Текст книги "Не небом едины (СИ)"
Автор книги: Виктория Стальная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Глава 35
Язвительный голос бывшего резанул слух, точно ржавый гвоздь, вызывая во рту мерзкий привкус металла и приступ тошноты. Изольда не меньше моего была подавлена и взволнована внезапным появлением нашего общего бывшего, напоминающим скорее агрессивное вторжение, разводя за его спиной беспомощно руками и прижимая палец к губам, намекая мне, чтобы я молчала. Молчи не молчи, а Леонид услышал от меня, что хотел, и своими гнусными клешнями уцепился за мои слова, сказанные на эмоциях, о которых я сразу же пожалела.
Но, как известно, слово не воробей. Вот и у меня вылетело ненароком, от обиды из-за этой фотографии, что и не догнать, и не поймать. Не зря, опять же, говорят: «Меньше знаешь – крепче спишь». Вот не увидела бы счастливую Алёну в свадебном платье в обнимку с нарядным и улыбающимся Платоном на фото, и не поругалась бы с ним во сне, и сон бы нам двоим не испортила столь сладкий, чудесный, и перед Леонидом бы не подставилась. Если бы… Никогда не любила сослагательное условное наклонение. Толку то от моих переживаний по поводу того, что бы было, если бы не, если бы промолчала и прочее. Ведь оно уже есть, как ни крути, свершилось, и назад ничего не отмотать, как бы я того не хотела. Корить себя за излишнюю эмоциональность и необдуманность было поздно. Я в целом, как рассталась с Липатовым, стала какой-то взвинченной, слезливой, словно с эмоций сняли засовы, и они вырвались разом наружу. Да, ведь я годами, будучи в священном браке с Лёней держала рот на замке, а заодно и свои чувства, как покладистая жёнушка. А эмоции то копились и чувства, невысказанные, множились, как лава в потухшем вулкане. И, как только я сбросила с себя незримые оковы кроткой и покорной жены, то меня вмиг прорвало, что я и не успела обуздать разбушевавшиеся обиды, разочарования, страхи, отчаяние, озлобленность и ревность. Увидев то фото, меня одолела, не иначе как ревность. Я жутко приревновала Платона к Алёне. Хотя я всегда осуждала ревнивых женщин, мол, ревностью ограничивают свободу любимого человека. Но так я рассуждала, когда была замужем за Леонидом, которого не ревновала ни разу. Я прекрасно знала обо всех его похождениях и снисходительно принимала природную полигамность мужчин, о коей на заре нашего романа Липатов меня просветил. Поэтому я естественно относилась к естественному увлечению Лёни женщинами и не ревновала…поэтому и потому что, видимо, и не любила, и не боялась потерять. Несомненно, когда он заявил мне о разводе и развенчании, у меня просто ушла почва из-под ног, рухнул наш, скорее мой нерушимый мир, построенный придуманной, иллюзорной любовью с примесью затуманенного амнезией разума. Я привыкла к стабильной, налаженной жизни, к тому, как в нашей с Леонидом семье распределены роли, что я замужем и за мужем. Я не была счастлива в браке, но и не задумывалась о пресловутом женском счастье. Как-то ненавязчиво мне навязали устои, что для меня истинно важным должно быть счастье мужа, ибо о его счастье и нерушимости нашего брака, о покаянии перед мужем я клялась у алтаря. Не то чтобы, бывший меня стращал праведным гневом Бога, что в одночасье обрушится на меня в случае непослушания, но нечто похожее пару-тройку раз звучало в его речи, а мне было и тех раз вполне достаточно, чтобы уяснить, какие у меня права в семье. А, если учесть, на какую благодатную почву моего изначального уничижения матерью легли узы священного брака, то можно представить, что я из себя представляла – попросту ничего – тело без души в женском обличье. Когда Алёна назвала меня курицей, у меня от обиды защемило сердце, но не из-за оскорбления больше, а потому что она попала в яблочко. Я сама в душе ощущала себя, живя с Лёней, да и с мамой, курицей, которую откармливают на забой, образно говоря.
Когда я начала работать в «Платонов и партнёры», точнее, когда заново познакомилась с Платоном, то во мне что-то зашевелилось, ожили какие-то чувства. Во мне проснулась, если не Спящая Красавица, то уснувшая на многие годы женщина, способная чего-то желать и излучать во вне. С каждой новой встречей, раз за разом я словно из курицы оперялась в лебедя или лебёдушку. А после очередного странного разговора, который мы вели с Платоновым, я непроизвольно влюбилась в него, не помня его совершенно при этом, не понимая, что со мной происходит на деле. Влюбилась в Платона, как мне казалось, впервые. Хотя я ловила себя иногда на состоянии дежавю, которое не могла объяснить и унять. И чем чаще мы виделись с Платоном, чем дольше общались, тем более невыносимо и безрассудно меня тянуло к нему, и тем больше я пугалась своих чувств и путалась в них. Мне будто нервы оголили, я походила на искрящий напряжением провод, к которому лучше не прикасаться, чтобы не ударило током.
Свадебная же фотография Платона с Алёной меня всколыхнула, озарила вспышкой ревности. Но благодаря или вопреки этой жгучей ревности я поняла, что люблю Плутония сильнее, чем в молодости, ярче и глубже, чем мне казалось когда-либо.
– Любовь всей моей жизни, – злорадно выдернул меня из раздумий Липатов, – вернись, я всё прощу.
– Во-первых, прекращай измываться над словом любовь, тебе неведомо это чувство, – гневно прохрипела я, чувствуя, как саднит горло, – во-вторых, тебе меня не за что прощать.
– Ух, какая ты дерзкая, мне нравится, – бывший наклонился и смачно поцеловал мою руку, почти укусил, да с какой-то животной страстью, что меня всю прожгло изнутри.
– Не боишься, Элина заревнует? – едко процедила Изольда.
– Я тебя спросить забыл, Изи, – резко повернулся к ней Лёня, – что-то, девочки, вы больно осмелели, я посмотрю. Кто это вам языки то развязал, мои нехорошие и непослушные? Или вас давно не пороли, что одну, что другую? Так я это быстро исправлю. Только, Марта, тебя буду наказывать в постели, чтобы ты на коленях, задом ко мне стоя, прощения просила, вымаливая сквозь стоны. Никогда, кстати, не слышал, как ты стонешь во время секса. Надо бы исправить, голубка моя, – похабно заржал он, – а ты, милая Изольдушка, готовься получить тумаков без удовольствия за непослушание, я тебя за много лет поимел вдоль и поперёк, неинтересно уже. Хотя…
– Липатов, хватит, ты же не зверь какой-то! – взревела я, холодея от ужаса того, что говорил бывший.
Глава 36
– И куда это подевалась твоя афония, милая? Болтаешь без умолку, так и напрашиваешься, чтобы я вставил тебе кляп в рот и наручниками к койке приковал. – едко прошептал мне в ухо Липатов, лизнув мочку. – Или вы мне обе назвиздели, Изольдушка?
– Зачем? Какими наручниками? – я заелозила на койке, тщетно высвобождаясь из-под увесистой туши бывшего.
– Будем с тобой пробовать ролевые игры, моя порочная жёнушка. Святоша из тебя не вышла, как бы я не старался. Может, и не надо было. Глядишь, все были бы в шоколаде. Ты вон какая пылкая стала, как со своим ненаглядным Плууууутонием спелась. Сучка похотливая! Мы толком развестись не успели, а она давай седлать какого-то Платона. Да за такое я тебя плёткой отхлещу и, – Леонид замолчал на полуслове. Он резко побагровел и тут же побледнел, сел на стул и начал задыхаться, закатывая глаза.
– Изольда, – обалдела я, подпрыгнув на койке и ойкнув от боли, что резанула бок и низ живота, – что с ним?
– Ай, – махнула она рукой, – не обращай внимания. Наш грозный Лёнечка иногда страдает банальными паническими атаками.
– Банальными? – оторопела я от цинизма Изи, понимая, что это неотъемлемая, возможно, черта характера любого врача.
– Ильинская, – подруга юности подала стакан воды Липатову, – нынче у каждого второго на фоне чего-нибудь да паническая атака. Двадцать первый век – время триггеров, расшоривания сознания и закрытия гештальтов, которые и не стоило было открывать. А у нашего ужасного и опасного Лёни нервы расшатаны донельзя, вот и мучается бедняга.
– Ты так спокойно об этом говоришь, надо же что-то делать, как-то ему помочь, – я сочувственно посмотрела на вдыхающего и выдыхающего воздух бывшего.
– Во-первых, я подобное вижу каждый Божий день на работе. Во-вторых, у Липатова довольно простенький случай. В-третьих, – Изи взяла Леонида за запястье, – и когда это мы завязали с лечением, дорогой?
– Тогда, – судорожно выдохнул он и быстро, жадно стал осушать стакан с водой.
– Когда? – догадливо ухмыльнулась Изольда. – Когда выкрал с вечеринки Марту?
– Да, – лихорадочно содрогнулся бывший, – тогда. Я сорвался. Да там меня Элина подначила.
– Не сомневаюсь, – Изи забрала у Леонида из рук стакан, поставила на столик рядом с моей койкой и помогла аккуратно ему подняться, – бросив мне на ходу, – мы лечиться, а ты давай ложись и не суетись, дай швам срастись. У тебя ж не девять жизней, как у кошки.
У меня однозначно было не девять жизней, как у того же Тихона, которого видела только я, примостившегося мурлыча на моих коленях. На мгновение мне почудилось, что кот как-то хитро смотрит на Леонида, точнее на его перебинтованную руку.
Я проводила взглядом бывшего. Буквально за минуту он превратился из властного и устрашающего деспота в жалкого и беспомощного рохлю. И я перестала бояться вдруг Леонида, мне стало смешно и противно, что я вся сотрясалась и робела перед ним. А он по сути то оказался лишь слабым мужичонкой с гнильцой, коих сотни тысяч других на планете, которые возвышаются, унижая тех, кто им не даст отпор, например, поднимая руку на женщину. «И это ничтожное существо меня убедило в своей святости? Это нелепое подобие мужчины заставило меня жить в иллюзии, что я его люблю? Или я действительно любила дрожащую тварь, напичканную гнусными пороками, которые вылились ему в страдания паническими атаками?», – задумалась я, вытаскивая ноги из-под пушистого, разогретого и незримого Тихона, и спокойно присела на койке, с облегчением осознав, что готова бороться за свою жизнь.
– Было бы с кем бороться, – прошептала я и горько усмехнулась.
– Чего? – спросил он, не расслышав мои слова, и остановился на ходу, весь вытянувшись натужно, поймав мой жалостливый взгляд.
– Того, Лёня, того, – я сползла с койки и подошла к бывшему в упор, а он шарахнулся от меня и припал к стене.
– Ты чего?! – пискнул он, закрываясь руками.
– Матерь Божья, – подивилась я отнюдь нездоровой реакции Леонида, – тебя Элина что ли дома поколачивает? Ты чего дёргаешься?
– Н-нет, нет, да, нет, что ты выдумываешь, – замялся Липатов и забегал глазами.
– Леопольд, да успокойся ты, я тебя не съем, – решила я разрядить обстановку и пошутила, но, видимо, шутка ранимому бывшему не зашла.
– Прости Господи, нашла кого вспомнить, отца своего! – перекрестился он и схватился за массивный золотой крестик на длинной, плетёной цепочке, что виднелся в вырезе тёмно-красной рубашки.
«Элина, может, и поколачивает Лёнечку и доводит до паники, зато одевает его с иголочки. Рубашка вон брендовая, дорогая и новая. При мне у него такой вещицы не было.», – промелькнула мысль.
– К слову вспомнила, как папенька в шутку тебя Леопольдом именовал, – пожала я плечами, переминаясь с ноги на ноги, придерживая бок, который заныл.
– Мне твой папенька, царствие ему небесное, является в кошмарах, – вздохнул нервно бывший, – а на днях привиделся и вовсе средь бела дня.
– Тебе надо больше отдыхать, ты и раньше из работы не вылезал, а теперь тебя беременная жена выматывает. Возможно, я тоже доставляла тебе неудобства, когда ждала малыша.
– Нет, – топнул ногой Леонид, – ничего подобного. Ты не была мне в тягость, – странно улыбнулся он, держась одной рукой за стену, а второй опираясь на Изольду, – к тому же большую часть беременности пролежала на сохранении.
– Ясно, – я вернулась на койку, устав стоять, – давай выкладывай ваш план с Элиной. Чего вы хотите?
– Эмм, – Липатов отступил от стены, робко придвинулся ко мне, взяв меня за руку отвратительно влажной рукой, – надо бы девочку уговорить явиться ко мне в клинику.
– К тебе в клинику?
– Уж не думала ли ты, дорогая, что мы с тобой наслаждаемся роскошной жизнью на мою скромную зарплату эндокринолога? – съязвил Лёня, снова меняясь в лице, и больно крутанул на моём указательном пальце золотое кольцо с рубинами и изумрудами, подаренное им в предпоследнюю годовщину.
Я было на секунду замешкалась и струсила, но, заметив, как бывший начинает заходиться в новом приступе и тяжело дышать, без тени сожаления и без малейшей доли сомнений решила, как взрослый человек, взять на себя ответственность за свою жизнь и начать бороться за свою любовь. «Алёна мне тоже какая-то выискалась. Плутоний – мой любимый волшебник, и точка!», – с энтузиазмом заключила я про себя.
– Уж не на деньги ли папеньки ты открыл свою клинику? Ему это ох как не понравится. Он гневаться будет, учти.
– Пусть, сколько хочет, гневается и сокрушается с того света. Я в крайнем случае в церковь схожу, поставлю ему свечку. – продолжая задыхаться, рассмеялся Леонид и медленно направился к выходу из моей палаты.
– Благая мысль, Липатов, – я толкнула легонько его в спину и расхохоталась, – только поставь свечку за здравие. Папенька ведь жив твоими молитвами.
Леонид поперхнулся и сполз по стене, сливаясь с ней белизной, и мы едва успели с Изольдой подхватить его под руки
Глава 37
К нам с Изи присоединился какой-то щупленький санитар или медбрат, и обливаясь потом, сотрясаясь своими хрупкими костями, помог дотащить Лёню до моей больничной койки. Пока мы волокли тушку нашего общего бывшего, заклятая подруга испепеляла меня осуждающим взглядом. Когда я устало опустилась на стул, наблюдая за манипуляциями Изольды над обмякшим телом Леонида и потирая гудящие мышцы рук и плеч, она с укором заговорила со мной.
– И зачем ему надо было говорить про твоего отца? Поберегла бы будущего папашу, ему ни сегодня завтра предстоят бессонные ночи.
– Обо мне он что-то не шибко думал, подвергая опасности, стирая мою память. Почему я должна думать о его светлости? – И то верно, – Изи зевнула, прикрывая рот рукой и наблюдая за какими-то показателями на аппарате, что привезли оперативно в палату, к которому подключили Лёню. – Это какой-то секрет, что мой отец жив? Я думала вы все тут в курсе всего, кроме меня.
Изольда распустила хвост и помотала головой, потирая переносицу. Под глазами у неё пролегли тени усталости, морщинки собрались, прибавляя возраста и выдавая сотни бессонных ночей, проведённых по долгу службы возле пациентов.
– Для всех Юрий Георгиевич погиб в той аварии. И Леонид также верует в это. – Но как? Почему? А откуда ты это знаешь? Ты ведь и про Платона была в курсе? – я вытянула ноги, растекаясь по стулу. – Потому что, Ильинская, – подруга измученно вздохнула, – мой отец организовал ту аварию. И твоего отца мы успели спасти, а тебя нет. Но мы надеялись, что твой молодой организм справится, и ты несильно пострадаешь. Я же не знала о твоей беременности. Да и чтобы я потом предъявила Липатову, если бы ты осталась жива, и он тебя однажды встретил? – Какая дивная история, – с сарказмом подметила я, – ни в сказке сказать, ни пером описать. – Почему дивная? Обычная, – подруга посмотрела туманно сквозь меня, – и да, я в курсе многого. И, где Плутония твоего искать, знаю. Надо же, старая любовь не ржавеет. – Старая любовь, старая я, – я вспомнила невольно фотографию молодых, красивых и счастливых Алёны и Платона и всплакнула, смеясь, – не стоит его тревожить, наши пути давно разошлись, и я не собираюсь идти против ветра, против судьбы. – Он любит тебя, это видно невооружённым взглядом, – Изольда вытащила что-то из кармана своего серо-голубого халата и протянула мне, – зачем ты его испытываешь и себя?
Чёрно-белая фотография, на которой лучились от счастья двое молодых, влюблённых – я и Платон на скамейке возле мастерской отца, легла тепло на мою ладонь и озарила светом трепетных воспоминаний палату.
– Откуда у тебя она? У меня ни одной фотографии с Платоном не осталось. – я смяла в ладони фотографию и зашмыгала носом. – Впрочем, неважно. Прошлое должно остаться в прошлом. Нам с Плутонием не суждено быть вместе. – Да почему? Что ты заладила одно и то же, не судьба, не суждено? А фотографии с Плутонием подчистую уничтожил Леонид, я одну к себе припрятала, как знала, что пригодится. – взвизгнула Изи, подбежала ко мне и затрясла за плечи. – Ты можешь сбежать сейчас, я тебя прикрою. Посмотри на него, он не в себе, и ему явно с Элиной не до тебя. – Как сбежать? Куда? И, – засомневалась отчего-то я, забрасывая скомканную фотографию в урну, – я что, какая-то преступница? – Нет, ты меня не поняла, – Изольда обошла меня, вытащила из урны фотографию, бережно расправила и подала снова мне, – и хватит разбрасываться тем, что дорого сердцу, не гневи Бога. Серьёзно. Что, если вы с Платоном посланы друг другу небом, и ваша взаимная любовь такая одна на миллион пар.
– А как же венчание с Липатовым? – задала я наболевший вопрос.
– Забудь, плюнь и разотри. Венчание какое-то. – подруга насмешливо закатила глаза и принялась кому-то звонить. – Да, Сивцев, вещи Ильинской живо ко мне в кабинет.
Изольда почти силком вытащила из-под меня стул и указала на дверь.
– Шуруй давай, расселась она, – Изи откровенно заржала и притворила за собой палату, – сейчас кофейку с тобой бахнем и поедешь покорять своего Плутония. А венчание ваше с Леонидом не работает и не работало, моя дорогая. Вы с ним в этом плане согрешили, чувства верующих осквернили своим проступком. Хотя, кому я говорю? Один лежит не в себе, наворотил дел, нагрешил, везде, где можно и нельзя. Вторая без памяти жила, считай, без головы. Нет, ребята, вы однозначно нашли друг друга.
– Так я с кем в итоге нашла друг друга, с Леонидом или с Платоном? – усмехнулась я.
– Юмор прорезается, Марта, – подруга приобняла меня, – юмор – наше спасение об хворей, проблем и невезения. Надо бы нам в кофе коньячку добавить, да?
– Нет, – остановилась я, – и никуда я не уйду, и к Плутонию ни ногой.
– Ильинская, я тебя не спрашиваю и не уговариваю, это врачебное предписание, лекарство, отпускаемое строго по рецепту, под названием «любовь».
– А как же ты? – я хмуро заглянула подруге в глаза, которая и без того пострадала из-за меня.
Изольда блеснула перед моим лицом серебристым колечком с переливающимся камешком на безымянном пальце.
– А меня будет оберегать и спасать, муж, – зарделась она и открыла дверь кабинета с табличкой «Врач-психиатр Гурьянова Изольда Генриховна».
– Гурьянова? Ты же Симонова.
– Ты тоже была Ильинская, – Изольда усадила меня в мягкое, бежевое кожаное кресло к журнальному столику, водрузив на него две чашки с блюдцами, бутылку початого коньяка и коробку шоколадных конфет.
– И кто у нас муж? – поинтересовалась я, с любопытством рассматривая кабинет врача-психиатра Гурьяновой.
– Ооо, секрет фирмы, – подруга интригующе сложила руки на груди, – но Липатову лучше теперь держаться от меня подальше.
Глава 38
Початая бутылка коньяка быстро и незаметно опустела. Я также быстро и незаметно захмелела и осоловела, и чуть не уснула. У меня протяжно ныли заживающие раны на теле, болела от переживаний душа, сердце истосковалось по Платону, голова с противным гулом трещала от бесконечных дум. Мой организм устал и ослаб, что под градусом да после капельниц с седативными препаратами сказалось на мне не лучшим образом. Ощущение приятной пьянящей расслабленности окутало меня, унося в чудесный сон.
У Изольды же, как я поняла, усталость была на грани бешеного энтузиазма и бурлящей бодрости. Ей не сиделось на месте, и она не могла позволить мне тупо напиться и снова забыться. У подруги оказались на нас с Платоном грандиозные планы: свадьба в каком-то замке под Коломной, я не стала своим пьяным разумом вдаваться в подробности, почему именно под Коломной, кукла на капоте бирюзового кабриолета, голуби, взмывающие в небо под овации рыдающих и радеющих за наше семейное счастье гостей. Изольда растолкала меня и откупорила персиковое вино, разливая по изящным бокалам из причудливого керамического графина.
– Генрих Изольдович, – попыталась я связать слова, заплетающимся языком, и захихикала, – я пас! Я кофе перебрала.
– Наоборот, – поправила меня более трезвая подруга и заулыбалась, доставая из маленького холодильника сырную нарезку, – и в кофе был коньяк.
– Да ты что? В кофе был коньяк или в коньяке кофе? – я икнула и прикрыла рот руками, чтобы не распугать своим пьяным хихиканьем коллег Изольды и пациентов.
– Ммм, – подруга пригубила вино, – попробуй, очень терпкое, игристое вино.
– Нет, товарищ врач-психиатр, – я рискнула поднять свою попку с кресла и завалилась со смехом назад, – иначе, я от вас попаду прямиком к наркологу, а не к Платону.
– Да расслабься ты, отдохни в кои-то веки, – Изольда придвинула ко мне прохладный бокал с плескающимся вином.
– Не, – категорически воспротивилась я, – много бухать вредно.
– Ильинская, что за жаргон, – подруга кисло ухмыльнулась, – мы не бухаем, а дегустируем. Ты такое вино у нас не попробуешь, это подарок из солнечной Турции от одного благодарного пациента.
Я скептически глянула на бокал, взбалтывая играющее в вечерних сумерках вино, и пригубила.
– Ммм, – вырвалось у меня от удовольствия, – какая вкуснотища.
– А то, – Изольда со звоном стукнула мой бокал своим, – Изи-пизи плохого не посоветует.
– Блин, – посмотрела на подругу через бокал, испытывая угрызения совести, – прости, что обзывала. Мне очень стыдно, клянусь.
– Клясться не надо, – Изольда осушила свой бокал, – ты с Липатовым вон поклялась на свою голову, и?
– Не напоминай мне про это чудище, а то я его пойду и укокошу на твою голову! – я опрокинула в себя обжигающее, сладко-горькое содержимое бокала и запела.
Сделав глоток вина, кислого и тёплого,
Я пойду танцевать, танцы уже немодные.
Юбкой своей взмахну, каблучком постучу по асфальту и всем улыбнусь,
Это всё, что теперь осталось.
А ты стой в стороне в тени кленовой чащи
И плачь обо мне изменница-подруга,
Ну чем ты думала раньше иль просто тебя накрыла вьюга страсти?
Выпив вина да дна с примесью твоей желчной крови, я пойду рисовать твои весёлые
похороны.
Знаешь, мне жалко тебя, а хотя себя пожалею, это ведь ты увела мужа у меня на той
неделе.
А ты стой в стороне в тени кленовой чащи
И плачь обо мне изменница-подруга.
– Браво, бис, – Изольда поставила бокал на столик и зааплодировала мне, – и откуда это у тебя талант к пению? А песня чья? Я не слышала такой раньше.
– Авторств музыки и слов – Марта Ильинская, исполняет она же. Сочинила как-то между приготовлением первого и третьего любимому супругу, прознав про его новую пассию, с которой он меня, видимо, для отвода глаз, хотел подружить.
– Придурок, – подруга покачала головой, – я бы ему за тебя, да и за себя всыпала по заднице или поджарила его зад над костром.
– Бог с ним, с этим нашим бывшим Липатовым, – я налила себе сама по третьему кругу вино.
– Не тот только Бог с ним, у всех он один, а этим явно Дьявол правит, коли его вседозволенность бесчинствует. Сколько он твоей кровушки попил! Как он надо мной издевался! Я из-за него эко раз шесть делала, и бесполезно. А мужу моему любимому деток подавай. Нет, я могу сказать Гурьянову, кто виноват, что у меня бесплодие. Но тогда Лёнечка будет не жилец.
– Лёнечка, – прыснула я со смеху, – плешивый, драный Леопольд!
– Эко ты повеселела, – Изольда поднялась и присела рядом со мной на подлокотник кресла, – сейчас я тебя больше развеселю.
– Оу, – оживилась я, – будут конкурсы, тамада?
– Ты тут посиди, а я один звонок сделаю, – подруга вдруг поцеловала меня в макушку, – и прилетит к тебе волшебник на голубом вертолёте.
– Я знаю одного волшебника, – довольно понежилась я в кресле, – его русской душе страдать нравится. Бывает, рюмку водки он накатит, к берёзе прикоснётся да затянет: «Ах ты, степь широкая, степь, раздольная!».
– Пьющий и страдающий волшебник? Что-то новенькое. Интересно, не спорю. Но я нам, пожалуй, трезвого закажу, чтобы с волшебством не напортачил.
Изольда вышла из кабинета, а я провалилась в дремоту, напевая нашу с Плутонием песню: «Не небом едины одним. Вместе пока мы любим. Ведь любовь дана нам свыше небес.».
