Текст книги "Обреченный убивать"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Киллер

На больничной койке я провалялся чуть больше недели. Доктор по прозвищу Варварыч воистину был кудесником – я встал на ноги на удивление полным сил, энергии и желания больше в санчасть не попадать.

Конечно, сломанные ребра еще болели и дыхание оставляло желать лучшего, но теперь у меня была цель, и я подчинил ей всего себя без остатка.

Так как я был еще "на больничном", меня в список очередников на отоварку – так "куклы" называли спарринг – пока не ставили.

Поэтому, пользуясь определенной свободой, я днями тренировался, вспоминая подзабытое и накапливая необходимый для жестокого противостояния потенциал: медитировал, бегал по нашему крохотному стадиону, огороженному бетонной трехметровой стеной, поднимал штангу, лазал по канату, выполнял свои обычные комплексы тао[36]36
  Тао – комплекс формальных упражнений в цюань-шу (кит.)


[Закрыть] не менее чем по сто раз каждый, упражнялся с макиварой, тысячи раз отжимался на двух-трех-четырех-пяти пальцах и кулаках, разбивал камни.

Последнее упражнение давалось мне с трудом – набивка рук должна вестись почти ежедневно, а я и на свободе занимался этими упражнениями эпизодически. Но здесь, чтобы не стать калекой или подопытным кроликом, я просто обязан был наверстать упущенное, потому что тренер курсантов, судя по всему, исповедовал стиль силового каратэ.

"Куклы" за моим юродствованием или, если в переводе с фени,[37]37
  Феня – воровской жаргон (жарг.)


[Закрыть] – чудачеством наблюдали не без иронии. Ведь их так называемые тренировки заключались в поднятии тяжестей, прыжках со скакалкой и работе с боксерским мешком и грушей.

Правда, силенок им было не занимать. Пожалуй, только я один по физическим кондициям не дотягивал до общепринятого здесь стандарта: руки – крюки, морда – ящиком; сейчас я весил не более восьмидесяти килограммов, тогда как самый "маленький" из старожилов спецзоны, Второй, тянул за девяносто.

Особенно они потешались, когда я занимался медитацией. "Наш фраерок-ешкарик[38]38
  Ешкарик – малыш (жарг.)


[Закрыть] опять сидя дрыхнет", – зубоскалили «куклы», проходя мимо небольшого закутка на тюремном дворе, где я устроил себе импровизированный тренировочный центр кунфу.

Но смех смехом, а относились они ко мне вполне нормально, то есть – безразлично, как и друг к другу.

Не сложились у меня отношения только с паханом, Десятым, или Че[39]39
  Че – возглас, приказ пахана о прекращении какого-либо события (жарг.)


[Закрыть] – так его прозвали остальные смертники. Оказалось, как я узнал позже, у «кукол», кроме номеров, были и клички, выдуманные ими уже в спецзоне.

Например, Второго звали Галах,[40]40
  Галах – лысый (жарг.)


[Закрыть] а мне почему-то прилепили кличку Ерш,[41]41
  Ерш – задиристый человек, бывший авторитет (жарг.)


[Закрыть] хотя я на нее и не тянул. Впрочем, возможно кто-то из них был неплохой физиономист, подметивший в моем характере черты задиристого авторитета, над чем я никогда не задумывался.

Че не только смотрел на меня косо, но и рычал иногда, большей частью не по делу. Я в споры с ним не вступал, помалкивал, так как понимал, что он не может мне простить моего невольного присутствия при его ссоре с Галахом и в особенности когда пахана, как дешевого фраера, выставил без особых церемоний за дверь тюремного лазарета охранник.

Так шли дни и недели. У курсантов приближались экзамены, и "куклы" ходили больше обычного неразговорчивые и хмурые.

Радоваться и впрямь было нечему – после экзаменационных спаррингов смертники-гладиаторы почти всегда недосчитывались в своих рядах одного-двух человек, а иногда, в особо неудачные годы, и больше. Кому в этот раз выпадет жребий подтвердить приговор, вынесенный судом? – вот вопрос, который не давал им покоя ни днем, ни ночью…

– Пойдет Ерш – и баста!

– Ты же знаешь, что ему там кранты будут. Он до сих пор еще чмурной.[42]42
  Чмурной – болезненный, слабый (жарг.)


[Закрыть]

– Кирпичи клокать[43]43
  Клокать – разбивать (жарг.)


[Закрыть] сил хватает, а бодаться слабо? Ничего с ним не станется.

– Лады, твоя взяла. Тогда я вместо него пойду. Дай ему еще неделю. Я отбодаюсь за двоих.

– Ты что, вольтанулся? Или меня за поца[44]44
  Поц – дурак (жарг.)


[Закрыть] держишь? За неделю тебя на руду[45]45
  Руда – дерьмо (жарг.)


[Закрыть] перепустят. Кому потом отдуваться? Конечно мне, Десятому. Короче, вали отсюда, Галах. Не до тебя…

Этот разговор я подслушал нечаянно. И был взволнован до глубины души: я уж и не помню кого-либо, кто хоть как-то проявил бы участие ко мне.

А ведь Второй, защищая меня перед Че, рисковал получить крупные неприятности. При встрече с ним я не выдал, что знаю об этом, но поклялся при удобном случае отплатить ему той же неразменной монетой – добром и дружеской помощью.

Моя очередь подошла быстрее, чем я ожидал. По нашему графику я вместе с Одиннадцатым должен был выйти на татами спустя сутки после подслушанного мною разговора Че со Вторым.

Но пока длился мой "больничный", Одиннадцатого так помяли во время спарринга, что врачам пришлось положить его под капельницу.

И так случилось, что уже утром следующего дня я и Галах шагали под конвоем к зданию спортзала, возле которого шла нервная суета – ждали появления высоких чинов, прибывших с вечера на двух армейских вертолетах.

Мы видели их лишь мельком, но лично мне запомнилось одно: все они были в десантных костюмах, немного погрузневшие под бременем прожитых лет, однако в их уверенной, молодой походке просматривалась хищная настороженность и пластичность хорошо тренированных бойцов.

Спортзал был набит курсантами под завязку. Гостевые места и трибуны для начальства спецзоны загораживала от любопытствующих взоров прозрачная стенка из тонированного стекла; через нее виднелись лишь неясные очертания фигур и изредка вспыхивающие огоньки сигарет.

Однако запах табачного дыма в помещении не чувствовался – похоже, вентиляция за заграждением была отменной.

Меня беспокоил Галах. Сегодня он не был похож на себя: шел молчком, покусывая губы и затравленно посматривая по сторонам.

Его матовая лысина то наливалась кровью, как созревший помидор, то вдруг становилась похожей на белый воск. Похоже, он просто боялся, чего раньше за ним не замечалось.

– Эти суки сегодня над нами поизгаляются… – пробормотал он, с ненавистью глядя на шеренги волнующихся курсантов.

– Куда денешься… – в тон ему ответил я и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы сбросить напряжение, сковавшее меня, едва я переступил порог зала.

– Мой тебе совет, Ерш: если кто из них захочет тебя стереть – ложись. Можешь из-за этого не бить понты[46]46
  Понты бить – здесь: оправдываться (жарг.)


[Закрыть] – ты недавно из ремонта,[47]47
  Ремонт – лечение в больнице (жарг.)


[Закрыть] а потому лажан[48]48
  Лажан – снисхождение (жарг.)


[Закрыть] обеспечен.

– Спасибо, Галах, – коротко ответил я и поторопился отвернуться, чтобы он не заметил лихорадочного блеска в моих глазах.

Если еще пять минут назад я шел сюда с чувством тупого равнодушия, то теперь неожиданно все изменилось – спортзал, наполненный сдержанным гулом голосов, вдруг раздвинул свои стены до бесконечности, а человеческий говор начал греметь в моей голове весенним громом.

Я, как насильно отлученный от сигарет заядлый курильщик, попавший в курительную комнату, кожей впитывал запахи, знакомые мне с детства: свеженатертого паркета, дезинфицированного татами, насквозь просоленного потом кимоно, истерзанной кожи тренировочных снарядов…

В голову ударил хмель, и по телу пробежала нетерпеливая дрожь: пора! почему медлите?! в центр татами – я готов!

Нас оставили в импровизированной раздевалке – за ширмой в углу спортзала. Кто-то из начальства выступал с речью – судя по голосу, Вилен Максимович.

Я не стал слушать, а, пользуясь моментом, уселся на пол и погрузился в волшебный мир медитации: нельзя выходить на татами в том состоянии взвинченности, которое нахлынуло на меня так внезапно и несвоевременно.

Вскоре мое дыхание выровнялось, я расслабился. Окружающие меня предметы постепенно начали разрастаться до огромных размеров, я видел каждую заклепку на алюминиевых стойках, поддерживающих перекладину со шторой; их шляпки виделись мне размером со сковородку.

Тело стало невесомым, прозрачным и в то же время твердым, как булатный клинок. Руки и ноги казались чужими, и мне теперь ничего не стоило разрубить ребром ладони кирпич, камень… или человеческую кость. И я знал, что при этом не почувствую не только боли, но даже прикосновения или отдачи…

– Ерш, я пошел…

Я медленно возвращаюсь в реальный мир.

Я такой, как несколько минут назад, в то же время – иной. Из сердца ушла злоба, голова стала ясной и холодной, сердце утихомирило свой бег, а по мышцам заструилась энергия, которую я давно не ощущал в себе. – Ни пуха, Галах…

Я твердо смотрю ему в глаза, чтобы приободрить.

– К черту! – восклицает он и исчезает за драпировкой.

Я подхожу к шторе и приникаю к щели. Первый бой…

Галах выстоял. Ему попался парень крепкий, но, похоже, перегоревший еще до схватки. Такое бывает, и нередко. Второй пробил его защиту, словно таран.

Схлопотав прямой в лоб, курсант опустил руки, и Галах добрался до своего любимого солнечного сплетения. За то время, которое я провел в спецзоне, мне не приходилось наблюдать, чтобы кто-либо после его апперкота под дых вставал на ноги в течение минуты.

Нокаут. Зал ответил на победу "куклы" гробовым молчанием.

Возбужденный Галах скалит зубы и довольно подмигивает мне. Он радуется, и я понимаю почему – Второй победил в первую голову себя, свой страх и неуверенность.

Я пытаюсь улыбнуться ему в ответ, но у меня получается кислая гримаса. Я смотрю на Галаха и не вижу его. Я уже там, на татами…

Своего противника я уложил еще быстрее, чем Второй. Видимо, помня мой первый бой в спецзоне, курсант не посчитал меня серьезным соперником и начал схватку довольно небрежно, желая блеснуть голой техникой, чего ему как раз и не хватало.

Я не стал демонстрировать все, что я умел, по-прежнему притворяясь валенком, а просто воткнул ему под сердце кулак, выполнив элементарный удар из серии тао – "глушащий". Не стал потому, что сегодня был "конвейер" – так называемая "мягкая" работа с "куклами", когда их молотили в щадящем режиме, чтобы пропустить как можно больше курсантов через экзаменационное горнило.

К тому же приезжее начальство не одобряло трагических исходов, и не из-за своей доброты и мягкосердечия, а по причине более прозаической: хорошая (а значит, крепкая и выносливая) "кукла" – товар дорогой, дефицитный.

– Ерш, ты, оказывается, парень-жох! – встретил меня горячим шепотом Галах. – Что, съели, козлы?! Молчат. Вот вам болт! – Он продемонстрировал интернациональный жест задернутой шторе. – Мы еще покувыркаемся… Ладно, я пошел…

В этом поединке Второму пришлось трудно. Обозленные курсанты, видимо посовещавшись с тренером, выставили дюжего быка под два метра ростом. По сравнению с ним Галах, несмотря на свои широченные плечищи, казался пигмеем.

Бой длился минут восемь. В нем не нашлось места изощренной технике и тактике, это была самая обычная драка, кровавая и жестокая. И Галах, и курсант не щадили ни ног, ни кулаков, и их дикие, звериные вопли сотрясали зал от пола до подвесного потолка.

Трудно сказать, чем бы закончилось это мордобитие, но Галаху сегодня явно везло: в одной из атак здоровяк курсант промахнулся и попался на болевой прием. Второй дожал его элементарно, матерясь и портя воздух.

Я видел, что ему очень хотелось что-нибудь сломать сопернику, но у того мыщцы были поистине чугунные, да и вмешался рефери – кто-то из командного состава зоны, мне незнакомый.

– Ты видел, Ерш, как я его? Ты видел? Да отстань со своими примочками! – отмахивался Галах от Варварыча, невозмутимо исполнявшего свой врачебный долг. – Подумаешь – он мне нос расквасил. Ну как я его, Ерш, а? Эх, поторопился этот хмырь болотный полотенце выбросить…

Я уже не слушал Второго. В спортзале нарастал гул голосов, не предвещающий нам ничего хорошего. Начальственный экран был усеян сверкающими светлячками зажженных сигарет.

Варварыч, бинтуя окровавленную голову Галаха, сочувственно смотрел в мою сторону. Он имел право на сочувствие, он слишком долго здесь работал и слишком многое знал.

Пауза несколько затянулась. Пользуясь передышкой, я выбросил из головы все ненужное, наносное и сосредоточился. Теперь мой черед…

Ну конечно, это был он. Я не сомневался, что это будет именно он, еще вначале схваток – когда медитируешь, явь становится сном, а будущее приближается на расстояние вытянутой руки.

Итак, опять рыжий курсант.

Он вышел на татами как голодный леопард на охоту – мягко, неслышно ступая и играя всеми мышцами великолепно тренированного и растянутого тела. Я знал, что рыжий вышел как победитель, но провести его все равно будет очень трудно, если не сказать – невозможно.

Парень, судя по всему, и до учебы в этой сверхзасекреченной спецшколе имел возможность тренироваться у незаурядного мастера восточных единоборств, что автоматически предполагает наличие обостренного чувства самосохранения и приближающейся опасности, даже замаскированной самым тщательным образом.

На удивление, бой начался в спокойном темпе. Я понимал рыжеголового – ему хотелось продемонстрировать высокий класс перед сиятельными ликами высоких экзаменаторов, а показ техники как раз и требует некоторого замедления, потому что настоящее кумитэ молниеносно и практически невидимо для глаз, словно сама смерть.

Теперь я не притворялся. Точнее, не таил, что и мне знакомы принципы каратэ и что я тоже владею приемами рукопашного боя.

Я решил сыграть в его игру, чтобы потешить начальство клоунадой мастерского уровня. А заодно и прощупать рыжего дьявола, на что он способен, потому как при первой нашей встрече у меня в голове была только одна мысль: как бы не дать ему добраться до моих энергетических меридианов, иначе мне грозила даже не гибель, а нечто более страшное – медленное угасание и полный дебилизм на фоне диких, непрекращающихся болей.

Зал облегченно вздохнул: рыжий атаковал, как хорошо отлаженный механизм, а я не без некоторого изящества отмахивался, стараясь не прервать нечаянно жестким ударом временную идиллию на татами.

Со стороны наша мышиная возня выглядела впечатляюще, и я уже начал подумывать, как мне договориться с рыжеволосым об эффектном финале, где я готов был сыграть в поддавки, то есть лечь. Если честно, мне не хотелось ни самому превращаться в кровавое месиво, ни видеть в таком состоянии противника, уже доказавшего свою мощь и отменную подготовку; а я таких парней всегда уважал.

Увы, я поторопился выдать желаемое за действительное. Я не учел одного: наши с Галахом победы требовали достойного отмщения.

Не знаю, о чем беседовал с рыжим его тренер перед началом поединка, но, похоже, таинственный сэнсэй был человеком в высшей степени самолюбивым и жестоким.

Этот удар не застал меня врасплох только благодаря медитации. Его я не только не увидел, но даже не предполагал, что он последует, и именно с той стороны, откуда я меньше всего ждал.

Рыжий незаметно усыпил меня своей раскачкой, больше похожей на исполнение ката, чем на настоящий бой. И лишь какое-то сверхъестественное чувство заставило меня в последнюю долю секунды резко отдернуть голову и в падении сблокировать еще один удар, который по замыслу рыжеволосого дьявола должен был вывернуть меня наизнанку.

Он сначала хотел, чтобы я "хлебнул грязи" – так называется в каратэ один из самых смертоносных ударов пальцами в горло, – а затем, уже выхаркивающего вместе с кровью жизненную силу, добить ногой в грудную клетку.

Монотонно гудящий, как пчелиный улей, зал наконец не выдержал и взорвался криками. Вокруг татами стояли спецы по убийствам голыми руками, и конечно же они не могли не заметить крутого поворота событий.

Рыжий увеличил темп до предела: теперь он свои намерения даже не счел нужным маскировать. Во мне было забурлила дикая злоба на него, но я тут же успокоился, призвав на помощь всю свою выдержку и благоразумие. В голове осталась только одна мысль: он сам подписал себе приговор, и да будет так…

Я просто опередил рыжего.

Кулак курсанта уже летел мне в висок, который я подставил специально, чтобы заставить раскрыться, когда мои пальцы наконец нащупали нужные мне точки на его теле.

Он вдруг обмяк, в глазах, до этого искрящихся жестоким упоением боя, поплыл туман, тело стало податливым и по-старчески рыхлым… Рыжий медленно осел на татами и, пуская пузырящуюся слюну, опрокинулся навзничь.

Нет, я его не убил, хотя и мог бы.

В последнее мгновение, уже втыкая свои ороговевшие пальцы в упругую кожу рыжеволосого, я неожиданно для себя ослабил нажатие, лишь на время парализовав курсанта.

Правда, я не мог поручиться полностью за благополучный для него исход этой атаки. К сожалению, я давно не тренировался на манекене и потому был не в состоянии в полной мере контролировать силу тычка.

Волкодав

Работать на татами в паре с Двадцать Вторым – одно удовольствие. Он примерно моего роста, крепко скроен и невероятно подвижен. Иногда бывает просто трудно уследить за его финтами и перемещениями, и тогда я лезу напролом – силенок у меня побольше.

Но достать его по-настоящему – кишка тонка: Двадцать Второй ускользает, как угорь из крупноячеистой сети.

Конечно, в драке я своего нового приятеля замочу, и он это знает, – мои пальцы теперь стали железными, и я бы просто вырвал ему горло. Но в тренировочном спарринге Двадцать Второй чувствует себя словно рыба в воде.

Его зовут Евгений, а по-нашему – Жека. Несмотря на строжайшее предписание оставаться безымянными болванчиками, курсанты все же положили на этот приказ кое-что, весьма интересное.

Естественно, об этих наших "проступках" знало и начальство, но, похоже, дурацкая сверхсекретность спецзоны и их достала до печенок, а потому все наши зубры делали вид, что ничего не видят и не слышат.

– Какого черта, Макс! Ты что, хочешь меня угробить?

– Я ведь вполсилы, Жека. И между прочим, блок нужно ставить. А ты лезешь на арапа…

Макс – это я, Максим Левада.

– Тебе бы со слоном бодаться, – с обидой бубнит Евгений, массируя ушиб. – Горилла…

– Хамите, парниша. Клянусь твоим корешем Буддой – не со зла. Прошу простить меня, сэр.

– Силы ему некуда девать, – продолжает свою волынку Двадцать Второй. – Ничего, скоро и тебя укатают.

– Это кто же такой бугристый?

– "Кукла".

– Чего?

– Кроме того, что у тебя в голове мякина, так ты еще и глухой. Завтра у нас спарринг с "куклами", кумитэ.

– Ты можешь объяснить человеческим языком что такое "кукла"?

– Не знаешь? Ну, братец, ты и тьма египетская. Да о них в нашей зоне не только сторожевые псы знают, но и коты на поварне. "Куклы" – это смертники, которым, между прочим, терять нечего. Могут зашибить насмерть или покалечить. Так что отмахиваться надо всерьез.

– Ты их видел?

– Не приходилось. Но выпускники рассказывали, что среди "кукол" есть амбалы по два метра росточком и весом за сто кэгэ.

– Мы тоже не пушинки.

– Да. Но кто из нас может похвастаться десятью схватками подряд, и чтобы в каждой противника уносили с татами?

– Жека, ври, да знай меру. Это что, мой последний удар так подействовал на длину твоего языка?

– За что купил, за то и продал. Сам не видел, но тому, кто говорил, верю. Впрочем, завтра лично убедишься. Если повезет.

– В чем повезет?

– В жребии. У "кукол" свой график, так что кто из них будет нам бока мять – вопрос на засыпку.

– Ладно, поживем – увидим… Отдохнул? Тогда за дело…

Итак – завтра. "Куклы" – кто они? Кумитэ – драка, как говорится, без дураков. И если то, что рассказал мне Двадцать Второй, правда, придется быть начеку.

Отражая лихие наскоки Жеки, я почему-то вспомнил свои курсантские годы.

Начиная со второго курса мы почти каждую субботу или воскресенье, разбившись на группы, отправлялись в город искать приключений. И находили. В рабочем предместье, на танцплощадках.

Подогретая самогоном, по горло сытая неустроенной жизнью среди покосившихся бараков, халабуд и шумных, пропахших кислыми щами общаг, предместная шантрапа дралась отчаянно и беспощадно. Несмотря на нашу, уже весьма солидную подготовку в боевых единоборствах, мы редко возвращались в свои дортуары невредимыми.

Однако училищное начальство в упор не замечало синяков и ссадин, расцветивших курсантские лица на манер пасхальных яиц. Уже гораздо позже я узнал почему: таким нехитрым способом – не без соизволения свыше – в училище из маменькиных сынков делали настоящих волчар, классных десантников и диверсантов, нередко, к сожалению, излишне жестоких, но в бою надежных выше всяких похвал…

Двадцать Второй не соврал. По окончании завтрака нас собрал Сан Саныч и после длительного и не очень вразумительного выступления объяснил, что нам предстоит и кто такие "куклы".

Судя по его речи, нам позволялось все, вплоть до летального исхода. Короче говоря, спарринг до отключки. Как в настоящем бою – чтобы выжить, нужно убить.

Правда, Сан Саныч сделал и оговорку, заключавшуюся в том, что все-таки "кукол", по возможности, нужно поберечь. Нельзя ведь сравнивать какого-то уголовника, пусть и смертника, даже если у него и косая сажень в плечах, с тренированным диверсантом-профи.

Мы поняли Сан Саныча правильно – в предстоящих кумитэ нужно относиться к "куклам" как к особо ценному тренировочному инвентарю; бей до упора, но не забывай, что и завтра будет день и новый спарринг.

Мне повезло – я попал в первую десятку. Вместе с Двадцать Вторым.

Мы бросили жребий, и мне выпал седьмой номер. Сан Саныч и тренер-якудза на наши детские забавы со жребием смотрели сквозь пальцы – чем бы дети ни забавлялись, лишь бы не плакали. Или применительно к нам – хрен с нём, что с дитём, лишь бы девственницей была…

Да, это было кумитэ… Против нас "куклы" выставили огромного грузина, похожего на мохнатую обезьяну, и худощавого, довольно симпатичного парня ростом чуть выше среднего, с застывшим, непроницаемым лицом, похожим на маску, но с легким загаром.

Если честно, то он меня не впечатлял.

А вот кавказец… Это был тигр. Ребята из нашей группы в подобных спаррингах выступали впервые, а потому несколько робели: несмотря на словесную "накачку" Сан Саныча и долгие часы тренировок на пределе сил и возможностей, не так просто приказать себе: "Вот человек, он твой враг, убей его".

И грузин метелил всех, как хорошо отлаженная машина. Конечно, он больше брал нахрапом, чем техникой, и я это видел, но его длинные руки-рычаги работали без устали и довольно слаженно.

Скопытился кавказец на Двадцать Втором. Жека выступал четвертым и учел ошибки предыдущих. Он повел бой в присущей ему элегантной и молниеносной манере, и грузин минут пять бегал за ним, как кот за мышью.

И добегался. Хлесткий встречный удар буквально подбросил громилу в воздух, а когда он попытался встать с четверенек, нога Двадцать Второго уже нашла его челюсть.

Как же я ошибался во второй "кукле"! Когда он вышел на татами, я краем глаза увидел, что желтое лицо нашего сэнсэя-якудза неожиданно посерело.

С чего бы? – подумал я недоуменно, но тут же весь обратился во внимание.

Противником худощавого оказался один из лучших наших каратистов, Тридцатый, уверенный в себе диверсант-ветеран (если можно считать таковым человека в тридцать лет), с телом, испещренным шрамами.

Похоже, на его совести было немало такого, о чем нельзя говорить даже шепотом и под одеялом. Тридцатый был замкнутым, нелюдимым, и нередко в его глазах проглядывала неумолимая жестокость. Многие из наших ребят побаивались Тридцатого и сторонились, как зачумленного.

Тридцатый начал бой осторожно, но в этой осторожности не было опаски – только трезвый расчет. Худощавый смертник отвечал на его атаки сдержанно, без азарта, которого было больше чем достаточно в спаррингах кавказца.

Меня поразила манера худощавого держаться на татами. Во всех его мягких и точных движениях явно просматривался какой-то стиль, но что это было на самом деле, я понять не мог.

Я ждал, что будет именно так. Несмотря на предупреждения Сан Саныча, Тридцатый все же нанес удар из разряда особо опасных, практически смертельный.

Зал ахнул: он бил наверняка и с такой дистанции, что, казалось, уйти или сблокировать этот удар невозможно.

И все-таки худощавый в каком-то непостижимом акробатическом кувырке ушел. Приземлившись, как кошка – на все четыре кости, – он четко поставил несколько весьма жестких блоков, вертясь, словно юла, и встал на ровные ноги. Потеряв от злобы голову, Тридцатый бросился на него, как таран, используя всю свою силу и мощь.

И тут я впервые увидел худощавого в истинном его обличье. Казалось, что он только сейчас проснулся; в его прищуренных глазах загорелся опасный огонь, а движения рук напоминали мне пассы фокусника – молниеносные, непредсказуемые и непостижимые.

Некоторое время он сдерживал натиск Тридцатого, а затем…

Затем все оказалось просто и страшно – раздался хруст кости, остановленный на замахе Тридцатый захлебнулся криком и упал на татами. Момент удара я просто проглядел – он был выполнен настолько точно и быстро, что я не понял, как худощавый это сделал.

– Ключица… У него сломана ключица. – Жека был взволнован и шептал мне на ухо скороговоркой. – Я тебе говорил… это тот самый, непобедимый. Тридцатый – дурак. Попер на него, как на буфет. Хотел прикончить. И получил в ответ пилюлю – не переварить. Так ему и надо. Ведь видно было, что смертник поначалу не желал ему зла. Между прочим, я только что узнал, как кличут эту "куклу". Двенадцатый. А еще его зовут Ерш.

Да-а… Ну и дела…

Я посмотрел на сэнсэя – он не отрывал взгляда от смертника, расслабленно стоявшего на татами в ожидании очередного противника. Обычно невозмутимое лицо японца искажала гримаса ненависти.

Следующего по очереди, шестого, Двенадцатый уложил за минуту. Похоже, курсант просто мандражировал. Его можно понять – было от чего.

Ерш, или как там его, с виду казался спокойным, но, похоже, внутри у него все кипело. Шестого он, не мудрствуя лукаво, уложил элементарным боксерским хуком и снова скромно отошел в сторону, дожидаясь, пока неудачника приведут в чувство.

Ну что же, пришел и мой черед…

Свой страх я потерял так давно, что уже и не помню когда. Осталось только элементарное чувство самосохранения; без него не выжить ни одному из людей нашей поганой профессии.

Ждешь меня, Двенадцатый? Вот он я, Волкодав. И знай – я упрямый. Все равно тебя, Ерш, достану. Чтоб я так жил, клянусь!

…Как долго тянется время поединка! Я не устал, нет. Боль? Так ведь и Двенадцатому не сладко – несколько раз я прикладывал ему от всей души.

Он дерется как черт. Временами я тихо рычу от азарта и стараюсь отвечать на каждый удар. По-моему, вихревый темп, который мы взяли с самого начала кумитэ, наконец разогрел Ерша до точки кипения.

Он пытается найти мои уязвимые места, приблизиться – ведь у меня руки подлинней, – а я расстреливаю его с дальней дистанции, мужественно укрощая желание повторить глупость Тридцатого.

Я не испытываю к "кукле" злобы, мне не нужна смерть на этом татами. Я так часто убивал, что иногда самому хочется сбежать в мир теней, чтобы больше никогда не видеть мазков вечного мрака, положенных моей рукой на лица врагов. Врагов ли? Лучше об этом не думать…

Кажется, Двенадцатый понимает, что мне нужна победа, но не любой, тем более страшной ценой.

Он смотрит мне в глаза тем долгим, немигающим взглядом, над которым я бился лет пять, и полыхающий в его взоре хищный огонь дикаря, сражающегося за свою жизнь, постепенно уступает место острой сосредоточенности и даже недоуменного любопытства. Двенадцатый не знает усталости, как и я; и похоже, для него мое внутреннее состояние является загадкой.

Он пробует меня, пытаясь сбить дыхалку. Да, что-что, а по точкам бить он дока. Если бы не наш якудза, преподавший мне эту древнюю науку, лежать мне на татами полудохлым крабом, слабо шевелящим лапками.

Все. Все! Гонг. Ничья. Явление редкое, для курсантов нежелательное и даже постыдное (не говоря уже о поражении).

А мне плевать! По крайней мере – сегодня. Увы, я еще не готов довести наш с Двенадцатым спор до победного финала. Это великий мастер.

Я встречаюсь взглядом с тренером. Его лицо уже приобрело свой естественный цвет; мне кажется, что он кривит губы в улыбке.

Я его понимаю: да, трижды да!

Я буду тренироваться и днем, и ночью, до изнеможения, до умопомрачения, до… какая разница до чего! Главное, уложить его на татами. Не на всю оставшуюся жизнь, нет. Уж не знаю, что он там сделал, но быть палачом такого мастера я не хочу.

Победить – другое дело. Это почетно. И поможет снять с души камень – к сожалению, я самолюбив до крайности.

Наверное, как и наш сэнсэй-якудза, для которого видеть, что творит Двенадцатый с его учениками, было выше всех душевных сил.

Я буду готов, Ерш, обязательно буду!

Конечно, нам придется еще не раз драться в спарринге, и, может, ты мне натрешь холку по первое число, но придет время, придет… Жди!