Текст книги "Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ)"
Автор книги: Виктория Кузьмина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
Глава 48.Приказ
Тишину в комнате для свиданий былого вида разрезал резкий, как лезвие, голос.
– Юна, вы слышите меня?
Я вздрогнула так, что кожа покрылась мурашками. Сердце, замерло на мгновение, сорвалось в бешеную, хаотичную гонку, отдаваясь глухим стуком в висках. Мир уплывал, и я судорожно вцепилась взглядом в лицо адвоката, пытаясь зацепиться за что-то реальное. За его дорогой галстук, за жирную точку поры на его носу. Во что угодно.
– Простите, Фабио. Продолжайте.
Мой собственный голос прозвучал чужим, прокуренным и надтреснутым. Казалось, еще секунда и он сорвется в истеричный смех или в немое рыдание. Я сглотнула комок, застрявший в горле.
– Так вот, – он откашлялся, перекладывая бумаги, и каждый шорох был похож на скрежет наждака по моим нервам. – Я считаю, что чистосердечное признание скостит вам срок лет на десять. И вы сможете выйти на свободу лет так через пятнадцать… Может, двадцать.
Двадцать лет.
Мой мозг отказался переваривать эту цифру. Это не срок. Это жизнь. Вернее, ее полное и безоговорочное отсутствие. Моя жизнь заканчивалась в тот момент, когда должна была только начаться. Внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.
– Но я сказала честно. Я не врала насчет метки, – прошептала я, чувствуя, как дрожь от спины переходит к пальцам. Я сжала их в кулаки, чтобы скрыть предательскую тряску. – Это будет не чистосердечное, а ложь.
Фабио вздохнул так, словно я была его безнадежно тупым, упрямым ребенком, в сотый раз наступающим на одни и те же грабли. Его снисходительность жгла больнее пощечины.
– Да какая разница?! – он хлопнул ладонью по столу, и я снова вздрогнула, не в силах это контролировать. Мое тело предательски реагировало на каждый звук, выдавая внутреннюю панику, которую я так старалась скрыть. – Почему вы так упорно пытаетесь уверить всех и себя, что ваша метка не подделка? Три экспертизы! Три! Показали, что это просто татуировка. Ваш жених в ярости, и не дай бог ему добраться до вас, пока вы здесь, без защиты! Вы хоть понимаете, что он с вами сделает?
Понимала ли я?
О да, я прекрасно понимала. Мое тело понимало это лучше разума. По спине побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось в тугой, болезненный комок, от которого тошнило. Это чудовище не просто размажет меня по стене.
Он сделает это медленно, с наслаждением, получая удовольствие от каждого моего вздоха, от каждого хруста костей. Он наверняка всегда считал, что такое ничтожество, как я, не достойно пятнать честь его великого клана. В день, когда появилась метка, его лицо не выражало ничего, кроме леденящей душу ярости и чистого, неподдельного отвращения. Он смотрел на меня, как на что-то, что неприятно раздавить ботинком.
А мои родители… они почти прыгали от счастья. Их глаза сияли не мной, не моим будущим, а теми перспективами, что открывались для них. Союз с кланом Деза! Их не волновало, что творилось у меня внутри. Что я чувствовала, находясь рядом с этим безжалостным монстром.Что мне пришлось вытерпеть.Они даже закрыли глаза на то, что он альфа.
– Я все понимаю, – выдавила я, чувствуя, как горло сжимается от нахлынувших чувств, которые я не позволила себе пролить. – Но я не врала вам. Я не знаю, как метка оказалась на моей руке если его истинная была все это время жива. Разве это не странно?
Он покачал головой, и в его глазах я увидела не размышление, а чистую, жалость. Это было хуже гнева, хуже ненависти. Жалость означала, что я уже проиграла. Что я жертва, с которой даже не стоит спорить.
– Я не знаю, как вы это провернули, но экспертиза не врет. Вам лучше принять верное решение, Юна. Подумайте о семье. Завтра я вернусь перед судом и жду от вас разумного решения.
– До свидания.
Он ушел, оставив после себя запах дорогого парфюма и тяжелое молчание. Я опустила голову на пристегнутые наручниками руки. Холод металла обжег кожу запястий.
О семье?
Горькая, истеричная усмешка вырвалась наружу. О той семье, что вчера прислала мне официальное уведомление через суд, что они отреклись от меня? Что я больше не их дочь, не их проблема? Их кровь?Предали.Сдали с потрохами, лишь бы не навлечь на себя гнев клана Деза.
Горечь заполнила рот. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Прогнать предательское пощипывание в уголках глаз. Я не позволю им увидеть, как я сломана.
На стул напротив кто-то опустился. Так бесшумно, так внезапно, что я даже не услышала скрипа половиц. Не уловила шагов. Просто ощутила, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, давящим, наполненным запахом дорогого табака и опасности.
Мир остановился.
Кровь отхлынула от лица с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные пятна. Она не добралась до сердца, застряв где-то в желудке тяжелым, мертвым комом. Ледышкой. Весь жар, вся дрожь в теле мгновенно сменились леденящим, парализующим холодом. Я не могла пошевелиться, не могла издать звука. Не могла отвести взгляд.
Он.
Каин Деза.
Мой рок.
Мой приговор.
Мой истинный альфа.
Он сидел напротив, развалившись с небрежностью хищника, которому неведомы понятия «чужой территории». Он был воплощением породы и силы, высеченным из мрамора и айсберга.
Его лицо было бесстрастным. Но глаза… Глубокие, проницательные глаза цвета грозового неба смотрели на меня с таким ледяным, вселенским презрением, что мне стало физически больно, словно он вонзил мне в грудь лезвие.
Каин медленно, со свойственной только ему небрежностью достал платиновую зажигалку, поднес ее к длинной, тонкой сигарете. Пламя осветило его черты на мгновение, осветив бледный шрам, рассекающий левую бровь. Парень сделал глубокую затяжку, и дым тонкой струйкой вырвался из его легких. Движения были плавными, отточенными, смертельно опасными.
Я чувствовала себя букашкой под стеклом. Ничтожной, жалкой, обреченной. Его дорогой костюм, безупречная внешность, аура непререкаемой власти. Все это было чуждым, инопланетным в этой убогой, серой комнате. Он был богом, снизошедшим в ад, чтобы лично проконтролировать мучения грешницы.
И самое ужасное, что где-то глубоко, под коркой страха и ненависти, копошилось старое, глупое чувство. Частица той омеги, что когда-то увидела в нем свою судьбу. Это вызывало тошноту. Я ненавидела его. Но больше всего ненавидела себя за эту предательскую искру.
– Зачем ты пришел? Ты ведь все сказал мне в зале суда,– мой голос прозвучал как скрип ржавой двери, тихо и надтреснуто. Я почти не узнала его.
Он медленно выдохнул дым мне прямо в лицо. Едкий, дорогой запах заполнил ноздри, защекотал в горле, помутил сознание.
– Посмотреть на тебя и насладиться твоими страданиями, – произнес он без единой эмоции, лишь уголки его губ дрогнули в подобии холодного оскала.
Внутри все сжалось в один сплошной, болезненный комок. Я уговаривала себя держать его взгляд, не отводить глаз, не показывать, как мне страшно. Как хочется сжаться в комок и исчезнуть.
– Насладился? Теперь уходи.
– Ну что ты, Юна? – его голос стал сладким, ядовитым, язвительным. От этого тошнило еще сильнее. – Не хочешь побыть со своим истинным в последний раз?
Последний раз. Эти слова прозвучали как похоронный звон.
– Нет. Я жалею о том дне, когда появилась наша связь. Я ненавижу тебя, Каин.
Мгновенная трансформация. Его оскал стал шире, по-звериному оскалом, обнажая идеальные белые зубы. И удлиненные клыки свойственные только сильным альфам. Достойным иметь свою омегу. Пометить и присвоить по праву сильнейшего.
Но в глазах в которых я когда-то, по глупости, надеялась увидеть тепло. Сейчас в них погасли последние проблески чего бы то ни было человеческого. Там осталась только антарктическая пустота. Сплошной лед, от которого, кажется, шел пар – такой в них горела холодная, безжалостная ярость.
Он резко, с силой, которой нельзя было ожидать от таких плавных движений, потушил сигарету о стол, оставив на столешнице черный, уродливый подпалин. Шрам на брови дернулся. Он встал. Медленно. Его тень накрыла меня целиком, поглотила, лишила остатков воздуха. Он казался гигантским, заполонившим все пространство камеры.
– Поверь, я жалею, что не свернул тебе шею в тот день и впустил тебя под кожу. – его голос был низким, звенящим от сдержанной ярости. Каждое слово било хлыстом, оставляя на душе кровавые, невидимые полосы. – Такому ничтожеству, как ты, зря пришла идея притвориться моей истинной. Я обещаю, твоя жизнь превратится в ад.
– Уходи Каин, я не хочу тебя больше видеть. Никогда.
Он усмехнулся и этот звук был подобен щелчку курка прямо у моего виска.
– Как жаль. Ведь ты завтра отправишься в мой дом.
Я дернулась, не веря в то, что услышала. Он не в себе. Меня отправят в тюрьму за преступление, которого я не совершала. О чем он говорить черт подери?!
– Ты не в себе Каин. Ты сам настаивал на моем заключении в тюрьме, а сейчас…
– А сейчас я хочу тебя вличноепользование. В качестве моейличнойшлюхи. Мне понравилось тебя трахать.
Он повернулся и вышел, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком.
А я осталась. Сидела, не двигаясь, все еще чувствуя на себе тяжесть его взгляда, запах его дыма. Внутри была абсолютная, оглушающая тишина. Пустота. Как после урагана, который смел все на своем пути. Дрожь вернулась, но теперь это была не нервная дрожь, а мелкая, лихорадочная, от холода, идущего из самой глубины души.
***
Часы в камере тянулись так медленно, что казалось время сломалось, застряло где-то между секундами и больше не двигается вперёд.
Я лежала на койке, уставившись в потолок с его жёлтыми разводами и трещинами, и слушала этот бесконечный фон стоны из соседних камер, чей-то надрывный плач, лязг металла, тяжёлые шаги надзирателей. Всё сливалось в один монотонный гул, который врезался в сознание и крутился там, не давая думать ни о чём другом.
Пальцы сами, без моего участия потянулись к запястью, к тому проклятому месту. К метке. Я провела подушечками по линиям рисунка, и кожа под ними пульсировала жаром, горела так, будто под ней тлели угли. Боль была тупой, ноющей, постоянной.
Она не отпускала ни на минуту. Я водила пальцами снова и снова по изгибам узора, пытаясь заглушить это ощущение, но становилось только хуже.
За всё время здесь у меня не было ни одного прилива. Ни одного. Раньше они накрывали волнами. А теперь ничего. Пустота. Мой организм будто уснул, забыл, что когда-то чувствовал что-то. Может, связи и не было вообще. Может, это всё было в моей голове, иллюзией. Может тогда, когда мне было двенадцать и меня соседские мальчишки учили кататься на велике я упала и разбилась? Может я в коме сейчас и вижу кошмар?
Все кроме Кисе и Ролана вычеркнули меня из своей жизни… Их пустили ненадолго, и подруга рассказала какие слухи ходят. Клялась, что не верит. Её увели первой и как оказалось Ролан вытащил её из полиции, где она просидела трое суток за одиночный пикет с плакатом на площади. Пыталась добиться справедливости, искала Ролана, Мирея и даже узнала про Аргона. Но Мирей и Аргон исчезли, а Ролана пытаются приобщить к делу, но у них не получается. Мы поговорили, и я рассказала, как все есть и обстоит.
Больше просила не приходить. И Кисе тоже…
Не нужно рвать душу ни мне ни им… Пусть я останусь приятным воспоминанием в их сердце, а не обузой.
Я понимала, что вся эта борьба просто пустой звук. Я как слепой котенок вышвырнуть на автомагистраль. Своим мяуканьем мне не остановить бездушную машину.
Я не представляла, что делать дальше. Если он заберёт меня в качестве шлюхи.
Эта мысль крутилась в голове с того момента, как он произнёс эти слова. Я вспоминала его лицо. Холодное, безразличное, с этой жуткой улыбкой. Его глаза, в которых не осталось ничего, кроме ледяной пустоты и ненависти. Он ненавидел меня. По-настоящему, до глубины души ненавидел. И теперь я стану его игрушкой, его способом выместить эту ненависть.
Я не вынесу. Просто физически не вынесу, и всё. Не смогу жить, зная, что каждый день, каждую ночь он будет приходить, брать моё тело с отвращением в глазах, использовать, унижать, ломать окончательно. Это не жизнь. Это пытка, растянутая на годы.
– Фиоре! Ужин!
Резкий окрик вырвал меня из мыслей. Дверь с грохотом распахнулась, я вздрогнула всем телом, сердце ухнуло вниз. В камеру вошёл надзиратель.
Высокий, широкоплечий мужик с грубым лицом, которого я раньше не видела. Лицо безразличное, каменное, будто я для него не человек, а просто объект. Он молча сунул мне в руки поднос и развернулся, даже не глянув в мою сторону.
Я взяла поднос машинально. Руки сами потянулись к еде. Чистый инстинкт, животный рефлекс. Из-за всех этих допросов, встреч с этим бесполезным адвокатом я сегодня вообще ничего не ела. Желудок сводило голодными спазмами, но при виде этой серой, непонятной массы на тарелке опять подкатила тошнота к горлу. Тошнило меня последние дни довольно часто.
Даже легкий поднос сейчас казался тяжелым, потому что запястья саднили, горели, покрылись тёмными синяками и ссадинами от металла.
Села на край койки и пружины жалобно скрипнули. Достала булку из целлофанового пакета. Она была твёрдая, чёрствая, покрытая какими-то подозрительными пятнами.
Отломила небольшой кусок, отправила в рот. Прожевала. Вкуса вообще никакого, как картон. Просто сухой комок, который застрял в горле. Запила из стакана, жадно, потому что горло пересохло.
Только это был не тот водянистый чай, что давали обычно. Морс какой-то. Мутный, тёмно-красный, почти бордовый, с непонятным осадком, плавающим на дне.
Странно. Раньше такое не давали. Никогда.
Я нахмурилась, покрутила стакан в руках, посмотрела на свет. Сделала ещё один глоток, побольше, и сразу поморщилась всем лицом, едва не выплюнув обратно.
Мерзкий. Противный до невозможности. Горький с каким-то химическим, едким привкусом, который разъедал язык. И щиплет. Сильно щиплет, жжёт губы изнутри, нёбо.
Неужели испортился? Или это вообще не морс?
Тревога кольнула где-то в груди, но я отмахнулась от неё. Паранойя. Просто паранойя после всего, что произошло.
Я уже хотела отставить стакан в сторону, как вдруг моё горло резко, болезненно сжалось. Будто чья-то невидимая рука схватила за шею и сдавила изо всех сил. Сильнейший спазм прошёлся волной по всему телу, скрутил внутренности в узел. Я согнулась пополам, схватилась за живот, из глаз мгновенно брызнули слёзы.
Попыталась вдохнуть… Не получается.
Совсем.
Воздух не проходит, упирается в какую-то преграду.
Паника. Чистая, животная паника захлестнула с головой. В лёгких вспыхнуло пламя, жгло, плавило изнутри.
Поднос с грохотом упал на пол, еда разлетелась, стакан покатился, оставляя за собой красный след.
Я рванулась к двери, пытаясь закричать, позвать, достучаться, но ноги мгновенно подкосились, стали ватными, и я тяжело рухнула сначала на колени, потом всем телом на бок. Ударилась о холодный бетон плечом, виском.
Мир поплыл, потерял чёткость, закружился. В ушах стоял звон, оглушительный, непереносимый, сквозь который я едва слышала свой собственный хрип – жалкий, булькающий. Я царапала шею обеими руками, впивалась ногтями в кожу, пытаясь разорвать, пробить себе путь к воздуху, освободить горло. Чувствовала, как под ногтями рвётся кожа, течёт что-то горячее, липкое.
Кровь.
Темнота наваливалась густыми волнами, заливала сознание, засасывала.
В дверном проёме возникла тень. Высокая, чёткая мужская фигура. Кто-то стоял там и смотрел. Просто стоял неподвижно и наблюдал, как я задыхаюсь, умираю у его ног. Надзиратель.
Я попыталась поднять руку, протянуть её, умоляюще попросить о помощи, издать хоть какой-то звук, но из сдавленного горла вырвался только жалкий, клокочущий хрип.
Помогите.
Пожалуйста.
Темнело всё быстрее. Сознание утекало, выскальзывало из пальцев, как вода. Сил не осталось совсем.
И последнее, самое последнее, что я услышала сквозь шум в ушах и наступающую пустоту – низкий, абсолютно спокойный, бесстрастный мужской голос, прозвучавший прямо над моим ухом, совсем близко:
– Жаль конечно… Ты красивая омега. Но приказ есть приказ красотуля.
Глава 49. Тихо
Сознание не возвращалось.
Оно просачивалось. Как ядовитая жижа через трещины в асфальте, медленно, отвратительно, заполняя все пустоты внутри меня тяжестью, от которой хотелось снова провалиться в темноту. Я не приходила в себя, а проваливалась в это липкое, булькающее месиво из боли и паники, и каждый раз ныряла обратно в беспамятство, как утопающая в нефтяной луже, лишь на секунду выныривая, чтобы глотнуть смрада и снова захлебнуться.
Бесконечная, укачивающая тряска. Я лежала на спине, и каждый толчок отдавался в костях глухим, больным стуком, из-за чего внутренности словно переворачивались, скручивались в тугой узел.
Потолок над головой был не потолком, а полотном из грязного света и теней, где потолочные лампы мерцали, как дьявольские огоньки, мерцая и выжигая на сетчатке длинные, желтые, замедленные линии.
Они кромсали темноту, и в этих вспоротых разрезах копошилось что-то нездоровое, что-то такое, отчего хотелось зажмуриться и больше не открывать глаза.
Во рту стоял вкус старой, ржавой монеты, которую сосешь сутками, и язык уже онемел от этого противного привкуса, но он никуда не уходит, только становится гуще.
Вкус прогорклого страха, что выступил на языке густой, противной слюной, смешиваясь с чем-то еще…
С кровью, наверное, потому что губы растрескались. И пот. Соленый, холодный пот, который струился по вискам и шее, смешиваясь с чем-то липким. Слезами или кровью, я уже не различала, потому что все тело превратилось в одну сплошную рану.
Я пыталась вдохнуть. Мозг, животный, примитивный, бился в истерике, требуя воздуха, вцепившись в эту единственную мысль.
дыши,
дыши,
дыши
Но вместо него в легкие вливалась ледяная жижа. Каждый вдох был похож на то, что тебя топят в ведре с ледяной водой, полной ржавых гвоздей, которые царапают изнутри, раздирают ткани, и ты не можешь сделать ничего, только хрипеть, задыхаться.
Он заканчивался не выдохом, а хриплым, клокочущим бульканьем где-то глубоко в груди, как будто внутри лопнул мешок с гноем, и все это теперь разливается, пропитывает легкие.
Выдохнуть было еще больнее. Грудная клетка сжималась тисками, выжимая из меня последние капли жизни с затруднительным, свистящим звуком, от которого в ушах звенело.
Голоса.
Они плавали вокруг, как подводные демоны, искаженные, бессмысленные, словно доносились сквозь толщу мутной воды.
– …потеряла…
– …вены… не найти…
– …слишком поздно…
Я не понимала слов. Я слышала только их тон. Отстраненный, профессионально-равнодушный, как мясники на бойне, констатирующие, что, туша уже испорчена, и с этим ничего не поделаешь.
Они не говорили со мной. Они говорили обо мне. И это было страшнее любого крика, потому что в их голосах не было надежды, только холодная, медицинская констатация факта. Она умирает, и мы уже ничего не можем сделать.
Потом движение резко прекратилось. Мир вздрогнул и замер, и в этой внезапной тишине я услышала собственное сердцебиение. Слабое, неровное, словно оно вот-вот остановится. Двери с металлическим скрежетом, от которого заныли зубы, распахнулись, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий выхлопными газами, влажным асфальтом и… озоном, будто после грозы, которой не было.
Меня выдернули из этого металлического гроба. Руки подхватили меня так грубо, что что-то хрустнуло в плече, и по руке прошла острая, режущая боль, но она была тупой, далекой, будто происходила не со мной, а с кем-то другим.
Мир превратился в ослепительную, болезненную круговерть. Фонари, луна, темные окна. Все смешалось в сплошной серый мазок, подернутый кровавой пеленой, из-за чего я не могла разобрать, где верх, где низ. Я была тряпичной куклой, которую бросили в центрифугу, и теперь она просто крутится, разваливается на части.
Кто-то сорвал с моего лица маску. С яростью, оттянув резинку, что больно хлестнула по затылку, оставив жгучий след. И тут же, будто по сигналу, легкие окончательно схлопнулись. Воздуха не просто стало мало. Его не стало вовсе. Тот жалкий глоток, что я ловила, украли, вырвали из меня, и теперь осталась только тяжесть, свинцовая, давящая гиря на груди. Я не могла даже захлебнуться. Я могла только беззвучно ловить ртом пустоту, чувствуя, как лицо немеет, а пальцы непроизвольно сжимаются в когти, вцепляясь в воздух.
– Сделайте вы уже что-нибудь! Она захлебывается!
Этот голос.
Он прорвался сквозь нарастающий гул, как нож сквозь ткань, резко, пронзительно, и я дернулась, потому что в нем была такая ярость, такая первобытная, звериная злость, что даже мои отключенные нервы вздрогнули. Хриплый, низкий, налитый угрозой, из-за которой хотелось сжаться, спрятаться, хотя я даже не понимала, кто это говорит.
– Мужчина, положите её! Зачем вы её схватили?! – визгливый, испуганный ответ, женский голос, дрожащий от паники.
– Если она сейчас умрет, я вас всех с ней похороню, блять!
Меня положили на что-то твердое и холодное. Скрипучее. Резкий, удушающий запах спирта и хлорки ударил в нос, перебивая на мгновение сладковатый запах крови, и я поняла.
Больница.
Это больница, хотя понимание пришло откуда-то издалека, словно не ко мне имело отношения. Пахло смертью. Больничной смертью, когда тебя укладывают на каталку, накрывают простыней и увозят, потому что ты уже не человек, а просто тело.
Тишина.
На секунду во всем этом хаосе воцарилась ледяная, абсолютная тишина, словно весь мир замер, затаив дыхание. Его угроза висела в воздухе, осязаемая, как запах свежей крови, и я чувствовала, как медперсонал вокруг застыл, потому что это не были пустые слова. Это был зарок. Обещание апокалипсиса, которое он выполнит, если что-то пойдет не так.
– Хватит угроз! Срочно подключайте её!
Холод. Новый, пронизывающий до костей холод под спиной. Кто-то торопливо, почти яростно рвет на мне ткань, и я слышала звук рвущейся бумажной простыни, звон ножниц, металлический, режущий слух. Лебяжий холод спирта на животе, на груди, обжигающий кожу, из-за чего хотелось дернуться, отстраниться, но я не могла пошевелиться. Я обнажена. Уязвима. Как подопытное животное на столе, которое сейчас будут резать, и оно ничего не может сделать, только лежать и ждать. И мне так чудовищно холодно, что кажется, внутренности превращаются в ледяные глыбы.
Кости ломит от этого пронизывающего до дрожи холода, хотя дрожать я уже не могла – тело просто не слушалось.
– Давление падает! Мы не сможем сделать наркоз! Кровь идет уже и из носа…
Их голоса уплывают, становятся плоскими, как из старого радиоприемника, где звук искажается, теряется в помехах.
Эхо в длинном, темном колодце, куда я проваливаюсь все глубже, глубже, и скоро там останется только темнота.
Я пыталась сказать. Донести. Хотя бы одно слово, чтобы они поняли, чтобы они согрели меня, потому что от холода уже не осталось ничего, кроме него самого. Чтобы этот кошмар закончился, хотя я знала. Он не закончится.
Потому что я умираю.
– Х…х…
Из моих губ вырвался лишь хриплый, клокочущий звук, булькающий, мерзкий, и я почувствовала, как что-то теплое потекло по подбородку. Кровь, наверное, потому что во рту снова разлилась эта металлическая горечь.
– Холодно…
И вдруг… что-то. Большое. Горячее. Обжигающе горячее, словно раскаленное железо коснулось моей ледяной кожи. Охватывает мою ледяную, почти неживую руку, сжимая с такой силой, что я почувствовала жар.
Сознание, уплывающее в черноту, на миг прорезала вспышка четкости, яркая, болезненная, будто кто-то включил свет в темной комнате, и я увидела.
Моя рука…. Это моя?
Бледная, восковая, испещренная синеватыми прожилками вен, которые проступали под кожей, как трещины на старом фарфоре. И на запястье метка. Роза. Алая роза… И по коже вокруг как чернильные кляксы, растекались подтеки засохшей, темной крови. Моей крови, которой было так много, что я не понимала, как я еще жива.
И его рука. Только…кто он?
Она сжимала мою с такой силой, будто пыталась не отпустить, а раздавить, вдавить меня обратно в жизнь, заставить остаться. Крупная, с длинными пальцами и выпуклыми костяшками, которые побелели от напряжения. Кожа смуглая, в мелких белых шрамах…карта его жестокого мира, где каждый шрам … это история, которую я не знала. И на запястье был широкий кожаный браслет, потертый, темный, с тусклой металлической застежкой, знакомый, будто я где-то его уже видела, но не могла вспомнить где. Его рука тоже была в крови. Моей? Чьей-то еще?
Она казалась инородным телом, живым, яростным, вцепившимся в угасающий труп, из-за чего контраст был таким пугающим. Его жизнь против моей смерти.
Другая его рука грубо, почти небрежно провела по моему лицу, смазывая слезы, пот и кровь в одну грязную, жгучую полосу, и я зажмурилась, потому что даже это прикосновение было слишком болезненным. В темноте перед глазами остался лишь этот жуткий портрет: его окровавленная рука в браслете, сжимающая мою окровавленную руку с проклятой меткой, и я не понимала, что это значит, но понимала, что это важно.
– Тебя спасут…
Его голос, как раскаленный гравий, прожигающий сознание, оставляя черные, обугленные следы. Низкий, хриплый, будто он тоже задыхался, хотя дышал нормально.
– Тихо. Сейчас тебе помогут… Малыш… Юна?
И в этот миг, сквозь слипающиеся ресницы, я увидела это.
Метка на моем запястье, которую он так яростно сжимал, вдруг потемнела сильнее. Не просто потускнела. Она почернела, будто ее коснулось раскаленное железо или пролилась кислота, выжигая кожу, превращая ее в мертвую ткань.
От краев узора поползли тонкие, паутинообразные трещины, черные и бездонные, словно кожа под ними обуглилась и рассыпалась в прах, и я смотрела на это, не в силах оторвать взгляд, потому что это было невозможно. Она… Она сгорала. Прямо у меня на глазах, медленно, мучительно, превращаясь в пепел. Могут ли цветы гореть? Наверное, могут ведь этот цветок горит.
На руке у мужчины, что держал меня, был кожаный браслет, и меня на подкорке сознания всплыла мысль, что где-то я такой видела, но не могла вспомнить, где, потому что мозг уже отключался. Сейчас из-под него шел еле заметный дым. Словно он не горит, но тлеет, медленно, источая этот странный, едкий запах паленой кожи.
– …Спасать поздно…
Голос врача прозвучал откуда-то очень далеко, эхом в пустоте, словно доносился из другого мира.
– Показатели критические, еще от одного разряда её сердце просто разорвется.
Голос становился все тише, словно я постепенно погружаюсь под толщу воды, все глубже, глубже, и скоро не услышу ничего.
Его пальцы на моей руке вдруг свело судорогой. Он не просто сжал. Он впился в меня, в этот почерневший, трескающийся символ связи, с такой силой, что кости хрустнули, и я бы закричала, если бы могла, но из горла вырвался только хрип.
– Мужчина, она преступница, может и хорошо… что вы…!
Он смотрел только на мою руку. Но я не могла понять кто он? На то, как метка, которая когда-то что-то значила, превращалась в пепел у него на ладони, рассыпалась, исчезала, будто никогда и не существовала. И в его оцепенении, в немой ярости, застывшей на его лице, было нечто большее, чем просто гнев. Было недоумение. Было что-то первобытное и ужасное, осознание чего-то, что не должно было случиться, но случилось. А я все не могла понять и узнать его, хотя что-то внутри меня кричалоты знаешь, ты знаешь, вспомни!
В голове стало пусто. Там был лишь шум моей крови, монотонный, затихающий, как прибой, который уносит меня все дальше от берега.
Но мне было уже все равно. Я не слышала его рыка, не видела, как срывается с места охрана, не чувствовала, как его руки отпускают меня, потому что кто-то оттащил его. Я закрыла веки и впервые вдохнула без боли. Легко. Свободно. Словно кто-то снял с груди эту свинцовую плиту, и теперь я могу дышать, хотя понимала – это не значит, что мне стало лучше. Это значит, что я умираю.
Тишина.
Абсолютная.
Глухая, как в могиле, где ничего не слышно, только собственное сердцебиение, которое замедляется, замедляется, замедляется…
И в ней – лишь запах гари и медленное, холодное оседание пепла, который раньше был меткой, а теперь просто рассыпался в ничто.
Я думала о том, что странно – умирать вот так, в больнице, под ярким светом ламп, в окружении чужих людей, которым все равно. Я всегда думала, что умру по-другому.
Может быть, красиво. Может быть, в одиночестве. Но не так. Не с этим привкусом металла во рту и не с этим ощущением, что меня просто выбросили, как сломанную игрушку.
Я попыталась вспомнить что-то хорошее. Хоть один момент, когда мне было действительно хорошо, когда я была счастлива, но в голове была только пустота.
Темнота, которая поглощала все воспоминания, все мысли, оставляя лишь это – холод, боль и запах гари.
И его рука на моей руке.
Почему я не могла вспомнить его? Почему этот браслет казался таким знакомым, будто я видела его тысячу раз, но не могла сложить картинку воедино? Мозг отказывался работать, проваливаясь в темноту, и я злилась на себя, потому что это было важно, я знала, что это важно, но уже не могла сосредоточиться.
Может, в другой жизни я бы вспомнила.
Может, в другой жизни я бы поняла, кто он.
Но сейчас я хотела спать.
Я просто устала. Наконец-то можно будет отдохнуть. Раствориться в этой темноте, которая обнимала меня все крепче, все нежнее, словно мать, убаюкивающая ребенка.
Тихо.
Спокойно.
Мне так спокойно сейчас и совершенно не больно.
И в последний миг, перед тем как провалиться в ничто, я почувствовала. Его рука снова сжимала мою, не отпуская.
