Текст книги "Не небом едины (СИ)"
Автор книги: Виктория Стальная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Глава 39
– Так и знала, что ты здесь, окаянный, – заохала тётя Маша и плюхнулась на ближайшее ко мне тёмно-серое кресло.
– Я и окаянный, и отчаянный, – я покосился злобно на ведунью, – так что ты беги от греха подальше. Иначе я за себя не ручаюсь, ведьма старая, – я приложил к левому глазу ледяной бокал с виски, будто это мне могло помочь чем-то или убрать жёлто-оранжево-салатовый фингал с лиловыми вкраплениями.
– Не рановато ли заливаешь за воротник? – Марья Тимофеевна сложила свои тучные руки на столе и прищурилась, глядя на меня.
– Я ж окаянный, могу и прибухнуть вечерком, – я опрокинул в себя содержимое бокала и закашлялся, до того крепко напиток опалил мне горло, – твои проделки опять? Мало тебе было измывательств над нами с Мартой.
– Зато ты увидел, что Марта помнит тебя и любит, – ведунья торжествующе заулыбалась.
– Скорее ненавидит, – я посмотрел на ту злосчастную фотографию, – ненавидит и не простит. И было бы за что прощать?! Дела давно минувших дней.
– Ничего, плут, – тётя Маша погладила меня по руке успокаивающе, – перемелется – мука будет. Когда-нибудь вы с Мартой научитесь разговаривать и слышать друг друга.
– Охотно верю, – оскалился я, вспоминая сон, – ко второму пришествию, когда я поседею вконец. Мы с Ильинской во сне то не можем нормально поговорить, а в жизни тем более. Нет, ты мне скажи, что за злой умысел был у тебя в ту ночь? Почему, почему мы переместились в кабинет Алёны?!
– Я? – как-то правдоподобно удивилась ведунья.
– Нет, ёшки-матрёшки, я! Чтоб тебя, Калинин, заразил своими матрёшками. – я стукнул кулаком по глянцевой глади чёрного стола, принадлежащего некогда виновнице очередного нашего с Мартой расставания, и рамка с фотографией, дребезжа, заскользила к краю, со стекольным звоном разбившись о мраморную напольную плитку. Во всех помещениях «Платонов и партнёры» был ковролин, и только Алёна вытребовала у меня эту дурацкую плитку, чтобы противно цокать по ней каблуками, что действовало на нервы не мне одному.
– Но я действительно ничего не делала, Платон, вот те крест, – тётя Маша перекрестилась, а я нахмурился, сомневаясь верить ей или нет.
Ведунья выглядела взволнованной не меньше моего, и явно не понимала, о каких проделках я говорю.
– Если ты не причастна, к нашему с Мартой сновидению, – я поднялся с помпезного кресла Алёны, который она считала не иначе, как своим троном, и наклонился, чтобы осмотреть осколки разбитой рамки, – тогда откуда столько радости в голосе? С чего это ты решила, что Ильинская меня помнит и любит.
Марья Тимофеевна бесшумно оставила кресло, подошла ко мне и нависла надо мной, бесцельно, тупо разглядывающим треснувшую плитку с восточными узорами и осколки, из-под которых на меня призывно смотрела противная Она. Во сне я был раздосадован поведением Марты в стенах кабинета Алёны. Мне казалось, моя любимая Золушка слишком остро отреагировала на обычную старую фотографию. Но взглянув подбитым Липатовым глазом и трезвым умом, несмотря на подпитие, на Алёну, что в свадебном платье жарко прижималась ко мне, лыбящемуся довольно, прям светящемуся от счастья соития двух сердец пред вспышкой фотографа. Я попытался оправдать тот свой проступок, ту фотосессию, устроенную скорее ради шутки, или чтобы слегка умаслить Алёну, как никак девица мне знатно помогала и много лет служила верой и правдой…и да, без лукавства, горячим телом и доступным сексом. Но я же не знал, не знал, что где-то по свету бродит неприкаянная, несчастная Марта, утратившая память, меня и нашу любовь. Я не мог предположить, что однажды, спустя столько лет, она переступит порог «Платонов и партнёры», и что я буду вынужден приврать и выдать себя за HR Волгина, потому что растерялся и испугался, не зная, как себя с ней повести, что предпринять. К тому же она сделала вид, что меня не узнала. Я действительно до корпоративной вечеринки был уверен, что Марта издевается надо мной, прекрасна понимая в душе, что она не способна на подлость, к тому же не умеет врать. Но во мне вновь всколыхнулись забытые, непрошенные, негодные чувства, заставляя кипеть кровь, плавиться нервы и разгонять сердечный пульс запредельно, пока она не исчезнет где-то в пространстве коридоров и кабинетов, давая мне минутную возможность остыть и перестать страдать по ней. Я страдал и желал Марту, а она проходила мимо, ничем не выдавая нашего прежнего с ней знакомства, оттого и обезумел, чтобы обвинить любимую в нарочном равнодушии ко мне.
– Зря я что ли твоей Золушке снадобья свои давала, сердце девичье отогревала да память возвращала? Как перед той вашей вечеринкой бесовской.
– Погоди, – я оторвался от излюбленного самобичевания и бессмысленного разглядывания пола, – хочешь сказать, ты намеренно поила Марту, чтобы она вспомнила обо мне?
– Дошло таки, – тётя Маша, смеясь, легонько постучала меня по голове, – что я вас воссоединить пыталась. Говорила я вам, что трудная дорога вас ожидает на пути к любви. Предупреждала вас с Мартой, что не дадут вам вам быть вместе, пока с ума вас не сведут. А вы старую мудрую целительницу не слушали, да делов и наворотили, разбежались врозь. Вам, конечно, не впервой. Но прислушались бы к моим видениям, да смекнули, что беречь вам любовь вашу надобно. А вы лихие какие-то, вам на своих ошибках подавай учиться и старших не слушать, ни во что не ставить.
– Перестань причитать, мне нравоучений папы Юры хватило с лихвой, точно я один кругом виноват, – я плеснул себе виски в бокал, дабы переварить слова ведуньи и успокоиться.
– Нет, это ты перестань заливать горе пойлом бесовским. – Марья Тимофеевна выхватила у меня из рук бокал и вылила виски в какой-то засохший цветок. Цветы, наверное, стоило расставить по офису и не губить, но я дал распоряжение Лейле, чтобы никто и близко не подходил к кабинету Алёны. – И Юрий Георгиевич прав, что призывает тебя к разумным действиям, в конце концов, он за свою дочь беспокоится, которую ты упустил. Упустил, потому что вы вовремя не придали должного значения предсказаниям тёти Маши.
– И то у тебя бесовское, и это. Одни бесы на уме! И я помню твои предсказания. И то, что прошлое, настоящее и будущее переплелись, заметил. Но как мы могли тогда прислушаться к тебе, если Марта меня вспомнила лишь на вечеринке?! – прикрикнул я и добавил тише. – Да и, признаюсь, полагал, что ты наоборот хочешь любимую отвадить от меня.
Ведунья грозно сверкнула глазами, отчего я вздрогнул, а в душном кабинете стало заметно холодно.
– Чего-чего, Плутоний, ты полагал? Ты меня уличил в тёмных делах?
– Нет, же, – я пожалел о своих словах, – но Марта и так была сдержанной со мной, а потом и вовсе будто отдалилась. Иногда мне чудилось, что она потеплела ко мне, озаряя доброй улыбкой и нежным взглядом, но тут же меркла и сторонилась меня. А тут ваша чайная дружба. Вот я и соединил одно с другим. Не сердись, тёть Маш.
– Ох, и всыпать бы тебе, малец, что заботливую тётю Машу да в злом умысле заподозрил. Да некогда нам. – ведунья усадила меня, выудила откуда-то кружку с хохломой и накапала мне чего-то из маленького пузырька. – На-ка пей, трезвей и вещай, что у вас за смутная история со снами сотворилась. То на Марту сны кто-то навевает. То ты заладил про сон. Ой, не к добру, Платон, не к добру. Чую, тёмные силы против вашей любви действуют, да забористей моих.
Глава 40
Я рассказал тёте Маше всё, что нам с Мартой приснилось, без интимных подробностей. Про ту часть сна я вовсе вспоминать не хотел, поскольку на меня тут же наваливалась хандра и злость, хотелось рвать и крушить от досады, что мы больше с любимой не будем близки и не испытываем такого взаимного удовольствия. Как же соблазнительно моя Золушка стонала. Как же она извивалась подо мной. Секс с Алёной и какие-то затейливые ролевые игры не шли в сравнение даже с тем, как мы с Мартой трепетно, безустанно и необузданно занимались любовью.
Закрыв глаза, ведунья принялась меня проницательно слушать, меняясь в лице и иногда покачивая головой. В какой момент я разволновался, что Марья Тимофеевна погрузилась куда-то в себя глубоко, потому что она замерла и никак не реагировала на мои слова. А я не сталкивался ранее с колдунами, ворожеями или экстрасенсами и понятия не имел, как себя с ними вести, чем их выводить из транса или откуда-то там. Но, когда я закончил сбивчивый рассказ, тётя Маша резко широко распахнула глаза. От затуманенного, колдовского взгляда, которым тётя Маша меня сверлила, я весь подсобрался и напрягся.
– Всем выйти из сумрака, – нервно схохмил я.
– Нет, вы поглядите на него, – глаза ведуньи потеплели и стали привычными, – он и тут умудряется шутить. Нет, точно, плут, а не Плутоний, как тебя полюбовно Марточка нараспев называет.
– А чего ты меня пугаешь своими выходами в астрал? – я сложил обиженно руки на груди и посмотрел в окно, на подступающую полную луну. – О, и луна, как по заказу.
– Не стоит шутить с магией, и в полной луне нет ничего благостного для нас. – рассердилась тётя Маша и постучала указательным пальцем по столу. – В это время оживает нечисть, тёмные силы возрастают, а мир людей слабеет, в него легче ворваться и навредить.
– Марья Тимофеевна, я твоими стараниями поседею раньше времени, мне и без того боязно. И стыдно, между прочим, взрослому дяде, как я не пристало верить в вашего брата и трусить перед вами. Нечисть лезет наружу. Да, конечно. Может, мне чесноком обвешаться и засесть с осиновым колом в обнимку.
– Именно так и сделай, Платон, и пистолет припаси с серебряными пулями, – съязвила ведунья.
– Ой, как остроумно, – насупился я, сотрясаясь от холода и страха.
– Давай по существу поговорим, – мерно, тихо заговорила тётя Маша, – с чего ты решил, что у вас с Мартой был один сон на двоих? Ты исключаешь, что это лишь плод твоего воображения?
– В каком смысле? – не понял я суть вопроса ведуньи и откинулся о спинку кресла.
– В прямом, Платон, – тётя Маша, как по волшебству, извлекла откуда-то церковную свечу и зажгла оставшейся после Алёны зажигалкой с разноцветными стразами. Да, Она любила покурить, после чего лезла ко мне с поцелуями неизменно.
– Я же тебе объяснил, в красках поведал, что да как было, – я облокотился локтями о стол и почему-то засмотрелся на пламя свечи, а в пламени, как будто воочию увидел Марту в бежевом, мерцающем бальном платье со шлейфом и в фате с…собой в блестящем коричневом костюме с кремовой рубашкой и тёмно-золотистой бабочкой, – это что за хрень?
– Это за выражения, молодой человек? – укоризненно спросил папа Юра, взявшийся в кабинете Алёны точно из воздуха, и наклонился над столом. Наши взгляды с ним встретились в сиянии пламени, и я услышал какой-то переполох в коридоре.
– Пустите, пустите меня к нему, – чей-то женский голос вопил за дверью, – я сейчас разгромлю ваш офис, и мне ничего за это не будет, – незнакомка перешла на отборный мат, после чего обратилась незримо ко мне, – Платонов, что ты сделал с моим мужем?! Откройте немедленно! Если я рожу раньше срока, вы все, слышите, вы все за это ответите.
Дверь с грохотом сорвалась с петель и упала на пол, разбивая вдребезги узорчатую плитку. В кабинет ворвалась разъярённая беременная жена Липатова.
Я закатал по локоть рукава рубашки, снова воззрился на полную, ясную луну и смиренно спросил у присутствующих: «Все в сборе на меня одного, или ещё кого-то ждём?».
Глава 41
– Платон, я не смогла остановить эту сумасшедшую, – пропищала, вбежавшая следом за Элиной, запыхавшаяся Лейла с разодранным рукавом блузы.
– Ступай, – я окинул всех взглядом полного недоумения, потому что троица передо мной не укладывалась в единую картину мироздания и не пересекалась никак в одной системе координат, – и приведи себя в порядок. Да не реви ты, успокойся.
Лейла ретировалась и в слезах выбежала из кабинета Алёны, очевидно, позвонив мужу, потому что я услышал из коридора надрывное: «Калинин, на нас напали!».
– Ну да, ну да, – протянул я, продолжая не верить глазам, – на Лейлу, может, и не напали. А у меня, я погляжу, целая оккупация или делегация. Товарищи, смею спросить, вы пришли с миром и подпишем пакт о ненападении, или как?
– Да я сейчас рожу, Платонов! – завизжала Элина и швырнула в меня свою массивную кожаную сумку, от которой я едва ли увернулся, испугавшись за второй, не подбитый глаз. – Где мой муж???!!!
– У вас это семейное, я не пойму, на людей бросаться? – я вылез из кресла и отодвинулся к стене. – Сначала Липатов меня разукрасил, теперь ты. Элина, ты почему у меня то ищешь своего блудливого муженька?
– Вот поэтому! Что он, этот кабель, – задохнулась беременная от возмущения и схватилась за живот, не договорив.
– Леопольд, подлый трус, – поддержал папа Юра Элину.
– Да, этот сукин сын, мать его Леопольд, – уселась та в кресло, наливая себе воды в стакан из графина, – подбил тебе глаз, украл Марту, и ты ему отомстил и выкрал в ответ.
– Прекрасная попытка перевести стрелки на меня, но я по-прежнему не улавливаю сути, на кой чёрт мне сдался твой Липатов? Если бы он похитил Марту, я бы просто приставил Леонида к стенке, вернул свою возлюбленную, и точка.
– Но это же логично, – отпила воды Элина и зарыдала в голос, – а где ему быть, если не у тебя? Не у новой же любовницы в конце концов? Он знает, что меня нельзя волновать.
– Никакой логики, Липатова, – я постарался говорить мягче, чтобы не задеть чувства беременной женщины, но повысил голос, за что на меня прикрикнула тётя Маша.
– Платон, ты что себе позволяешь? Ты не видишь, здесь дитя просится на свет Божий? А ты сквернословишь.
– Ой, – тонко взвизгнула Элина, – кажется, я рожаю.
– Ох, девонька, дыши глубже, – запричитала ведунья и взяла Элину через стол за руку, – глубокий вдох и глубокий выдох. И они обе принялись усиленно дышать, расшатывая мои и без того разрозненные нервы.
– Вы издеваетесь? Никаких родов в моём офисе! – взбесился я, наблюдая за театрализованным представлением, разыгравшимся передо мной. – Устроили балаган.
– Плутоний, где твои манеры? Перед тобой же дамы, – процедил назидательно папа Юра и стал обмахивать роженицу какой-то толстой синей папкой.
– Платон?! – тётя Маша отпустила руку Элины и возвысилась над столом, зыркая на меня с укором.
– Платон Олегович, – рассвирепел я, – для вас, дамы и господа, точнее господин, – продолжил заводиться, – для вас я в данный момент времени – Платон Олегович. И вы находитесь не у себя дома, а в стенах юридической компании «Платонов и партнёры», и будьте добры вести себя прилично и уважительно ко мне, если вам от меня что-то надобно. Что вы устроили за сюр здесь?
На мгновение воцарилась тишина, Марья Тимофеевна перестала кудахтать над Элиной, Юрий Георгиевич опустил руку с папкой. Но то, как на меня воззрились три пары глаз, было настолько громогласно, что незримо заложило мне уши беззвучной бранной речью странной троицы.
– Ну, Платон Олегович, – первым нарушил тишину надутый Ильинский, – а я за него дочку замуж хотел выдать, папой разрешил называть. А он? Бессердечный гордец ты, Платон.
– Согласна полностью с вами, Юрий Георгиевич! – встряла ворчливо ведунья. – Надобно нам от него что-то? Да что с тебя взять, подлая душонка плутовская?!
– Я тебя сейчас так уважу, Платонов, что и в кошмарном сне не снилось! Ты у меня роды примешь, – пригрозила мне Элина, цепляясь одной рукой за стол, а второй придерживая живот, – если не скажешь, где мой мууууууууж???????????!!!!!!!!!!!!!!!!!!! – натужно загорланила она, и мы с папой Юрой и тётей Машей скривились, зажимая уши.
– А воды отошли? – вдруг спросил Юрий Георгиевич и брякнул об стол папку, которой обмахивал Липатову.
– Вы у меня спрашиваете? – уточнил я зачем-то, чем рассердил папу Юру.
– Что с тебя толку спрашивать? – пробурчал Ильинский. – Ты только и горазд, что попусту болтать с пафосом и обещать понапрасну. Приставил бы он к стенке Леонида, возлюбленную спас. Как же! Волшебник, недоделанный! Поэтому ты ничего не сделал и сидишь здесь весь накрахмаленный, гладко выбритый, глазом отсвечивая да вискарь попивая в кабинете своей невестушки, в то время, как моя дочь неизвестно где с ранением?
– Алёна мне не невеста, сколько можно? Заладили, как Марта! Да вы же сами, – всполошился я, – мы же с вами договорились.
– Устные договорённости, не подкреплённые подписями с обеих сторон, не считаются, – едко заметил папа Юра, – вам ли не знать, Платон Олегович.
– Не невеста, как же, – не удержалась от колкости Марья Тимофеевна, – отчего же тебя тянет к ней в кабинет, что наяву, что во сне?
– Куда это его тянет? Когда? – взбудоражился Ильинский.
– Я рооооооожаю, Платонов! Верни мне немедленно моего Леонида в целости и сохранности! – заверещала Элина и горестно застонала.
У меня закружилась голова, перед глазами помутнело, тело налилось свинцом, а в ушах протяжно зазвенело. От жуткого гомона и суматошного мельтешения в кабинете мне изрядно поплохело, и могло стать гораздо хуже, поэтому я собрал остатки сил и рявкнул, что было мощи на безумную троицу.
– Вы с ума что ли сошли единовременно и меня заодно решили лишить рассудка?
Повисла поистине театральная пауза, видимо, каждый из троих думал о наболевшем или о насущном. А я наслаждался воцарившимся явно ненадолго и не к добру покоем и тишину, предчувствуя новую бурю эмоций и шквал слов в свой адрес. То ли Марья Тимофеевна, Юрий Георгиевич и Элина подостыли, подуспокились, то ли набирались сил перед продолжением, но молчание подозрительно затягивалось. Беременная жена Липатова и вовсе будто передумала рожать, что заметил не я один.
– Деточка, ты чего притихла? – обратилась тётя Маша к Элине и подожгла всё той зажигалкой Алёны пучок диковинных трав, луговым ароматом наполнив кабинет.
– Это зачем? Не надо меня вытравливать. – замешкалась Липатова, зажимая нос платком. А меня почему-то зацепил этот платок, что-то он мне напоминал…что-то важное.
Я внимательно проследил за поведением и внешними изменениями Элины. Я не обучался врачеванию и тем более не специализировался на женской гинекологии, но что-то меня насторожило и навело на мысль, что жена Липатова не похожа на женщину, готовую вот-вот разродиться, а на женщину, правдоподобно симулирующую беременность, вполне. Но я мог и ошибаться, поскольку мне история и с нашим общим сном с Мартой казалась очевидной, что вызвало сомнения у тёти Маши.
– Это за тем, Элиночка, – я вышел из-за стола, двинулся к Липатовой и положил руки ей на плечи, – чтобы ты нам рассказала и показала, куда и как, а, главное зачем, вы припрятали с Лёнечкой Марту. Или меня одного это волнует, тётя Маша, папа Юра, чего вы молчите? Продолжайте вопить, причитать, завывать, теперь как раз пора.
– Всем стоять, руки за голову, – пророкотал Калинин и с двумя амбалами в спецовке с автоматами наперевес ворвался в кабинет.
– Стёпа?! – глухо обронила Элина, дрожащими губами, пуская слезу.
Степан застыл на месте, посмотрел на живот Элины и виновато обернулся на стоявшую за его спиной Лейлу.
Глава 42
Я раскрыл рот от удивления, напрочь забыв, для чего явился в кабинет Алёны изначально. А потащился я туда, чтобы успокоиться после дурацкого сна с Мартой, точнее дурацкого расставания с ней во сне. Как вполне разумный человек я понимал, что сладко-горький сон никак не мог повлиять на наши с Ильинской отношения, но сомнения терзали меня и разъедали душу. Я не планировал пить и с кем-либо выяснять отношения. Но, переступив порог кабинета и заприметив издали ту…бесовскую фотографию, захотел напиться до беспамятства и лишиться чувств, по крайней мере чувств к Марте, что то и дело ускользала от меня. Ненароком вспомнился мудрый Пушкин со своим поэтичным чудным мгновеньем, и в поисках припрятанного у Алёны алкоголя я заголосил: «Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты.». После первого выпитого бокала желанное облегчение не настало. Наоборот, довольная физиономия бывшего руководителя юридического отдела и ведущего адвоката, на котором, прям вся-вся база клиентов «Платонов и партнёры» держалась, взбесила меня. «Язва! Стерва! Блудница! Выскочка! Всё из-за тебя и твоей долбанной фотосессии! По тебе тюрьма плачет!», – выкрикивал я, опустошая второй бокал. К моменту прихода ведуньи я был изрядно весел. Но эта несуразная троица вместе и по отдельности отрезвила меня быстрей любой наркологической неотложки. Благо, кое-какие остатки алкоголя теплились во мне. И, когда ввалился Степан и бугаи в форме с автоматами, я обрадовался в душе тому, что перед развернувшейся на моих глазах драмой выпил. Трезвый я бы воспринял ситуацию гораздо хуже. Театрализованное действие, невольным зрителем коего мне пришлось стать, достигло своей кульминации. И лично мне требовался срочно антракт. Я иссяк от ругани с папой Юрой, тётей Машей и Элиной, к которой в принципе не имел никакого отношения. Нет, я когда-то шапочно знакомился с ней, когда Марта застала их с Леонидом и примчалась в слезах ко мне за утешением. Но мы не были знакомы с Элиной до такой степени, чтобы она с ноги открывала двери моей компании. Я с грустью вспомнил ту молодую, заплаканную и прекрасную Марту…
В тот вечер она влетела в мастерскую без стука и без моих любимых пирожков с голубикой. Марта бросилась на старую пружинистую кровать и заревела лицом в подушку.
– Что случилось? – я отложил часы, которые ремонтировал, и поднялся, услышав вместо ответа протяжное завывание и всхлипы.
К тому моменту мне стало невыносимо видеться и общаться с Мартой, поскольку чувства брали верх над разумом и телом, я еле сдерживал себя, чтобы не надавать тумаков Леопольду за его скотское поведение и не расцеловать любимую, позволив себе зайти дальше. Я устал порядком от тени вечно юного и утешающего друга и хотел стать для Марты мужчиной, желанным и возлюбленным.
– Платон, – она перевернулась на спину, и её бежевая плиссированная юбка задралась, оголив ноги, отчего я сглотнул вожделенно, – что со мной не так? Скажи?! – взглянула на меня надломленно и утонула любимая в рыданиях.
– Что стряслось? – спросил я равнодушно, стараясь не смотреть на соблазнительные ножки.
– Он мне изменил, – всхлипнула Марта.
– И? В первый раз что ли? – я категорически не хотел снова вникать в разборки Ильинской и Липатова, поскольку мне осточертело, что она потом успокаивается, прощает его, и они мирятся, оставляя меня ни с чем.
– На этот раз у него любовь, – любимая закрыла лицо руками и завыла.
– С чего ты взяла? Может, банальная интрижка? – я по привычке принялся утешать Марту, сам себя ругая за слабость.
– Нет! Нет! Нет! – взревела Ильинская. – Я видела его любовниц, поэтому и прощала ему измены. Потому что хороший левак укрепляет брак. Ну хотелось ему разнообразия в постели. Не он первый, не он последний. Они же для него ничего не значили. Девицы для утех. А с ней, – прохрипела она навзрыд, – у него любовь. Я видела, видела, видела, как Леонид смотрит на эту Элину!
– Марта, – замялся я, ситуация выходила из-под контроля, и такая истерика Марту накрыла впервые, – я не знаю, что тебе сказать. Милые бранятся – только тешатся. Тебе надо успокоиться. Хочешь водички?
– Платонов, я не хочу водички! Я не хочу браниться! И не успокаивай меня! Скажи, что со мной не так? Ну?! – воскликнула она и сдавленно зарыдала.
– Марточка, – вздохнул я и опустил юбку Марты вниз, дабы не соблазниться ненароком, – с тобой не так только одно.
– Что, Платон? Что?! – медово-карие глаза Ильинской наполнились слезами и безысходностью, будто она ждала от меня услышать приговор.
– Не что, а кто! – заорал я и с силой бросил деревянный стул об стену. – Лезет под каждую юбку, изводит тебя, на деньги Юрия Георгиевича позарился. Сколько можно его терпеть, Марта?! Ты же! Ты же, Золушка, нежная, хрупкая и ранимая. И тебе нужен принц, который и полцарства подарит, и любовью окружит, и на руках будет носить.
– Плутоний, ты чего? – любимая испуганно заморгала, переводя взгляд с разбитого стула на меня, и затихла.
– То-то же, – прошептал я и опустился перед ней на корточки, – эффект неожиданности. Зато ты перестала плакать, – смахнул застывшую слезу с щеки, убирая руку.
Марта перехватила мою ладонь и нежно поцеловала мокрыми от слёз губами.
– Мне не нужен принц, Плутоний, – любимая потянула меня на себя, и под нами заскрипела кровать, – достаточно будет одного волшебника, чтобы я стала счастливой.
От сладостных воспоминаний, усталости и выпитого виски я поплыл и плыл бы себе, и плыл радостно, неторопливо, но настоящее грубо меня вырвало из прошлого к моему неудовольствию.
– Это она? – равнодушно спросила Лейла у мужа, глядя неотрывно на Элину.
– Лейлушка, солнышко, – Степан обнял жену за талию, но она попятилась назад, – не устраивай сцену. Здесь же люди.
– Я ничего не устраиваю, Калинин, – отчеканила сухо всегда звонкоголосая Лейла, – я задала один единственный вопрос. А людям, коих ты заметил, не до нашего с тобой развода. Они Марту ищут, если ты не забыл.
– Лейла?! Ты, ты, – мой совладелец покраснел и потерял дар речи, – никакого развода.
– Дома поговорим, – отрезала наш администратор и обратилась ко мне, – до вас тщетно пытается дозвониться психиатр Изольда Гурьянова.
– Психиатр? – удивился я и прыснул со смеху. – Весьма актуально. Он нам всем здесь не помешает. Зачем я понадобился ей?
– Пункт 6.2.4 регламента «Платонов и партнёры», – отрапортовала Лейла и развернулась к выходу, – перезвоните ей, как освободитесь.
Лейла гордо, как натянутая струна, продефилировала мимо мужа, не удостоив его внимания. А я начал вспоминать регламент собственной компании, чтобы понять, о каком пункте мне сурово заявила администратор. Я вернулся за стол Алёны и озадаченно посмотрел на полную налившуюся светом луну, будто она могла мне дать ответ.
– Что за конфиденциальная информация, о которой мне нельзя говорить? Платонов, что за дела? Я совладелец или где? – Степан оставил амбалов у дверей и воинственно проследовал ко мне.
– Чего? Переведи с русского на русский. Я ваших с Лейлой загадок не разумею.
