он были одеты в фередже[76]76
  Фередже – верхняя накидка (тур.)


[Закрыть] и яшмак.[77]77
  Яшмак – тонкое покрывало, закрывающее лицо (тур.)


[Закрыть] Ну ни дать, ни взять «голубые» из подворотни в восточном варианте.

Мы собрались у парадной двери, готовые по команде выскочить на улицу, чтобы завладеть "кадиллаком" Хайруллах-бея.