![](/files/books/160/oblozhka-knigi-plennica-bandita-si-382036.jpg)
Текст книги "Пленница бандита (СИ)"
Автор книги: Виктория Победа
Соавторы: Юлианна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 20
МИРОСЛАВА
Часы, проведенные у дверей с яркой красной надписью «ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. ВХОД ВОСПРЕЩЕН», напоминали мне бесконечное хождение по мукам. Кажется, я даже не дышала полной грудью, короткими глотками перехватывала воздух, все время посматривая на часы, словно в них единственных было спасение. Тимур неподвижной статуей сидел напротив, недобро поглядывая на меня всякий раз, как вскакивала, услышав малейший шорох со стороны закрытых дверей. Оттуда никто не выходил и туда же никто не заходил. Рита бесконечно подходила ко мне, обнимала и шептала успокаивающие слова, но я упрямо не могла их расслышать, мой мозг отказывался воспринимать реальность, я словно сама находила на операционном столе. И видит бог, лучше быть там, чем здесь, ожидая ответа и сгорая от догадок, страхов и переживаний. Медперсонал пытался загнать меня обратно в палату, я упрямо отказывалась двигаться с места.
– Мирослава, так нельзя! Вы только после операции! Вам нервничать нельзя, а вы тут только этим и занимаетесь, – медсестра в очередной раз начала поучать меня.
Вот посмотрела бы я на нее, хотя нет…это никому не пожелаешь, это никому лучше бы не знать, не испытывать. Даже врагу. Я отрицательно мотнула головой и прошептала:
– Я не сдвинусь ис места, – из глаз мимо воли хлынули слезы. Бесконечным потоком затапливая все вокруг.
Больше меня не трогали, зато принесли травяной чай. Как будто травяной чай мог бы меня успокоить. Да где там…
– Все будет хорошо, Мира, он боец, и не из такой передряги вылазил. Все наладится, – Рита в очередной раз обняла меня, и тут что-то-то прорвало внутри. Я знала, что нельзя плакать, я понимала все, но ничего не могла поделать, у меня практически началась истерика. Как будто вся боль последних дней выходила из меня.
– Ты хочешь, чтобы после сегодняшнего у тебя у самой начались проблемы? Я как в глаза другу смотреть буду? Как, я тебя спрашиваю?! – Тимур встал, прикрикивая на меня грозным голосом. Опешили все, даже санитарка, натиравшая полы возле нас. – Мне уже однажды довелось собирать его по кускам морально и физически, так не давай ему еще один повод расклеиться, Мира, держись, мать твою! – Рита злобно фыркнула и испепелила взглядом мужа, пока я замерла, как обухом пришибленная. Этот строгий голос и слова, кинутые скорее на эмоциях, словно тумблер переключили внутри меня.
И правда. Я должна быть сильной, ради него, ради нас…мне нельзя падать духом, ведь это даже не середина войны, это самое начало, а конец ее во многом зависит от настроя, с которым мы начинаем битву. Опустишь руки – прощай, будешь бороться – шансы возрастают в сто крат. И кто я такая, чтобы не попробовать?
Когда врач вышел из операционной и подошел к нам, у меня язык к небу прилип. Ни звука не смогла из себя выдавить.
– Все прошло удовлетворительно, – уставший взгляд остановился на мне. Врач кивнул, после чего Тимур отозвал его в сторону, а Рита обняла меня и прошептала в макушку:
– Вот видишь, все хорошо, все будет хорошо
– Хорошо, – вторила ей я, только ничего не было хорошо.
Не так хорошо, как бы этого хотелось. Как только мне разрешили пройти к Леше, я на подрагивающих от волнения конечностях с трудом вошла в палату и заставила себя не заплакать. Просто заставила, прикусив губу с такой силой, что моментально почувствовала металлический привкус во рту. Мой Леша лежал в гипсах, обездвиженный и такой бледный, как сама смерть. Это сейчас было первое, что бросалось в глаза, особенно на таком контрасте с загипсованными конечностями.
Я медленно подошла к нему, шепча неразборчиво и сипло:
– Лешенька, Леш, – боялась даже прикоснуться, ведь казалось, что любое прикосновение причинит боль.
Раз за разом поднимала руку и опускала, не в силах перебороть себя.
– Леш, ты поправишься, обязательно поправишься, – прикусила губу и медленно наклонилась к лицу, оставляя невесомый поцелуй в области щеки. Ссадины покрывали его мертвецки бледное лицо, и я по крупицам рассыпалась при виде своего мужчины. – Ну как же так, Леш? Как же так? Как так случилось, что в один миг все перевернулось с ног на голову? Ты же только недавно излучал здоровье, счастье, силу, да ты меня напитывал ею. Если бы не ты, я бы может никогда бы не пошла на эту операцию. Никогда, Леш, понимаешь? Никогда. Ты лучшее, что случилось со мной, и пусть я не заслуживаю, но я так сильно хочу этого лучшего. Мы справимся, любимый, ты главное, борись вместе со мной, борись!
Выход из наркоза тоже был тяжелым, я абсолютно не понимала, что происходит, лишь слышала, как он меня зовет.
Как только мужчина открыл глаза, я тут же очутилась у его кровати, поглаживая по щеке, и улыбаясь во все тридцать два. Наконец-то!
– Мира, – шептал, казалось, что даже моргать ему было больно.
– Я тут, видишь, я тут, Леш, операция прошло успешно, все будет хорошо, слышишь меня? – прижалась к его пересохшим губам, а затем легонько провела по щеке, всматриваясь в голубые омуты.
– Я не чувствую… – шептал срывающимся голосом.
– Что?
– Я не чувствую ничего ниже пояса, – повторил, всматриваясь в меня отсутствующим взглядом. Вроде как Леша, но в тоже время и не он. Как будто передо мной другой человек, увязший где-то глубоко внутри себя.
– Леш, ну ведь только-только прошла операция, ты весь в гипсах, конечно…
– Я не чувствую ничего, не чувствую, – повторял снова и снова, как заведенный. Мою руку от сжимал в своей как в тисках, вновь и вновь повторяя одно и то же.
Эта фраза выела кислотой рану размером с черную дыру, засасывающую всю мою жизнь. Мне больше никогда уже не забыть этот наполненный отчаянием взгляд, никогда не вытравить сквозившую от осознания реальности боль, интонацию, с которой были сказаны эти слова. Никогда. Казалось, что с каждым днем мы все ближе и ближе двигались в сторону еще большего отчаяния, чем уже было.
Реальность была такова, что он действительно ничего не чувствовал, но делать хоть мало-мальские прогнозы было нельзя, врачи лишь говорили, что нужно ждать. Что мы и делали, ведь другого выхода не оставалось.
Так или иначе, но медперсоналу пришлось смириться с тем, что большую часть своего нахождения в больнице я проводила именно у Леши в палате, случалось даже, что моя медсестра приходила сюда, чтобы загнать меня в мою палату.
Мне удалось полностью изучить все расписание уколов, капельниц и таблеток, а их было с лихвой, я знала обо все, что с ним происходило, о каждой манипуляции. Без конца старалась его отвлечь, но напарывалась на неизменно печальный взгляд, не предвещающий ничего хорошего. Большую часть времени Леша молчал, лишь изредка одаривал меня многозначительным взглядом. Бывало и такое, что говорил, но скупо и нехотя, ситуация менялась лишь в моменты, когда он спрашивал о моем самочувствии, тогда на привычно нахмуренном лице появлялись отблески успокоения. Он часто переспрашивал о каких-то незначительных деталях, по типу, не вредно ли мне так много ходить, а не нужно ли больше лежать. Все пытался уложить меня в горизонтальную плоскость.
– Леш, я в порядке, ты даже не думай об этом.
– Я не могу не думать об этом, Мира, потому что это все, о чем сейчас думаю, – вновь прошелся по мне острым взглядом.
– А надо, чтобы ты думал исключительно о себе, Леш, я ведь уже в порядке.
Ну вот вдохнуть в него надежду? Как? Как заставить его не испытывать упаднический настрой?
Леша перевел на меня задумчивый взгляд, и вновь замолчал. С приходом Тимура, я оставила его наедине с другом, мне казалось, что так будет лучше. Но не успела даже дойти до лифта, как услышала крик из палаты Леши. Мужчины громко ссорились, никто не пытался сдерживать себя. Мне стало не по себе, не хотелось в такое тяжелое время еще и отношения выяснять, не до этого, вот честно.
– Знаешь что? Да пошел ты в задницу, эгоист долбанный! Развел тут сопли мирового масштаба! Тряпкой не будь, а?
Тимур разошелся не на шутку, а вот слов Леши я не расслышала, зато спешно подошла к двери, которая внезапно открылась, когда оттуда вылетел разъяренный Борзов, одним лишь взглядом мечущий громом и молниями.
– Я приведу их сюда вне зависимости от твоего желания! – Тимур прокричал у выхода и не прощаясь ушел прочь. Я не знала, что в таком случае делать и решила просто побыть рядом с Лешей. Очевидно, вопрос стоял в родителях…я и сама начинала задумываться, а что они могли бы подумать, ведь Леши нет приличное количество времени, да и на звонки он отвечать не хотел. На мои вопросы отвечал коротко:
– Врать не умею, а правду сказать не могу.
С одной стороны я понимала его желание уберечь родных от таки новостей, но с другой…мать должна знать, что случилось с ее ребенком, какая бы правда ни была оглушающе болезненной, должна быть в курсе. В конце концов, мы всегда остаемся детьми своих родителей вне зависимости от возраста. И может…я понимала желание Тимура привести сюда родителей, может тогда бы Леша был чуточку более старательным. Может в его настроении наметились бы подвижки. Такой себе толчок, чтобы сдвинуться с мертвой точки.
Ни я, ни Тимур с Ритой объективно не справлялись с этой задачей. И если у ребят получилось выходить отсюда в более-менее в живом состоянии, то я буквально умирала внутри, наблюдая одну и ту же неизменную картину замкнутого в себе Леши, который раньше был сама радость и позитив, а сейчас превратился в опустевшую оболочку. Лишь внешние упоминания остались от того мужчины, который забрал меня из дома. Который так быстро смог подобрать ключик к моему замурованному сердцу.
– Леш, так нельзя, – прикрыла дверь и повернулась к нему. Мужчина отвернулся к стене, как обычно. Сейчас была именно та поза, что красноречивее всего вопила о его настрое. Я понимала, что разговор может вылиться в нечто неприятное, но это и для меня уже становилось невыносимой картиной.
– Я сам разберусь, как надо, а как не надо!
Просто эмоции, Мира, не обращай внимания. Потом вы еще посмеетесь над этим, обязательно. Превозмогая всю себя, постаралась ответить спокойно.
– Сделаю вид, что не услышала этого.
Леша развернулся ко мне и взглядом, наполненным гневом, припечатал к месту.
– Нет, услышишь ты меня. Еще как услышишь, Мира! Зачем я тебе нужен? Зачем? А? Жалость решила проявить, так не надо ее проявлять, я тут справлюсь, не нужно меня жалеть, не нужно тратить свою жизнь на меня, не нужно быть матерью Терезой. Очевидно же, что я не встану. В этот раз точно нет, не может так везти дважды, не с моим еврейским счастьем, Мира. И я не позволю тебе гробить свою жизнь! – каждое слово больно впивалось в мое сердце острым кнутом. Не думала, что может быть настолько больно, но вот…оказывается бывает больнее, чем при приступах.
– Что ты такое говоришь? – голос ломался, а все тело словно в прорубь с ледяной водой опустилось.
Повисла пауза, болезненная и удушающая. А затем Леша посмотрел мне в глаза и практически по слогам прошептал:
– Лишь только что ты свободна, абсолютно вольна делать то, что хочешь, можешь больше не приходить и не тратить время на калеку.
Калеку? Ком камнем осел в глотке, ни глотнуть, ни продохнуть.
– Как ты? Как ты можешь?
Мне в голову не пришло бы, что он мог такой ляпнуть. Так уж сильно ударить. Но, как говорится, дерьмо случается.
– Я могу. Могу если не все, то очень многое. Тимур отдаст тебе все документы, я переписал на тебя много чего, в деньгах нуждаться не будешь, так что сейчас ты свободна Мира.
Если бы он просто застрелил меня на месте, было бы проще. Легче и куда уж лучше.
Глава 21
ЛЕША
– Зачем ты пришла? Сколько ты еще будешь сюда ходить? – я сорвался на крик, не выдержал просто. Меня до боли бесило ее упрямство, из раза в раз я прогонял, а она возвращалась, смотрела на меня этими своими огромными глазами, Бэмби бля.
Тогда, в первый раз, когда я поставил ее перед фактом, что между нами все кончено, она только всхлипнула, прикрыла рот ладошкой и посмотрела на меня с таким неприкрытым разочарованием, что самому лезть на стену захотелось от тупой безысходности. А потом она поднялась и вылетела из палаты шарахнув дверью, оставив меня в гробовой тишине и такая беспросветная тоска одолела, что хоть вой.
Я не хотел, никогда не хотел видеть слезы на ее глазах, она не должна плакать, только не из-за меня, да и вообще не должна, знал, что причиняю боль, что слишком груб, но разве мог иначе? Она стала для меня всем, я, блядь, в кои-то веки начал домой возвращаться с улыбкой, потому что там была она. Тогда мне казалось, что я могу дать ей все, о чем только попросит, бросить к ее ногам весь мир, лишь бы улыбалась и смотрела на меня так, как могла только она.
Как пацан малолетний втрескался, дышать без нее не мог, словно кислород. А теперь что? Что я могу дать ей теперь? Деньги? Беззаботную жизнь? Этим я могу обеспечить ее, оставаясь в стороне, а привязывать молодую девчонку к калеке – верх эгоизма, а я ни хрена не эгоист и реально смотрю на вещи.
Я ни черта не чувствую, в прошлый раз мне потребовалось полгода, чтобы только встать, но тогда я хотя бы чувствовал, а сейчас… В одну и ту же реку нельзя войти дважды, и в отличии от Миры я это понимал. Смирился. Нет, я не жалел себя и не хотел, чтобы она жалела. Она здорова, во всяком случае будет, я знаю, как только более-менее пришел в себя, потребовал подробный отчет от ее докторов, единственное, что было важно – ее состояние.
У нее есть все шансы на нормальную, полноценную жизнь и в этой жизни нет места калеке, пусть пока она этого не понимает. Я отдал ей почти все, что у меня было, прекрасно зная, что в случае чего, моего сына она не обидит, только часть бизнеса, что принадлежала мне, отдал в распоряжение Борзого, себе оставил только квартиру. Она об этом пока не знает, Тима должен был отдать ей только документы на новую квартиру и карту к счету с приличной суммой. Когда-нибудь потом узнает и об остальном, когда начнет жить своей жизнью, когда искоренит в себе ненужные чувства и забудет о моем существовании. Авария многое дала осознать, случись со мной что, у нее бы ничего не осталось. Я чудом выжил, чудом пришел в себя и остался в своем уме. И как только это стало возможным, потребовал нотариуса и попросил Борзого подготовить все, что было нужно.
– Я спрашиваю, зачем ты пришла, почему до тебя никак не доходят очевидные вещи?
– Зачем ты так? – она опустила глаза, прикусил губу, явно пытаясь сдержать слезы, а мне с каждой минутой все сложнее удавалось «держать лицо», потому что невыносимо было смотреть на нее такую: маленькую, уставшую, с опухшими от слез глазами – и продолжать гнуть свою линию, давить, гнать, чтобы окончательно разочаровалась, обиделась, возненавидела в конце концов. Чтобы не рвала мне душу этими преданным по-собачьи взглядом.
– Как, Мира, как? Хватит сюда шататься, тебя выписали, у тебя все есть: квартира, деньги, что тебе еще нужно? – я понимал, что несу чушь, знал, что все это ей не нужно, но должен был найти подходящие слова, чтобы наконец избавить ее от своего общества. Пусть ненавидит, пусть будет больно, это пройдет, все проходит. Главное, чтобы не тонула вместе со мной в этом болоте.
– Зачем мне все это без тебя? Мне не надо, мне ничего от тебя не надо, – она все-таки не выдержала и расплакалась, вот так, стоя передо мной, глядя мне в глаза, глотала слезы и смотрела так, что хотелось сквозь землю провалиться. – Я же люблю тебя.
Я и в прошлый раз это услышал, виду не подавал. Зачем? Будь мы в иных условиях, будь все иначе, я был бы счастлив услышать эти слова, а сейчас…сейчас они были похожи на насмешку.
– Иди, Мир, не надо путать жалость и чувство благодарности с любовью, ты еще слишком маленькая, рано тебе о любви заикаться, – произнес цинично, будучи уверенным, что попаду в цель, что ее это заденет.
И я оказался прав, страх и отчаяние во взгляде, сменились гневом.
– Маленькая? Значит, как трахаться со мной, так я не маленькая, а для любви маленькая? Знаешь что, Аверин, ты чертов лицемер, не ты ли еще недавно говорил, как важно бороться, не сдаваться? Не ты ли называл меня эгоисткой? Так вот, Леша, ты гребанный эгоист! И позволь мне самой решать, что я чувствую, единственный, кто здесь испытывает жалость – это ты! Жалость к себе. А я действительно тебя люблю.
– Я тебя не люблю, Миря, я, – я не лгал, потому что то, что я испытывал по отношению к ней – это не любовь, это безумие какое-то, сумасшествие. Я не любил, я жил ею, дышал ею, но этих слов, я, конечно, не произнес.
– Но ты ведь, ты говорил… – ее запал поугас, а я продолжил, уродом себя последним чувствовал, но продолжал:
– Мало ли, что и кому я говорил, тебе не пять лет, Мира, надо иногда думать головой. Считай, я расплатился за хороший секс и няньку для моего сына, – понял, что меня понесло, но остановиться уже не мог, – ну что ты смотришь?
Она только стояла и открывала рот, не умея подобрать слова, постепенно превращаясь из милой расстроенной девочки, в разъяренную фурию.
– Ну знаешь, Леш, это уже слишком, – прошипела она, и, если бы можно было убивать одним лишь только взглядом, я бы отправился на встречу с предками. Я ждал истерики, криков, чего угодно, но она только развернулась и выбежала из палаты, в очередной раз громко хлопнув дверью, а я только и мог повторять себе, что так надо, так правильно. Ни один уважающий себя человек не станет терпеть унижения, а Мира, она и так достаточно натерпелась, а сегодня я и вовсе втоптал ее в грязь.
– Ты совсем охренел здесь? Ты нахрена девчонку доводишь?
После ее ухода я долго смотрел в окно, прокручивая в голове свою жизнь. Я настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил появления Борзого. Праведник нашелся, достал своими нравоучениями, женой бы занялся, сколько можно сюда таскаться.
– Ты че творишь, придурок, мать твою? – он распылялся все сильнее, а мне порядком это осточертело.
– Не ори. И не лезь не в свое дело, женой своей займись, а в мою жизнь лезть не надо, я сам решу, как мне поступать.
– Сам решишь? Сам? Ты, дебил, понимаешь, что творишь? Она после операции, ее выписали только, ей вообще нельзя переживать, а она только это и делает с того самого момента, как очнулась. Ходит сюда, с тобой идиотом великовозрастным нянькается…
– Я об этом не просил, и тебя я сюда ходить тоже не просил, – я заорал так, что сейчас нас слышало все отделение, крики в этой палате вообще стали нормой, а персонал терпел, сцепив зубы, потому что отвалили им столько бабла, что, даже если я решил бы здесь вечеринку по случаю своего второго дня рождения устроить, мне бы вряд ли запретили.
– Именно, что не просил, а она все равно здесь, каждый день, она, сука, каждый день встает в срань господню и едет сюда вместо того, чтобы отдыхать и приходить в себя. А ты нихрена ее состоянию не помогаешь, она, блядь, ночевала у твоей постели, пока ты в отключке валялся.
Я промолчал, все что мог, я уже сказал и не понимал, почему до него не доходила такая простая истина. Я не могу позволить ей ломать свою жизнь. В девятнадцать лет надо жить, радоваться жизни, заводить знакомства, путешествовать в конце концов, а не сидеть прикованной к калеке впустую тратя молодость.
– Она знает.
– Не понял, – я посмотрел на него вопросительно.
– Она знает, что все свое имущество ты переписал на нее, – он только плечами пожал, мол, так и надо.
– Уговор бы не такой, ты, блядь, должен был отдать ей документы на квартиру и дать ПИН-код к карте. Ты понимаешь, что она будет чувствовать себя должной…
– Я просто проверил, – Тим перебил меня, не дав договорить и продолжил сам, – она здесь совсем не из чувства долга, другая и рада была бы свалить в закат, а учитывая твое к ней отношение вкупе с твоим омерзительным поведением, это было бы оправданно и логично. А она все еще здесь, это о многом говорит.
– Ты не понимаешь, да? Ты, бля, серьезно не понимаешь?
– Не понимаю чего?
– Ей, блядь, девятнадцать лет! У нее вся жизнь впереди, ты считаешь это нормально, тратить жизнь на уход за инвалидом? – я снова перешел на крик, потому что меня явно не слышали.
– Да с чего ты взял, что так будет? – Борзый тоже не выдержал, повысил голос, в последнее время мы вообще только на повышенных тонах и говорили. – Хватит себя жалеть, бля, встал один раз, встанешь и во второй. Все, достал, я вообще-то зашел сказать, что завтра привезу сюда твоих родителей, я уже договорился и прежде, чем ты начнешь орать, поставь себя на их место! Вместо того, чтобы иметь возможность увидеть тебя, они вынуждены получать новости от Миры, а она вынуждена врать, чтобы лишний раз не волновать их. Это ты, придурок, должен был их познакомить, ты должен был представить свою женщину семье, а вместо этого она сделала это за тебя, и именно благодаря ей у твоей матери до сих пор не случился приступ!
– Ты хочешь сказать, что Мира…
– Она уже неделю живет у них, помогает с Артемом, у твоей матери повысилось давление, а ты, сука, продолжай дальше себя жалеть!
Я многое хотел ему сказать, но слова застряли в горле, а мысли то и дело возвращались к ней. К моей девочке. Я гнал, обижал, унижал в конце концов, а она все это время делала то, что должен был делать я. Так ничего и не ответив, я было собрался открыть рот, к двери в палату снова открылась и на пороге появилась Мира. Взмыленная и злая. В руках она держала папку.
– Я вас оставлю, – внезапно спохватился Тим и исчез за дверью.
– Прежде, чем ты начнешь орать, – начала она и швырнула папку мне на живот, – я не собираюсь никуда уходить, более того, имею полное право здесь находиться, – я слушал ее краем уха, пока читал лежащий в папке документ, и чем дальше читал, тем сильнее охреневал.
– Это что, нахрен, такое, Мира? – я был просто в бешенстве.
– Это свидетельство о заключении брака. Ты читать разучился? – она села рядом, посмотрела на меня своими лисьими глазками.
– Я вижу, что не о разводе, это, блядь, как? – меня бесило ее спокойствие, она вышла за меня замуж неделю назад, а я ни сном ни духом!
– А как люди женятся? Подают заявление в ЗАГС, ждут очереди, ставят подписи…
– Мира, блядь, перестань паясничать, я своего согласия не давал и нихрена не подписывал, – я готов был ее придушить за самоуправство.
– А подпись тогда чья? – она усмехнулась и кивнула на остальные бумаги, лежащие в папке. Моя подпись. – Смотреть нужно, что подписываешь, Аверин.
– Тима, сука, – догадался я. Он привозил последние документы на подпись, я в тот день в очередной раз наорал на Миру, был не в себе, черканул везде, куда он указал, не смотрел даже. Другу я доверял безоговорочно, видимо, зря.
– Так вот о чем я, ах да, я твоя законная супруга, ни один врач меня отсюда не выставит, иначе придется иметь дело с Борзовым, а тут и так уже у всех глаз дергается, стоит ему перешагнуть порог отделения. К слову, развестись у тебя просто не получится, учитывая, что все, что у тебя было, принадлежит мне, а ты, мой дорогой, гол, как сокол. Развод я просто так тебе не дам, а на судебные тяжбы у тебя просто не хватит денег. Я думала рассказать позже, но раз уж так вышло… Будешь терпеть меня до конца жизни.