Текст книги "Обреченный убивать"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Киллер

Сияние. Неземное, голубовато-хрустальное, растворившее в себе все и вся. Его источник где-то рядом и в то же время далеко. Временами мне кажется, что я могу потрогать сверкающий эфир.

Я тянусь к нему, но руки схватывают пустоту и бессильно падают… куда? Не знаю; на что-то пушистомягкое и прохладное, как весенняя тучка.

Где я? Что со мной? Эти вопросы появляются в моей голове… Интересно, а есть ли у меня голова?.. И ускользают, унесенные голубым ветром.

Я закрываю глаза, однако сияние не исчезает, а даже усиливается, но теперь в нем появляются цветные всплески, похожие на звездопад или, что точнее, на фейерверк. Красиво. Я пытаюсь проследить, куда падают брызжущие искрами частицы, – и вместе с ними погружаюсь в чернильную тьму…

Я открываю глаза. Надо мною высокий потолок в вычурной лепнине и странной формы светильники, похожие на аккуратно вырезанные из оконного стекла морозные узоры. Из них льется мягкий, с голубизной свет, хотя за узкими стрельчатыми окнами уже рассвело; или вечереет?

– Проснулись? Вот и отлично…

Улыбчивое лицо, обрамленное русой бородкой. И голубые глаза. Такие бывают только у наивных, недалеких дурочек.

Ему лет сорок. Белый халат и стетоскоп в нагрудном кармане. Врач?

Он оборачивается и щелкает пальцами. Теперь его лицо совсем не похоже на лик херувима; глаза налились серым свинцом, в мягком, бархатном голосе зазвенела сталь:

– Обед! Да побыстрее, копуши!

В комнату входит девушка с подносом. На нем судочки, апельсиновый сок в высоком хрустальном стакане.

Девушка неземной красоты, таких мне приходилось видеть только на обложках журналов мод.

– Подкрепитесь. Вам это сейчас в самый раз…

Голос русобородого Айболита журчит, как ручей. Волк в овечьей шкуре…

Они уходят. С улыбками, будто я самый дорогой гость.

Только теперь ощущаю, как сильно проголодался. Голова пуста, мысли беспорядочны, а потому я и не пытаюсь что-либо понять, а тем более – осознать очередную метаморфозу, которые сыплются на меня словно из рога изобилия.

Ем. Все вкусное, изысканное и сытное. Такое впечатление, что нахожусь в отдельном кабинете одного из лучших московских ресторанов.

Пока утоляю зверский голод, свет гаснет и в окно украдкой проскальзывает первый солнечный луч. Значит, все-таки утро.

Прихватив стакан с соком, подхожу к окну. И едва не роняю его на пол, застеленный коврами, – передо мной распахнутая перспектива сказочно красивого сада или парка, сразу трудно сообразить.

Легкий ветерок ласково шевелит кроны деревьев, на ровно подстриженных газонах вспыхивают мириады росинок, фонтан с бронзовой фигурой обнаженной купальщицы сплетает свои струи в прозрачные искристые кружева, ежесекундно меняющие узоры… благодать… райские кущи…

НЕУЖЕЛИ Я УЖЕ ТАМ!?

От этого озарения мне едва не стало дурно. Чтобы не свалиться на пол, я как-то доковылял до кровати и рухнул на нее, все еще сжимая в руках полупустой стакан. Упал и рассмеялся.

Дурачок, ах какой дурачок… Таким, как ты, рай заказан. Ждет тебя нечто иное, и вовсе не при солнечном свете. А может это полустанок, так сказать, промежуточная станция, чистилище?

Мои бредовые размышления прерывает бородатый херувимчик:

– Все в норме? Идти сможете? Обопритесь на меня… Ничего-ничего, я крепкий.

Да уж. Несмотря на хрупкую внешность, под халатом я ощущаю стальные, тренированные мышцы и ремни кобуры, присобаченной слева, под мышкой. Не думаю, что и в потустороннем мире пользуются подобными изобретениями злого человеческого гения…

Коридор похож на гостиничный, но с претензиями – весь в дорогих коврах, широкий, с нишами, в которых притаились бюсты (мраморные!) древних мыслителей и еще бог знает кого.

Стены до половины обшиты дубовыми панелями, а потолок в такой же лепнине, что и в моей келье. Люстры – сплошной хрусталь; по-моему, его даже чересчур много; бесконечное сияние и трепетные блики.

Шик. Супер.

Кабинет поражает воображение величиной и убранством. Две самые длинные стены закрыты шкафами с книгами, а на остальных висят старинные картины в золоченых рамах, богатейшая коллекция холодного оружия почти всех веков и народов, африканские маски и еще какая-то чертовщина, наверное, амулеты дикарей.

В одном из углов – мраморный камин с антикварными часами и креслом-качалкой перед ним; там же лежит огромный черный дог со свирепыми глазами беспощадного убийцы.

Пес при нашем появлении не издал ни звука и даже не шелохнулся, но мышцы под холеной лоснящейся шкурой напряглись, заиграли. Похоже, ему не нужно приказывать "Фас": одно лишнее движение, даже отдаленно смахивающее на угрозу жизни хозяина, – и внушительные клыки в мгновение ока разорвут горло незадачливого дергунчика.

– Присаживайтесь, молодой человек. Сюда, поближе, к свету… – Человек вынырнул из ниоткуда, беззвучно и внезапно. – Фу, Зорро! – резко приказал он вскочившему догу – видимо, псу я чем-то не понравился. – Не бойтесь, он у меня смирный.

Так я ему и поверил…

– Я не боюсь. – Как же, как же, наслышан…

Человек коротко хохотнул и уселся в фирменное кресло – вертушку с высокой спинкой.

Только теперь я рассмотрел его как следует.

Ему было уже немало лет. Сколько? Сразу и не определишь. Но за пятьдесят – это точно. Загорелое, обветренное лицо и подвижное, сухощавое тело указывали на то, что он не чурается физических упражнений и любит морские путешествия.

Седые волосы бобриком обрамляли огромный выпуклый лоб мыслителя, а жемчужной белизны зубы, как у голливудских кинозвезд, навевали крамольные мысли об их искусственном происхождении.

Прямой тонкий нос, чувственные, красиво очерченные губы, темные глаза, сверкающие молодо и остро, морщины проложены там, где нужно, и в том количестве, которое только украшает настоящего мужчину… Короче говоря, передо мною восседал в обтянутом натуральной кожей импортном кресле настоящий босс, джентльмен, хозяин жизни, не стесненный в средствах бонвиван, однако не чуждающийся и работы, конечно же приносящей только хорошие дивиденды.

И лишь одно несколько портило облик преуспевающего бизнесмена и обаяшки – руки. В отличие от уверенной, несколько вальяжной стати хозяина, они жили своей жизнью – беспокойной, нервной и отнюдь не благочестивой.

Покрытые татуировками, с узловатыми крепкими пальцами, поросшими жесткими черными волосами, руки никак не могли найти спокойного пристанища на матовой поверхности обширного письменного стола – барабанили по столешнице, сжимались-разжимались, что-то выискивали…

В СИЗО и в спецзоне я насмотрелся на обладателей подобных наколок, а потому мгновенно определил, что хозяин кабинета не раз вступал в спор с законом и, по воровским меркам, был по меньшей мере авторитетом.

Видимо заметив мой оценивающий взгляд, он поторопился спрятать руки под стол и сказал:

– Думаю, нам для хорошего разговора не помешает капелька виски. А?

Едва успели прозвучать его последние слова, как что-то щелкнуло, загудело, и в стене образовался зеркальный бар с великолепным набором спиртного в разнообразной формы бутылках с яркими наклейками.

– Спасибо, я не пью. – Похвально.

Он легко поднял свое тело из глубины мягких кресельных подушек, подошел к бару и налил в широкий хрустальный стакан янтарной жидкости с довольно приятным запахом.

– А я вот употребляю. Правда, не люблю разбавлять содовой или добавлять лед. Похоже, из меня никогда не получится настоящий янки.

Хозяин кабинета заразительно рассмеялся и вернулся обратно к столу.

Я не поддержал его веселье, сидел расслабившись и старался понять: как я здесь оказался, кто этот человек и что ему от меня нужно? Я мучительно пытался вспомнить что-то важное, но перед моим мысленным взором почему-то возникало только лицо курсанта, с которым я дрался на татами в тот день… в какой день?

Провал памяти…

Что я уже не в спецзоне, мне можно было и не говорить. И деревья, и небо, и запахи тут другие, не казенные.

Правда, и на полную свободу не похоже – охраны здесь понатыкано будь здоров. За занавесками, в шкафах…

Они что, боятся меня? С какой стати? Пока мне никто ничего плохого не сделал… однако, как я все-таки умудрился оказаться в этом ковровом раю?

– Ну и что вы придумали? – поинтересовался хозяин кабинета, с любопытством наблюдая за мной и потягивая виски.

– Ничего. У меня сейчас мозги набекрень.

– Потому-то я вам и предлагал выпить. Помогает собраться. А вы, я вижу, не шибко любопытный?

– Я не женщина. Надеюсь, меня сюда привели не для показа.

– И то верно, – охотно согласился он. – Есть разговор.

– Послушаем…

– Давай знакомиться. – Он решительно перешел на "ты". – Меня кличут Тимофеем. Тиша… – он хохотнул. – Такой себе тихоня, божий одуванчик… ха-ха-ха… Ох, люблю наводить тень на плетень… Хлебом не корми. Ну что же – тише едешь, дальше будешь, Тимофей Антоныч. Фамилия моя тебе ничего не скажет, так что называй меня Тимофеем Антоновичем.

– Рад был…

– Пока это по твоей витрине не видно. Но – всему свое время. А имя твое, мил человек, я знаю с давних пор. С очень давних. Еще когда мы с твоим бывшим шефом, которого ты кокнул, девок вместе щупали, а ты под стол пешком ходил. Но особо не переживай – он падлой был, падлой и подох. Поделом ему. Жаль, ты меня несколько опередил. Поговорить мне хотелось с ним. Ах как хотелось… По душам…

– Что так?

– Тебе это знать ни к чему. Да-а, загадал ты нам загадку. Еле отыскали тебя. Запрятали, будь спок. ГРУ – это не шуточки. Ну ничего, и мы кое-что могём… Ха-ха-ха…

– Зачем?

– А затем, что понравился ты мне. Особенно тем, как держался на следствии и на суде. Молодец, никого не вложил. А мог бы. Молодец! Такие люди, как ты, – на вес золота.

– Я свободен?

– Как птица.

– И могу прямо сейчас встать и уйти куда глаза глядят?

– Несомненно.

– Тогда зачем вы охраны здесь понатыкали? Больше, чем грибов после дождя.

– И это заметил! – восхитился Тимофей Антонович. – Нет, положительно я не ошибся в тебе. – Он нажал какую-то кнопку на выносном пульте, лежащем посреди стола. – Все, заметано, теперь, кроме меня и Зорро, здесь никого нет. Доволен?

– Так я пошел?

– Куда, дурашка? Без ксивы, без одежды и денег? Опять в спецзону? Понравилось там?

– Нет!

– То-то… Ты мертв, парень. Понимаешь – нету тебя, и все тут. Мало того – ты дважды мертв. И тело твое дважды сожгли в печи крематория. Во номер, а?!

– Мертв… – тупо повторил я: до меня только сейчас дошло, что теперь я никто, тень, воспоминание; но если меня узнают, то… я даже вздрогнул от такой "радужной" перспективы.

– Но какие ловкачи, эти армейские! – между тем продолжал Тимофей Антонович. – Нужно их опыт взять на заметку.

– И что мне делать?

– Служить, парень. Работать. Пахать до седьмого пота. Не бесплатно. Ты станешь богатым человеком, а это, согласись, по нынешним меркам не так уж и мало. Богатство – это независимость от власть имущих и от толпы.

– Но мое лицо… Меня могут узнать.

– Ха! Какая наивность… Ты будешь под моей опекой, а значит, я все продумал. Все будет вэри гуд.

– Чем я должен заниматься?

– Я же тебе сказал – работать.

– А конкретней?

– Можно и конкретней. Ты будешь выполнять мои задания. Только мои, слышишь! Это большая честь. Специальные задания. Ты будешь заниматься тем, чем и раньше. Ликвидацией отступников, предателей, негодяев. Есть такие и среди нас, людей чести.

– Никогда! Нет, нет и еще раз нет!!!

– Не психуй, парень. Ты изменишь свое мнение, я верю. Поживи здесь месячишко, осмотрись, отдохни…

– Я уже спокоен. Но поверьте – я больше не могу… Я зарекся. Дал клятву!

– Ах, эти юношеские клятвы… Между прочим, чтобы вытянуть тебя из спецзоны, мне пришлось потратить кучу денег. Не наших, деревянных, а зелененьких – баксов. За эти деньги можно было купить все, что душа пожелает. И даже больше. Так что, как ни крути, а ты мой должник. Притом по-крупному.

– Не могу… Я не в состоянии… Лучше убейте меня…

– Это что-то новое… ха-ха-ха… Умереть три раза – до такого даже наши заслуженные и многократно орденоносные бумагомаратели не могли додуматься. Умирать два раза на глазах людей, поднаторевших в своем деле, а затем воскреснуть… восстать из пепла… сейчас помру от смеха… По-моему, тебе двух раз достаточно. Естественно, до той поры, пока старость не возьмет свое. Я просто не имею права уничтожить такой уникальный экземпляр человеческой породы. Извини, парень, твой вариант наших отношений не катит.

– Я хочу умереть – и точка. Мне нечем вам заплатить за свою свободу. Но убивать я больше не буду.

– Мне говорили про твою щепетильность… – Тимофей Антонович посуровел и зло блеснул глазами. – Даю тебе зарок, что будешь "вычислять" только козлищ поганых, зловредных. Такое дерьмо не грех зарыть поглубже, чтобы не воняло, воздух не портило нормальным людям.

– Нет. Это мое последнее слово.

– Сам упрямый и люблю таких. – Он поднялся из-за стола. – Еще раз повторюсь – я не ошибся в тебе. И, представь себе, был уверен, что наш разговор на этой стадии закончится именно так. Меня это радует – значит, мозги мои не совсем усохли. Ты любишь кино? Нет? Придется посмотреть. Для тебя это будет интересно. Очень интересно. Кстати, виски и впрямь отменное, а вот и стакан…

С этими словами Тимофей Антонович пробежал пальцами по кнопкам пульта и – исчез. Присмотревшись повнимательней, я понял куда: рядом с камином находилась дверь, замаскированная под старинное зеркало с рамой из красного дерева в причудливых резных завитушках.

Пока я рассматривал зеркальный антиквариат, на одной из стен (рядом с баром) сдвинулась панель и огромный экран японского "Панасоника" осветил кабинет приятным голубым светом. Замелькали размытые кадры – речка, лес, кусок неба, – а затем в кадре неправдоподобно резко, отчетливо и ярко нарисовался небольшой, сказочно красивый двухэтажный домик (или дача), к которому вела вымощенная желтым кирпичом дорожка.

Вдоль нее зеленел газон; виднелись клумбы, высокий дощатый забор, деревья – кажется, сосны и что-то лиственное, – а за забором, поодаль, высилась мачта телеантенны. Из стереодинамиков доносились шум весеннего леса с птичьим гамом, гул самолета и чьи-то далекие голоса.

Я в недоумении наблюдал, как из дома на лужайку выбежал мальчик двух-трех лет, пухлый, беленький карапуз с широко открытыми удивленными глазами; в них светилась бесконечная мудрость мира, еще не познанная его крепнущим умом, не замутненная реалиями бытия и не замусоренная наставлениями старших, больших любителей перекладывать свой нелегкий жизненный опыт на хрупкие плечи ребенка.

Затем появилась женщина, наверное, мать пацанчика – стройная, прямая, как былинка. Вначале в кадре показались ее ноги, затем бедра и – очень крупно – пышные слегка вьющиеся волосы; она склонилась над ребенком. Лицо ее я так и не успел заметить.

Но голос… Голос! Он пронзил меня с головы до ног электрическим разрядом неимоверной силы.

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Я бросился к телевизору в безумной надежде как-то ускорить монотонный бег кадров, чтобы увидеть лицо женщины, но она по-прежнему ласкала мальчика, стоя к видеокамере спиной. И говорила…

ЭТОТ ГОЛОС!

Он являлся ко мне в снах, после чего, проснувшись, я впивался в подушку, чтобы не закричать, не забиться в истерике.

Он преследовал меня днем и ночью, но я не испытывал к нему неприятия, наоборот – он был нужен мне, как наркоману укол в вену. В последнее время голос слышался все реже и реже, был тихим, уставшим и каким-то потусторонним.

И я ее увидел.

Она стремительно обернулась и в испуге прижала кулачки к груди. А затем так же быстро схватила мальчика на руки и с такой силой прижала к себе, что он скривился от боли, намереваясь расплакаться.

Спохватившись, она что-то нежно прошептала ему на ухо и погладила по головке; малыш успокоился и с любопытством уставился прямо в объективы видеокамеры; туда же смотрела и она – не с боязнью, но настороженно и с бескомпромиссной решительностью матери, готовой пожертвовать жизнью для защиты своего ребенка от любой напасти.

Узнал. Я ее узнал! Она сильно изменилась – стала полней, я бы сказал – женственней; черты лица сделались строже, приобрели какую-то законченность и удивительное обаяние.

Она была просто красивой, и только незнакомая мне вертикальная черточка, перечеркнувшая высокий, чистый лоб, указывала на горькие думы, по-видимому не раз посещавшие ее в долгие часы и дни одиночества.

ЛЮБОВЬ МОЯ… ОЛЬГА, ОЛЬГУШКА… ВОТ И СВИДЕЛИСЬ…

И тут я почувствовал, что пол уплывает из-под ног. Тело сковала странная слабость, холодный пот оросил лоб, и под сердце вонзилась острая заноза.

Чувствуя, как сознание постепенно погружается в черный бездонный омут, я из последних сил рванулся к бару, схватил стакан, наполнил его виски и выпил до дна, не переводя духа. Вкуса спиртного я не почувствовал, словно это была вода.

– Эй, очнись! Ты как, в норме?

Лицо Тимофея Антоновича растворял колеблющийся туман. В его глазах светилось нездоровое любопытство вперемешку с искорками торжества.

Что ж, ты победил, Тиша… Я твой. С потрохами твой…

– Да…

– Отлично. Лимончик не хочешь? С сахаром.

– Нет.

– Лады. Так мы с тобой договорились?

– Что с ней? Где она?

– Жива-здорова, чего и тебе желает. Где находится? В одном живописном уютном местечке, ты его только что видел. Все удобства, отличное питание, книги, телевизор и так далее.

– Откуда?

– Это моя бывшая хаза. Теперь записана на ее имя. Все необходимые бумаги у меня в столе. Если мы с тобой пришли к обоюдному согласию, завтра они будут у нее. Клевая сделка, парень.

– А… мальчик?

– Ты что, до сих пор ничего не понял? Это твой сын. Чудесный ребенок, умница. Я его люблю, как родного внука.

– Как… назвали?

– Андрейка. Она так решила. Андрей Андреевич Карасев.

– Она знает?..

– О твоих подвигах? Что ты, мил человек. Зачем травмировать женщину. Мои жены, например, никогда и не подозревали, чем я занимаюсь. Это не их ума дело. Мужчина – это в первую голову добытчик. Принес домой бабки – пользуйся, дорогая, живи красиво и не принюхивайся, чем они пахнут. Железный закон, и не нами придуман. Разве какая-нибудь царица спрашивала своего возлюбленного венценосного живодера, скольких он угробил, чтобы добыть ей еще один бриллиантик в корону? Конечно нет. А мы, между прочим, восхищаемся ими: ах, Нефертити, ах, царица Савская, ах, Александр Македонский… То-то, парень. А касаемо тебя, так я ей сказал, что ты находишься на выполнении важного государственного задания. Как Штирлиц. По-моему, тут я ничего не наврал, ты сам придумал эту версию, хе-хе…

Придумал… Чтоб у меня в тот момент язык отсох…

– Как вы меня вытащили из спецзоны?

– О-о, этот целая история… – развеселился Тимофей Антонович. – Вот бы нашим борзописцам такой сюжетик подкинуть. Закачаешься. Но тебе об этом знать не нужно. Лишнее. Скажу только, что после укольчика, который всадил Ершу – клевая кликуха! – ублюдок по прозвищу Сучье Вымя, смертник Карасев приказал долго жить и поехал на тележке в крематорий. А там… ха-ха-ха… его следы, увы, теряются. Кстати, этот нечистый на лапу докторишка оказался очень невезучим. Настолько мне известно, вскоре после твоего "сожжения" с ним вышел какой-то несчастный случай… царство ему небесное…

Понятно… Концы в воду… И прозрачный намек – соглашайся, парень, а не то… сам понимаешь – сын, любимая женщина…

– Ну так как – заметано? Работаем?

Я с усилием поднял голову и посмотрел ему в глаза долгим взглядом. Не знаю, что он прочел в нем, но через несколько секунд отпрянул от меня и, натянуто улыбаясь, с удовлетворением кивнул: заметано.

И тут неожиданно перед моим мысленным взором встал начальник спецзоны, и я вспомнил его слова: "…Чтобы быстро и безболезненно попасть в мир иной – такую милость нужно заслужить. Нет, не у власть имущих, а у кое-кого другого, рангом повыше".

ГОСПОДИ!!! КОГДА?!

Волкодав

Черт бы побрал эту Турцию и ее базары! Не говоря уже о вонючих гостиницах, напоминающих описываемые в исторических романах средневековые караван-сараи, в которых из-за сверхбережливости останавливаются наши недавно демократизированные «челноки» – мешочники.

Они, словно оголодалая саранча, рыскают по узким улочкам и среди километровых торговых рядов, копаются в барахле, привезенном сюда, как мне кажется, еще во времена Османской империи ушлыми купцами Запада или – что еще более вероятно – награбленном янычарами в их набегах на земли неверных.

Пыль, вопли зазывал, многоязычный говор торговцев в фесках, отстаивающих каждый куруш[52]52
  Куруш – мелкая разменная монета в Турции (тур.)


[Закрыть] с таким остервенением, будто этот никчемный денежный знак по меньшей мере нетленная память о самом дорогом и сокровенном; проститутки, готовые за несколько долларов оказать такие экзотические услуги, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

Одним словом – бардак.

Я приехал сюда вместе с группой так называемых туристов в самую жару. Мало мне Афгана и пустыни… Но что поделаешь – служба.

Теперь я Иванов – а как еще могли назвать меня придурки из соответствующего отдела ГРУ, занимающегося паспортизацией и внедрением агентов в зарубежные страны?

Конечно, ксива и легенда у меня железные, выдержат любую проверку, да и рожа подходящая – дебилизированный люмпен-пролетарий из развалившегося соцлагеря, готовый мать родную толкнуть по сходной цене, лишь бы притарабанить в свою Сухогрызовку турецкое гнилье, в которое облачать можно разве что покойников.

Чтобы не выделяться из толпы "рашен туристов", днем я мыкаюсь вместе с толстозадыми бабищами и голодноглазыми земляками мужского пола, будущими акулами недобитого большевиками русского капитализма, по разнокалиберным магазинчикам и лавчонкам, до хрипоты торгуюсь за каждый цент, набиваю свои сумки джинсами, трусами и еще хрен его знает чем, с видом гурмана пью преотвратный кофе в дешевых кофейнях, где не протолкнешься из-за таких же обездоленных, как и наши пираты-мешочники, турок, в основном безработных и потерявших всякую надежду на нормальное человеческое существование…

Короче говоря, из шкуры лезу, чтобы стать типичным Ванькой Ивановым, каким его представляют себе турецкие спецслужбы, не упускающие нашего брата из-под надзора ни на миг.

То, что нас "пасут", не заметить может лишь дурак. Или Ванька-коммерсант, зашоренный будущими дивидендами от своего мелкокалиберного бизнеса.

Нас "водят" везде: на рынках, в гостинице, в кабаках и даже в банях, где самые ушлые из русских туристов расслабляются в ручищах толстопузых массажистов, похожих на живодеров. Не сомневаюсь, что и девицы легкого поведения, ублажающие особо нетерпеливых и отчаянных, состоят в штате турецкой контрразведки – чего не наплетешь в порыве страсти…

А в общем ничего удивительного и из ряда вон выходящего – приемы и методы работы спецслужб зарубежных стран мало чем отличаются от действий наших родных и горячо любимых народом гэбэшников.

Вот только одно меня удивляет – где турки столько денег берут на оплату такой оравы сексотов? Похоже, набеги "рашен туристов" весьма прибыльны для турецкой казны…

И только вечером я наконец становлюсь самим собой. Нет-нет, не Волкодавом – пока еще время не пришло, – а блудливым русским кобелем, вырвавшимся из-под опеки далекой и до икоты опостылевшей женушки Маньки, собирающей в это время колорадских жуков на загородной "фазенде".

Старательно маскируясь от горемычных товарищей по бизнесу – вся тургруппа проживает в одной гостинице, – я сматываюсь через черный ход и намыливаю пятки в недорогой ресторан, где, как ни странно, приличная кухня и добротные кондиционеры (конечно же японского производства). Однако в своей "маскировке" я стараюсь особо не усердствовать – чтобы не отстали денно и нощно торчащие на стреме "поводыри", изо всех сил пытающиеся изобразить полное незнание русского языка.

Конечно, дело одним рестораном не обходится – в поисках других увеселительных заведений я плутаю по городу почти до утра, и горемычные турецкие ищейки, наверное, поминают всуе не только своего аллаха, но и иностранных богов, сбивая ноги в кровь по выщербленным мостовым в погоне за русским прохвостом, столь падким на житейские услады.

Не сомневаюсь, что и мои собратья мешочники преподносят им такие же сюрпризы – по утрам мужская половина тургруппы вместо скудного завтрака жадно хлещет прохладительные напитки, наполняя полумрак гостиничного кафе, где мы столуемся, запахами не до конца переваренного шашлыка и забродившего иностранного пойла, булькающего в переполненных желудках.

Я жду курьера.

Кто он и какое у него задание, мне, понятное дело, не сообщили. Ну и плевать. Моя задача: встретить, проводить, куда он укажет, и защитить, если потребуется. Даже ценой своей жизни. Ни больше, ни меньше. Таков приказ Кончака. Не хило. Как говорится, факт налицо…

Вот только мне моя жизнь, дорогой полковник, почему-то ценнее всех твоих курьеров, вместе взятых. Может, кто-то подумает, что после перехода в ведомство Кончака я стал чересчур заботиться о своей шкуре? Ничуть.

Просто у меня появилось вполне естественное желание потратить нынешний, весьма солидный заработок с максимальным эффектом и размахом, чтобы хоть как-то компенсировать полумонашеский образ существования (жизнью мои прошлые годы назвать трудно), навязанный мне армейским уставом и кремлевскими чревовещателями.

А потому я сорю командировочными направо и налево, естественно, в пределах разумного с точки зрения Ваньки Иванова.

Хотя он, если честно, забулдыга еще тот…

Как отреагирует Кончак? Да пошел он… Скажу, что вживался в образ. А если и перестарался, то совсем чуть-чуть. От излишнего рвения.

В нашей армии таких особо исполнительных мудаков – хоть пруд пруди. И ничего, служат до пенсии да еще и награды получают…

Мы уезжаем. То есть – тургруппа. Автобусом.

К сожалению, с Ивановым опять хлопоты – этот сучий Ванька с Сухогрызовки в последний вечер устроил отвальную, сам накачался спиртным до положения риз и других упоил вусмерть.

Меня едва не волоком тащат через гостиничный холл, и я краем глаза замечаю довольные ухмылки турецких ищеек – ну наконец-то хоть раз ему плохо; аллах велик, он все видит…

Руководитель тургруппы, так сказать, старшой, в отчаянии – Иванова постоянно укачивает, и автобус тормозит едва не возле каждого туалета по пути следования. Следующие позади на задрипанной легковушке турецкие контрразведчики, которые освободят нас от своего пристального внимания только на границе, наверное, сочувствуют нашему начальнику-горемыке – это же надо, такого верзилу таскать на плечах по всем сортирным достопримечательностям.

Но всему бывает завершение, и вырвавшийся из запутанных городских переулков автобус наконец резво несется по неплохому шоссе, как застоявшийся конь. Все довольны, все спят. В том числе и Ванька Иванов – в широкополой панаме, на переднем сиденье, уткнувшись похмельной рожей в плечо старшого…

Я смотрю сквозь узкое оконце туалета на удаляющийся автобус и машину с турецкими ищейками и мысленно благодарю уставшего групповода – спасибо, брат, коллега, счастливого пути! Все ты выполнил на высочайшем уровне.

Судя по возрасту, звание у тебя не выше подполковничьего – такой себе серенький, невзрачный мужичонка в годах, которому благодаря старым связям удалось за счет туристической фирмы, бесплатно, прокатиться за шмотками в преддверие капиталистического рая, – но башка генеральская. Умен.

Это же надо: подменить в отхожем месте одного дылду на другого и все это на глазах ничего не подозревающих турецких контрразведчиков, злого, как пес, из-за нескончаемых по вине Иванова остановок водителя и жаждущих побыстрее да поудачнее проскочить все таможни "челноков", наевшихся досыта иностранных прелестей, а потому озверевших до умопомрачения и готовых растерзать любого, кто хоть на миг задержит их по пути к грядущему богатству и процветанию на ниве коммерции…

Полусонный, разомлевший от жары привратник сортира на меня даже не посмотрел – на кой я теперь ему? Я мельком взглянул в большое зеркало у входа и остался доволен – вылитый скандинав.

Впрочем, так оно и есть – я теперь швед и зовут меня Олаф. Темный парик, бородка и усы исчезли в выгребной яме вместе с яркой клетчатой рубашкой и парусиновыми штанами. Там же покоится и одежда моего двойника – такая, как сейчас на мне: белая фирменная тенниска и джинсы в заплатах.

К сожалению, мы несколько отличаемся по габаритам, а потому возвращающемуся домой нелегалу пришлось тащить в своей сумке два комплекта маскировочного одеяния.

Усаживаясь в припаркованный в тени "мерседес", я невольно посочувствовал парню – до границы с Болгарией езды где-то около пяти часов, и каково ему теперь с прикленными волосищами в такой духоте. Не говоря уже о винных выхлопах из глоток моих недавних сотоварищей по бизнесу.

Мимо "мерседеса", довольно пофыркивая, проехал серый "опель" с затемненными стеклами. Он, как и наш автобус, взял курс на Болгарию.

Стараясь не выказывать излишнего любопытства, краем глаза наблюдаю за его маневрами – выезд на шоссе загородила фура с болгарскими номерами. "Опель" я приметил, когда наш групповод помогал мне чесать в туалет.

На мой вопросительный взгляд он молча подмигнул. Успокоенный, я отложил этот фактик в одну из своих мозговых извилин; в "опеле" – прикрытие, а значит, нелегал-двойник – шишка не из последних.

Не думаю, что моя скромная персона тянет на такой шикарный эскорт – в кабине болгарской фуры, кроме водителя, сидели два очень серьезных парня с нехорошими серыми глазами, и в одном из них я узнал бывшего выпускника нашей спецшколы; его мне довелось видеть мельком, но зрительной памятью я никогда не страдал…

Мой "мерсик" пожирает дорогу, словно оголодалый пес. Несмотря на довольно потрепанный вид – а какая еще тачка может быть у небогатого шведского коммивояжера, представителя никому не известной, захудалой фирмы? – и преклонный возраст машины, новый форсированный двигатель "мерседеса" работает как швейцарские часы.

Я внимательно слежу за дорогой и в особенности за зеркалом заднего вида – не тянется ли за мной "хвост"? Сегодня у меня авторалли – я буду колесить по окрестностям Стамбула до посинения, пока не придет стопроцентная уверенность, что я чист, будто стеклышко, и мною интересуются лишь бродячие шавки, облаивающие машину из подворотен глинобитных "дворцов" турецкой бедноты.

Пока "мерс" добросовестно отрабатывает вложенные в него деньги наших налогоплательщиков, я знакомлюсь с содержанием бардачка. И остаюсь довольным: ксива у меня железная и бабок валом. То ли Кончак расщедрился, то ли местный резидент, ответственный за операцию, клевый малый.

Теперь я могу снять приличный номер в хорошей гостинице и коротать время в барах до прибытия моего подопечного со стаканом самого лучшего виски, которое только там сыщется.

Меня несколько смущает лишь одно обстоятельство – шведский язык я знаю в такой же мере, как и китайский. То есть ни в зуб ногой. Поэтому мне придется бегать от своих "соотечественников"-шведов, словно черт от ладана.