Текст книги "Бывает и хуже? Том 11 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
Девушка стояла в дверях моего кабинета и вызывающе на меня смотрела.
– Я пойду, спасибо доктор, – торопливо сказал пациент, и бочком вышел из кабинета.
Мы с девушкой остались вдвоём. Искра, буря, безумие… Снова.
– Нет, – сказал я. – Я никого не вызывал.
– Доктор Агапов Александр Александрович?
– Я Агапов, – кивнул я. – Но я вас не вызывал.
Она переступила с ноги на ногу. Как она вообще сохраняет равновесие на таких каблуках?
– Мне точно сказали к вам.
– Кто сказал?
Из коридора донёсся сдавленный звук. Что-то среднее между кашлем и хрюканьем. Я выглянул в коридор и увидел Жидкова, который пытался спрятаться за цветочным горшком.
– Владимир Фёдорович, – вздохнул я.
Тот выглянул из своего укрытия.
– Александр Александрович! Ну как?
– Что «как»?
– Это была проверка на стрессоустойчивость! – Жидков ткнул в меня пальцем. – И вы её прошли с блеском! С блеском, я вам говорю! Ни один мускул не дрогнул, ни одной мысли не посетило вашу голову.
Я тяжело вздохнул. Проверка на стрессоустойчивость, значит.
– Я решил, что вам после всех этих передряг надо расслабиться, – продолжал он. – Изолятор, суд, газеты. Человек так и надорваться может. Вот я и подумал, что вас надо взбодрить. Это пранк, как вы, молодёжь, говорите.
Вот так действительно говорят.
– Владимир Фёдорович, зайдите, пожалуйста, в кабинет.
Он зашёл. Девушка стояла у стены и рассматривала плакаты про профилактику.
– Всё, Кристин, спасибо, – сказал ей Жидков. – Отработала как надо.
Я посмотрел на девушку внимательнее. Это явно его пациентка.
Кожа сероватая. Под глазами тени, которые она пыталась перекрыть тональным кремом. Стоит с чуть перенесённым весом на левую ногу.
– Присядьте, – сказал я ей.
– Зачем?
– Затем, что вы не очень хорошо себя чувствуете.
Она посмотрела на меня с подозрением, но села.
– Владимир Фёдорович, карта с вами?
– С собой, – он вытащил из кармана халата сложенную вдвое амбулаторную карту, чем нарушил примерно четыре инструкции сразу.
Хламидиоз, подтверждён лабораторно. Мазок, ПЦР, всё по правилам.
– Кристина, выйдите на минуту в коридор, пожалуйста, – попросил я. – Мы с Владимиром Фёдоровичем посовещаемся.
Она вышла. Я подождал, пока дверь закроется.
– Владимир Фёдорович. Вы понимаете, что сейчас произошло?
– Ну, шутка, – он пожал плечами. – Безобидная же.
– Не шутка, – строго сказал я. – Первое. В восемь утра в мой кабинет заходит незнакомая девушка в короткой юбке и спрашивает, вызывал ли я её.
– Так это же…
– Не перебивайте. Второе. Я человек, про которого пишут в газетах, и не везде хорошее. Против меня возбуждено уголовное дело о клевете. За мной, весьма вероятно, кто-то присматривает. Третье. Достаточно одной бабушки в очереди, которая расскажет соседке, что к Агапову в кабинет ходят девицы. К вечеру это будет знать половина Аткарска.
Жидков сгорбился на стуле.
– Александр Александрович, я не подумал. Я правда хотел как лучше. Вы после изолятора ходите как деревянный. Не улыбнётесь, не пошутите. Я и решил… ну, встряхнуть.
Я помолчал.
Злиться на него было невозможно. У Жидкова действительно весьма специфическое чувство юмора, и ничего с этим не сделать.
– Я понял, – сказал я уже мягче. – Спасибо за заботу. Правда спасибо.
– Так вы не сердитесь?
– Сержусь, но уже не так сильно.
Он повеселел, а я раскрыл её карту.
– А теперь про лечение.
– Что не так с лечением? – удивился Жидков.
– Азитромицин однократно, грамм, – я развернул лист с назначениями. – Схема допустимая, она в рекомендациях есть. Но у неё это не первый эпизод, судя по карте. Год назад лечили. Полтора года назад лечили.
Жидков наклонился к карте и нахмурился.
– Точно.
– При рецидивирующем течении однократная доза уже может не помочь. Тут лучше выбрать Доксициклин. Сто миллиграммов дважды в день, семь дней. По рецидивам он стабильнее.
– Она пить курсом не будет, – скептически сказал Жидков. – Эта публика на второй день бросает.
– Будет, если объяснить правильно. И ещё партнёр.
– Какой партнёр, у неё их…
– Постоянный, – сказал я. – У неё почти наверняка есть постоянный мужчина. Его надо лечить одновременно, иначе она вернётся к вам через два месяца.
– Спрошу.
– И пусть на две недели прекратит работать.
– Хорошо, – кивнул Владимир Фёдорович.
У порога он обернулся.
– А розыгрыш всё-таки удался, – сказал он. – Вы, когда её увидели, удивились сильно!
– Идите уже, – хмыкнул я.
Он вышел, а в кабинет вошла Лена с журналом.
– Я даже комментировать не буду, – рассмеялась она. – Но я всё видела.
– Теперь пусть ждёт мести, – отозвался я. – Страшной и кровавой.
– Посмотреть можно будет?
– Разумеется!
Она хихикнула и села за работу.
В девять утра, когда я заполнял документы, в кабинет влетел Чердак.
– Саня, брат! – гаркнул он. – Ситуация хелп!
– Что такое? – вздохнул я.
– Саня, у меня катастрофа! – Чердак резко выдохнул. – Мне костюм надо на свадьбу!
Я потёр виски.
– Так купи, – предложил я гениальное решение.
– Я не могу!
– Почему не можешь?
– Потому что я вчера в зеркало посмотрел, – сказал он трагически. – И понял, что ничего не понимаю в моде. Вообще ничего. Саня, я же парень простой, парнишка в модной кепке. Саня, поехали со мной. Умоляю! Помоги мне.
Ёлки-иголки. Так, время до вызовов было, а Чердак выглядит ужасно растерянным.
– Поехали, – вздохнул я.
Мы отправились в торговый центр на улице Гагарина, где на втором этаже можно было найти мужской костюм.
Чердак ушёл в примерочную с охапкой вешалок и пропал минут на семь.
Потом штора отдёрнулась, и я не сразу нашёл слова. Подобрал так подобрал…
Пиджак был светло-серый с отливом в сиреневый. Плечи заканчивались сантиметров на пять дальше, чем плечи Чердака. Рукава закрывали пальцы. Брюки при этом были короткие. Между ботинком и штаниной виднелся носок в полоску. Под пиджаком виднелась красная рубашка.
– Ну как? – спросил Чердак. – Класс, да? Тут отлив такой. Дорогой.
Продавщица за его спиной посмотрела на меня умоляюще. Да, всё-таки хорошо, что он меня взял помочь.
– Эдик, – сказал я. – Это не твой костюм.
– Почему? – расстроился он.
– Просто не твой, – покачал я головой. – Снимай.
Я объяснил продавщице, что нужно, тёмно-синий костюм, две пуговицы, шерсть с небольшой примесью. Размер она прикинула сама.
Вскоре Чердак облачился в подобранный мною вариант.
– Ой, – сказала продавщица. – Ой, мужчина, вы выглядите потрясающе.
Чердак удивлённо посмотрел в зеркало.
– Это я?
– Это ты, – кивнул я. – Тебе очень идёт.
Он повернулся вполоборота. Потом ещё раз.
– Слушай, а я ничего такой. Лизке-то со мной повезло!
– Ага, – хмыкнул я. – Не знает, куда и деться от такого счастья.
Заодно я выбрал и себе новый костюм, а то свадеб в последнее время слишком много. Серый, скромный, но тоже хорошо мне шёл.
Пока мне пробивали его, я обратил внимание на продавщицу. Она нагнулась к нижней полке за пакетом и поморщилась. Потом выпрямилась, придерживаясь за прилавок.
– Извините, – сказал я. – Вы себя плохо чувствуете? Я врач-терапевт, может быть, чем-то смогу помочь?
– Да у меня так, ерунда. Простыла, наверное. Температура тридцать семь и три два дня побыла, и нет больше.
– Что ещё беспокоит?
– Слабость, – она вздохнула. – Прихожу с работы и ложусь. И мышцы болят, как будто вагон разгружала.
– Сыпь была?
Она удивлённо на меня взглянула.
– Пятно, – сказала она. – У меня на ноге пятно.
– Покажите.
Продавщица подняла штанину. На передней поверхности правой голени, чуть ниже колена, было кольцо. Красное, диаметром сантиметров десять. Ободок яркий, насыщенный, шириной пальца в два. Внутри бледная кожа, почти нормальная по цвету. В самом центре маленькая точка.
Классика. Перепроверил себя праной, убедился в диагнозе.
– Оно не болит, – сказала она. – И не чешется. Я поэтому и не пошла никуда.
– Когда появилось?
– Неделю назад. Я думала, аллергия, и мазала кремом.
– Скажите, а вас клещ не кусал?
– Кусал! – Она хлопнула себя по бедру. – Три недели назад! Мы с мужем на шашлыки ездили, к Даниловке! Я вечером в душ пошла и нашла его на ноге!
– Что вы сделали?
– Выкрутила ниткой, как свекровь научила, – отозвалась она. – Прижгла зелёнкой. И всё.
– В больницу не обращались?
– Да зачем? – она развела руками. – У нас все каждый год клещей снимают. Никто не ходит.
Я вздохнул.
– У вас клещевой боррелиоз. Другое название – болезнь Лайма.
Она побледнела.
– Это как энцефалит?
– Нет. Энцефалит – вирус, от него очень мало вариантов лечения. А боррелиоз – бактерия. Она лечится обычными антибиотиками. Это кольцо называется мигрирующая эритема. Бактерия попала под кожу в месте укуса и расползается от него кругами. Теперь надо принимать антибиотик. Доксициклин, сто миллиграммов два раза в день. Двадцать один день.
– Почему так долго? Мне обычно на пять дней выписывали раньше.
– Потому что боррелия делится медленно, – спокойно объяснил я. – Обычная кишечная палочка удваивается за двадцать минут. Боррелия – за половину суток. Иногда медленнее.
– И что?
– Антибиотик убивает бактерию в момент деления. Если она делится раз в двенадцать часов, надо ждать, пока все успеют поделиться.
Продавщица серьёзно кивнула.
– Ещё два момента, – сказал я. – Доксициклин повышает чувствительность к солнцу. И запивать полным стаканом воды и не ложиться полчаса после приёма. Иначе будет жечь пищевод. Так, завтра подойдёте к инфекционисту, в поликлинику. Поставит вас на учёт. Если надо – выпишет вам больничный лист.
– Поняла, – кивнула она.
Заодно я влил немного праны, снял ломоту и слабость. Спирохета сидела в тканях, и её можно было вылечить только курсом антибиотиков.
Чердак завёз меня в поликлинику, и я тут же отправился на вызовы. Они были совершенно обычными.
В машине между адресами Костя вдруг сказал:
– Саш, а мы съездили.
– Куда?
– В Волгоград, – он улыбнулся. – Как ты и советовал. Отличный город, мы с женой так хорошо погуляли! В общем, спасибо за совет!
– Обращайся, – улыбнулся я.
После вызовов до приёма было время, и я отправился в лавку. Меня сразу же поймала Катя с горящими глазами.
– Александр Александрович! У меня идея, надо запустить подарочные наборы! – выпалила она.
– Рассказывай, – улыбнулся я.
– Смотрите, – она потащила меня к прилавку. – Три баночки сбора в коробке, и к ним открытку и вкладыш с описанием.
Я подумал несколько мгновений.
– Отличная мысль, – сказал я. – Займись.
Катя радостно подпрыгнула и закивала.
Варя выглянула из подсобки с телефоном у уха, помахала мне рукой, снова скрылась. Через минуту вышла.
– Саш, у нас спрашивают про доставку в другие города, – сказала она. – Слух о нас уже пошёл по всей области. За неделю четыре звонка уже.
– Откуда узнали про нас?
– Из интернета, – Варя пожала плечами. – Кто-то в группе написал, и понеслось.
Я задумался.
– Можно почтой, но тут есть моменты, – сказал я. – Надо подумать над упаковкой, травы объёмные и хрупкие. Поэтому тут нужен плотный картон, внутри вакуумный пакет или банка. И засыпка, чтобы не болталось.
– Дороже выйдет.
– Дороже, да, – кивнул я. – И по ценам тут сложно. Посылка весом килограмм по области стоит рублей триста. А сбор стоит двести пятьдесят.
– То есть доставка дороже товара, – сказала Варя.
– Именно. Поэтому продавать надо не по одной банке, а комплектом. От тысячи рублей, например. Тогда доставка теряется в цене.
– Логично.
– Ну и на почту тоже придётся отправлять Геннадия, ты мне нужна в лавке, – добавил я.
– Я могу, – тут же отозвался Геннадий. – Я их ещё и заряжать буду, чтобы хорошо доезжали!
– Договорились, – хмыкнул я.
После этого я решил все дела в лавке, и вернулся в поликлинику.
У меня оставалось время, и я наконец-то созвал своих практикантов. Почти две недели я ими не занимался, только передавал указания Лене, кого и куда распределить. Сегодня решил узнать, как у них дела.
Все трое пришли ко мне в кабинет, и расселись.
– Тимур, как в стационаре дела? – спросил я.
– Я с Татьяной Тимофеевной был. Обходы учился делать, уколы. И я научился капельницы ставить!
– Молодец, – сказал я. – Что Агишева говорит?
– Позвала к себе на отделение после окончания, – улыбнулся он.
Я кивнул, и перевёл взгляд на Алину и Максима. Они сидели рядом, но развернувшись друг от друга градусов на тридцать.
– А у вас, я так понимаю, всё сложно. Рассказывайте.
– Он меня выставил дурой, – сказала Алина. – При пациентах.
– Я не выставлял, – немедленно ответил Максим. – Я правду сказал!
– Стоп, – вздохнул я. – Давайте по очереди. Максим, что случилось?
Максим выпрямился.
– Я работал на участке с Шарфиковым. Мы зашли в профилактику взять анкеты диспансеризации.
– Так.
– Я взял пачку и стал смотреть, – он посмотрел на меня. – А там ошибки. В трёх анкетах даты рождения не совпадают с картой. В одной название препарата. Написано «эналаприл», а пациент пьёт «энап».
– Это одно и то же, – вставила Алина.
– Действующее вещество одно, – сказал Максим. – А доза разная. Ты дозу не переписала вообще.
Тут он был прав.
– Дальше.
– И ещё в двух анкетах перепутаны единицы. Сахар написан пять и шесть, а в бумаге из лаборатории – пять и шесть, но там ммоль, а она в графу «мг» вписала.
– Хорошо, – я повернулся к Алине. – Что было дальше?
– Он развернулся, – сказала она. – И при двух пациентках, которые сидели в очереди, громко сказал: «Ты вообще проверяешь, что пишешь? Так люди умирают».
Ничего нового.
– Максим, по существу ты прав, – начал я. – Ошибка в дозе – это не помарка. Через полгода этот человек попадёт к другому врачу, тот откроет анкету и назначит на основании неверных данных. Но ты не прав по форме. Я тебе это уже говорил. Помнишь?
Он отвёл глаза и кивнул.
– Медицина держится на том, что коллеги сообщают друг другу об ошибках. Если человек боится, что его унизят – он ошибку скроет. Поэтому правило простое. Ошибку коллеги обсуждают наедине. Всегда. Даже если коллега тебе не нравится. Даже если он неправ трижды.
– А если он опасен для пациентов?
– Тогда ты идёшь к заведующему. Тоже без свидетелей из очереди. Публично поправляют только в одном случае.
– В каком?
– Когда ошибка совершается прямо сейчас и человек может пострадать в ближайшие минуты, – сказал я. – Ампулу не ту набрали. Жгут не сняли. Всё остальное терпит до коридора.
Максим медленно кивнул.
– Теперь Алина.
Она напряглась.
– Ты обиделась, и я тебя понимаю, – сказал я. – Форма была отвратительная. Но факт остаётся фактом. Это ошибки. Почему так вышло?
Алина покраснела.
– Я торопилась. Ирина Петровна сказала, что надо к пятнице сдать сто двадцать штук. Я села и стала быстро писать.
– Вот тут главное, – сказал я. – Алина, документы нельзя заполнять быстро.
– Но их сто двадцать!
– Всё равно, – покачал я головой. – Алина, это не придирка. Это требование безопасности пациента. Такое же, как мыть руки.
– Я всё исправлю, – торопливо сказала она. – И остальные проверю!
– Хорошо, – я повернулся к Максиму. – А теперь миритесь. Максим, извинись.
Максим посопел секунды три. Потом повернулся к Алине.
– Я неправильно сказал. Извини.
– Ладно, – сказала Алина. – Спасибо, что заметил. Я бы сдала так.
Конфликт был решён.
– Теперь по существу, – я посмотрел на всех троих. – Вы молодцы. Тимур перестал бояться ставить капельницы и уколы. Максим за две недели научился видеть ошибки в документах. Алина держит на себе поток диспансеризации, который ненавидят все врачи в этой поликлинике. У кого какие пожелания на следующие дни?
– Я бы в стационаре остался, – сказал Тимур.
– Остаёшься.
– Я на участке у Шарфикова ещё поработаю, – сказал Максим. – Мне нормально.
– Хорошо.
Алина подняла руку, как школьница.
– Александр Александрович, а можно мне в гинекологию?
– Почему туда?
– Мне интересно, – она заговорила быстрее. – Я в профилактике каждый день заполняю анкеты, а живых пациентов почти не вижу. А то направление мне интересно!
– Договорились, – сказал я. – Сегодня и пойдём. Я тебя провожу и представлю. Заодно посмотрю, как там у них с приёмом.
Остальные практиканты разошлись, а мы с Алиной отправились в гинекологию.
Это отдельное крыло на третьем этаже. Я представил Алину Ивановой, и та сразу увела её смотреть кабинет.
Я собрался уходить, но тут увидел девушку в конце коридора.
Она сидела с краю, отдельно от всех. В руках был сложенный вчетверо листок. Молодая, лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост.
Что-то было не так.
– Вам плохо? – спросил я.
– Нет.
– Я врач. Терапевт.
– Я знаю. Вы Агапов Александр Александрович, про вас ещё в газете писали.
– Писали, – я присел к ней. – Как вас зовут?
– Даша. Мне только что первый скрининг делали.
– Какой срок?
– Двенадцать недель, – она помолчала. – Мне сказали, что сердцебиение есть. Но плод… какой-то не такой.
Так…
– В чём именно?
– Маленький, – она развернула листок и стала читать по слогам. – Копчико-теменной размер меньше, чем должен быть для срока. А ещё гинеколог сказала про воротниковое пространство. Что оно увеличено. Я не поняла, что это значит.
– Можно посмотреть?
Она отдала листок.
Срок двенадцать недель и три дня по последней менструации. КТР меньше нормы почти на неделю. Сердцебиение сто пятьдесят восемь. Толщина воротникового пространства – цифра стояла на границе.
Формально всё было корректно. Формально врач сделала правильно, назначила пересмотр.
Только вот сама цифра мне очень не нравилась.
Воротниковое пространство – это скопление жидкости под кожей в области шеи плода. Небольшое есть у всех. Когда оно увеличено, это маркер. Хромосомные аномалии, в первую очередь трисомия по двадцать первой паре. Врождённые пороки сердца. Нарушения лимфооттока.
– Даша, а вы где живёте?
Она удивлённо назвала свой адрес. Очень близко к заводу… Я аккуратно проверил девушку праной.
Плод был размером с крупную сливу, уже с различимыми пальцами и лицом. И он был живой. Но что-то было не так.
Клетки делились. Просто они делились не туда. Процесс формирования плода шёл изначально неправильно.
Диоксины работают именно так. Садятся на рецептор внутри клетки. Тот рецептор, который отвечает за включение и выключение генов. И клетка получает искажённую команду.
У взрослого человека это тянется десятилетиями и заканчивается онкологией.
А у плода всё решается за недели.
Я посмотрел на Дашу.
Официальная медицина ей ничего не даст. Через неделю ей сделают биохимию. Потом её направят на консультацию генетика в Саратов, и там ей предложат инвазивную диагностику. А потом, если всё подтвердится, ей предложат прерывание, и это будет абсолютно правильное с медицинской точки зрения предложение.
И никто, ни один прибор в этой стране, не сможет сделать того, что нужно сделать.
Нормализовать процесс формирования плода.
Шанс был только у меня, потому что у меня была прана. Но шанс был мизерным.
И сейчас от меня зависела будущая жизнь одного ребёнка.
Глава 8
Даша сидела передо мной и ждала, что я скажу. А я понял, что молчу уже несколько минут. И что решение нужно принимать сейчас.
Я не смогу убрать всё это за один приём. Но всё-таки я должен попытаться, пусть за два, три, четыре приёма.
– Даша, – сказал я. – Давайте начистоту.
– Давайте, – она подняла на меня глаза. – Что-то с ребёнком, да? И с этим ничего нельзя сделать?
– Официальная медицина сейчас может только наблюдать. Биохимический анализ крови, потом генетик в Саратове. Это правильный путь, единственно верный.
– Но?
– Но всё это время мы просто ждём. А я так не люблю. У меня есть своя методика. Поддерживающая терапия. Травы, витамины, микроэлементы. Чтобы поддержать плод. Давайте пройдём в мой кабинет.
Даша послушно пошла за мной. Я взял бланк и начал писать свои рекомендации. Фолиевая кислота, повышенная дозировка. Магний с витамином В шесть. Комплекс группы В. Сборы из моей лавки.
– Нужно прийти через три дня, чтобы я посмотрел вас, – сказал я. – Сможете?
Она кивнула. Странно, конечно, что об этом просит терапевт. Обычно беременность ведут гинекологи. Но почему-то она со мной не спорила.
– А это точно не повредит? – всё-таки спросила Даша.
– Не повредит. Ничего сильнодействующего я не назначаю.
Она положила руку на живот. Совсем плоский пока, срок маленький.
– Мне бабушка тоже травы заваривала, – сказала она. – Когда я болела.
– Значит, привычно будет.
Я взял её запястье, чтобы посчитать пульс.
А сам принялся вливать в неё прану. И сразу же почувствовал, насколько это непросто. Обычно прана легко воздействовала на нужный участок. А здесь я требовал сам от себя практически невозможного.
Я брал одну линию деления и осторожно её подправлял. Потом следующую. Потом ещё. Прана уходила чудовищными порциями. Я почувствовал это на третьей минуте.
Спину прошиб пот. Рубашка прилипла между лопатками.
Ещё немного, ещё несколько линий.
В глазах потемнело по краям. Так, на сегодня хватит.
– Через три дня придёте, посмотрю, как работает поддерживающая терапия, – слабо улыбнулся я. – И не нервничайте, для ребёнка это вредно. Всё будет хорошо.
Даша кивнула и скрылась за дверью. А я без сил опустился на стул. Ноги были ватные, руки дрожали. Я отдал почти весь свой запас праны, и при этом таких сеансов предстояло ещё много.
Но я не сдамся. Я единственный, кто может помочь ребёнку Даши. Он не заслужил такого, поэтому я буду бороться до конца.
Голос говорил мне, что борьба с заводом – это плата за мою вторую жизнь. Но даже если бы это была первая жизнь, я всё равно помогал бы людям. Потому что так для меня было правильно.
Я заварил себе сбор трав, которым поднимал уровень праны, и немного пришёл в себя. Потом отвёл обычный приём.
Вечером я отправился в стационар, сегодня было моё дежурство. Давненько я их не брал со всей своей загруженностью, но сегодня Агишева лично меня попросила.
Сама она нашлась в ординаторской, пила чай. Выглядела довольно замученной, тёмные круги под глазами, бледная.
– Устали? – спросил я.
– Устала, – неожиданно сказала она. – Не физически, морально устала. Я в этой больнице с восемьдесят девятого года, Александр Александрович.
Она отпила чай.
– Я помню девяностые. Когда ничего не было. Зарплату не платили по четыре месяца. Шприцы кипятили. В девяносто третьем у нас кончился физраствор. Вообще весь.
– И что вы делали?
– Делали сами, – сказала Агишева. – Дистиллят и соль, на весах. Я до сих пор помню пропорцию. Я думала, что прошла через всё. Что меня уже ничем не удивишь. А теперь этот завод. И это другое, понимаете?
– Понимаю, – кивнул я.
– Ничего вы не понимаете, – она покачала головой. – Тогда была нищета. Нищету видно. С ней ясно, что делать, надо просто выкручиваться. А сейчас нас травят. И травят те, кто здоровается со мной в администрации за руку.
Агишева снова немного помолчала.
– Я смотрю на молодых, – сказала она. – На вашего Тимура. На девочку эту, Алину. На будущую смену нам. И думаю, а выдержат ли они. Мы выдержали, но мы были другими.
– Выдержат, – сказал я. – Потому что у них есть вы. Вы научили Тимура не бояться работать руками. Вы научили Алину не бояться документов.
– Это мелочи, – махнула она рукой.
– Это не мелочи. Тимур две недели назад вену найти боялся, руки тряслись.
– Тряслись, – согласилась Агишева.
– А позавчера докладывал мне про капельницу. И глаза горели.
Мы посидели молча.
– Татьяна Тимофеевна, а что вас больше всего тревожит? – спросил я. – Если честно.
Она ответила сразу. Видно, думала об этом давно.
– То, что будет потом, после закрытия завода. Завод закроют, я в это верю. Вы своё дело сделаете. В вас я вообще ни на минуту не сомневаюсь, но вы такой один. А что дальше? Диоксины никуда не денутся. Они в грунте на тридцать лет останутся, в донных отложениях.
Про диоксины она была уже в курсе, потому что я аккуратно рассказал это терапевтам. По-другому было никак.
Я кивнул.
– Значит, будут больные, – сказала Агишева. – Через пять лет, через десять. Онкология, эндокринология, дети с пороками.
Я подумал про Дашу и промолчал.
– Нам нужен регистр, – сказал я. – Список всех, кто живёт в радиусе трёх километров от завода. Поимённо, с адресами.
– И что с ним делать?
– Диспансеризация раз в год. Не формальная, а настоящая. Кровь, печёночные пробы, щитовидка. Женщинам осмотр обязательно.
– Это большая работа.
– Огромная, – согласился я. – Но если начать сейчас, через пять лет у нас будет динамика. Мы будем ловить на ранней стадии.
Агишева помолчала.
– Кречетов ставок не даст.
– Ставок и не надо. Надо переставить приоритеты в том, что уже есть.
– Тогда собирайте бумаги, – сказала она. – Я подпишу.
– Но справятся ли со всем этим молодые врачи?
– Справятся, – ответил я. – Тут по-другому никак. А вы на своём примере можете показать им, как справляться с трудностями.
Она улыбнулась.
– Хорошо, – кивнула Агишева. – Я покажу.
Она встала, начала собираться домой.
– Спасибо, – в дверях сказала она. – С вами всегда очень легко разговаривать.
Она ушла, я остался в ординаторской один. Вообще-то Агишева поднимала серьёзную тему, о которой я думал и сам. Отдалённые последствия от диоксинов. Я мог всё это исправить, с помощью праны.
Но потребует это всех моих сил.
Однако останавливаться я не был намерен.
Началось дежурство, по стандартной схеме. Обход, пациенты в приёмном отделении. В половине одиннадцатого привезли мужчину пятидесяти восьми лет.
Фельдшер описала жалобы. С утра у того ослабла рука, к вечеру, по словам жены пациента, добавилась нога. Я подошёл к мужчине.
– Как вас зовут?
– Виктор Павлович, – ответил он.
Речь смазанная, угол рта справа опущен. Классика инсульта.
Только вот кое-что не сходилось.
– Виктор Павлович, вы можете улыбнуться?
Он улыбнулся. Правая сторона отстала, но не сильно.
– Поднимите обе руки перед собой. Ладонями вверх. Закройте глаза.
Он поднял. Правая рука опустилась вниз через восемь секунд. Проба Барре положительная.
Я взял молоточек, проверил рефлексы. Справа оживлены, слева норма.
– Виктор Павлович, когда всё началось? Точно вспомните.
– Утром. Я чайник брал, а он из руки вывалился.
– А потом?
– А потом весь день так. К обеду хуже стало.
Вот оно. Классический инсульт бьёт мгновенно. Человек говорит и падает на полуслове.
А тут шло нарастание в течение дня, ступенями.
– Давление меряли?
– Сто девяносто на сто десять, – ответила фельдшер. – Постоянно ничего не принимает.
– Голова же не болела, – буркнул Виктор Павлович. – Чего пить-то?
Знакомая песня. Слышу её по три раза в неделю.
Картина складывалась. Лакунарный инфаркт. Гипертоник со стажем, мелкие сосуды забиты.
Могла быть и транзиторная атака, но за день симптомы не ушли. Значит, инфаркт.
– Оформляем госпитализацию, – сказал я медсестре. – И вызывайте Лысову, это её случай.
Пациента повезли на КТ, фельдшер уехала, я сел писать своё заключение. Спустилась Лысова, я доложил ей про пациента. Заключение КТ подтвердило мои догадки – ишемический инсульт.
Я влил в него совсем немного праны, ещё не успел полностью восстановиться.
– Антиагреганты, статины, давление снижаем плавно, – перечислила Лысова.
– Верно, – кивнул я. – Резко нельзя, зону вокруг очага угробим.
Она сделала назначения и оформила бумаги для госпитализации пациента в неврологию. Я помог довести пациента, расположить в палате.
– Александр Александрович, – сказала Лысова, задержав меня в коридоре. – У меня хорошая новость.
– Слушаю.
– Реабилитационное отделение открывают в следующем месяце.
Как мало в последнее время хороших новостей, и как сильно они радовали.
– Поздравляю!
– Я команду собрала, – она заулыбалась. – Точнее, Кречетов помог, но всё же. Ещё один массажист помимо меня, логопед из школы, на полставки. И инструктор ЛФК.
Как Кречетов вообще всё успевает? Молодец!
– Это большое дело.
Я посмотрел на дверь палаты, куда мы только что завезли Виктора Павловича. Он может попасть на реабилитацию, и улучшить качество дальнейшей жизни.
– Это всё вы, – сказала Лысова. – Если бы не вы, я бы в жизни этим не занялась! Спасибо вам.
– Спасибо скажете, когда первого на ноги поставите, – улыбнулся я.
Лысова ушла работать, я вернулся в ординаторскую. И ко мне заглянул Никифоров.
– Не спишь?
– Нет, – развёл я руками. – Только что вот пациента принимал. А ты чего?
Он сел на диван и вздохнул.
– Сань, у меня проблема, – сказал он. – Или не проблема. Я не знаю, как это назвать.
Ёлки-иголки.
– Ну рассказывай.
– Мы с Ликой встречаться начали, и всё хорошо. Реально хорошо. Лучше, чем было когда-либо.
– Пока что не вижу проблемы, – заметил я.
Никифоров помолчал.
– Она меня спросила в субботу. Вижу ли я нас вместе через год.
– А ты?
– А я замялся, – он поморщился. – Секунд на пять завис. Она заметила это, разумеется.
Я вздохнул.
– В чём проблема?
– Я испугался, – он посмотрел на меня. – Что с ней всё пойдёт не так. Что вообще всё как-то не так. Что я с ней только чтобы забыть Майю.
– Тоха, – сказал я. – Анжелика это не Майя. Майя тебя держала, пока ей было удобно. А Анжелике ты сразу понравился. Она видела тебя в дурацких пижамных штанах, когда ты вытаскивал её из канализационного люка. И она всё равно с тобой.
– Ну да.
– Вы оба врачи, у вас много общего, – продолжил я. – Вы делаете друг друга лучше. И если всё это не поводы быть вместе, то я не знаю, какой тебе нужен знак.
– А зачем спрашивать про год?
– Затем, что ей страшно тоже, – сказал я. – Она спрашивает, потому что ты ей нужен в этом самом будущем. Она хочет быть с тобой.
Тоха потёр лицо руками.
– Я как-то с этой стороны не смотрел.
– Ты вообще редко смотришь со стороны, – усмехнулся я. – Она ради тебя пробежки начала вскоре после сломанной ноги. Так что кончай уже страдать фигнёй.
– Обидно, но верно, – он решительно встал. – Я всё понял. Спасибо, Саня!
И он вышел из ординаторской. Ох, за что мне всё это?
Утром после дежурства я по своей традиции отправился в столовую. Омлет, чай, бутерброд с сыром. И Савинов.
– Саш! – он замахал рукой. – Иди сюда!
Я сел напротив него.
– У тебя лицо, как будто ты в лотерею выиграл.
– Лучше! – Савинов подался вперёд. – Мы это… с Маринкой… Уже несколько ночей… ну, ты понимаешь.
Я застонал и отправил в рот кусок омлета.
– Я рад за вас, но дай мне поесть!
– Саня, это же благодаря тебе! Маринка довольная такая… Да и я тоже доволен! Сань, ты мне жизнь наладил!
– Да рад я, рад, – вздохнул я. – Ярик, пожалуйста, я всю ночь не спал…
– Молчу-молчу!
Молчать у него получалось недолго, и весь завтрак я выслушивал благодарности вперемешку с ненужными мне подробностями. А потом мне позвонил Чердак и попросил зайти к Савчук, потому что «она сидит и ревёт, а я не знаю чё делать».
Ну и утречко…
Савчук уже не плакала, но выглядела расстроенной.
– Что случилось, Елизавета Михайловна? – сел я напротив неё.
– Я толстая, – выдохнула она. – Свадьба уже через десять дней, а я толстая! В боках раздалась, лицо круглое стало. Что это такое, не невеста, а шарик! Колобок!
