Текст книги "Бывает и хуже? Том 11 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Бывает и хуже? Том 11
Глава 1
Наручники – штука неудобная. Я первый раз был в наручниках, и очень быстро понял, что мне это не нравится.
Как не нравилось и то, что меня в этих наручниках куда-то везли.
Везли кстати долго.
Я сразу заметил, что мы выехали из Аткарска. Дорога пошла на Саратов, полтора часа по трассе. Хотя задержание произошло в Аткарском районе, и по всем понятным правилам меня должны были доставить в местный отдел.
Значит, меня специально увозили подальше. От старшего лейтенанта Жарова, который меня знает. От Кречетова, который обязательно поднимет шум. От моего родного города, где меня знают практически все.
Грамотно.
Я сидел на заднем сиденье между дверью и одним из оперативников и смотрел, как за окном тянутся поля. Внутри поднималась тихая ярость. Удар был нанесён идеально.
И чётко по мне. А ведь Голос предупреждал, что мне будут мешать. И я был готов ко всему.
Но всё-таки не думал, что дойдёт до такого.
Отдел находился на окраине Саратова, в трёхэтажном здании советской постройки. Меня провели через дежурную часть, сняли наручники и передали дальше. И началась долгая процедура ареста.
Сдать шнурки, ремень. Сдать телефон, ключи, бумажник, часы под опись. Встать к стене, повернуться боком. Вспышка. Ещё раз, анфас. Сдать отпечатки пальцев, сначала с одной руки, потом с другой.
– Салфетку возьмите, – сказал сотрудник. – Краска плохо сходит.
Потом меня посадили на стул в коридоре и минут сорок про меня забыли.
Это старый рабочий приём. Человека не бьют, не кричат на него, его просто оставляют одного в казённом коридоре и дают повариться в собственном соку. Обычный человек за сорок минут успевает передумать всё, про работу, про семью, про то, что скажут соседи. К моменту разговора он уже готов подписать что угодно, лишь бы это закончилось.
Я не из таких. Сорок минут – это ерунда. В прошлой жизни я и не по столько ждал.
Наконец за мной пришли и завели в кабинет, где мне зачитали, в чём меня подозревают.
Клевета. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию юридического лица. Плюс гражданский иск о возмещении ущерба на пять миллионов двести тысяч рублей.
– Вам понятно, в чём вы подозреваетесь? – спросил сотрудник.
– Понятно, – сказал я.
– Что-нибудь скажете?
– Скажу, – кивнул я. – Я требую предоставить мне адвоката. Прямо сейчас.
Он поморщился.
– Не положено. Сначала первичные процедуры, оформление, потом уже, может быть, и получите своего адвоката. А пока отвечайте на мои вопросы.
Нет, дорогой товарищ, со мной этот номер не пройдёт.
– Часть третья статьи сорок девятой Уголовно-процессуального кодекса, – сказал я. – Защитник участвует в деле с момента фактического задержания. Меня задержали в девять сорок утра у проходной завода, это зафиксировано на видео независимым экспертом и подтверждается двумя понятыми. Сейчас тринадцать двадцать. Три часа сорок минут я нахожусь без защитника.
Он молчал.
– Дальше, – продолжил я. – Я имею право на один телефонный звонок для уведомления близких. Не позднее трёх часов с момента доставления. Три часа истекли. Я имею право знать, в чём меня подозревают, это вы сейчас выполнили, спасибо. И я имею право отказаться от дачи показаний, статья пятьдесят первая Конституции.
Пусть задержание и было слегка неожиданным, я был готов к любому развороту событий. И подготовился с точки зрения знания законов.
Повисла пауза.
– Грамотный, значит, – сказал следователь.
– Выходит, что так, – пожал я плечами.
Он собрал бумаги и вышел.
Ещё через двадцать минут меня отвели в кабинет с телефоном. Я решил сразу позвонить Кречетову. Понимаю, Лиля переживает, но надо поставить руководство в известность. Там по цепочке информация и до Лили дойдёт.
Павел Викторович взял трубку после второго гудка.
– Это Агапов, – сказал я.
– Александр Александрович! – я услышал, как он резко выдохнул. – Мне полчаса назад инспектор звонил, Сергей Викторович. Он в бешенстве, кстати, я такого профессионального мата от государственного служащего давно не слышал. Вы где?
– В тюрьме, – не думал, что когда-нибудь вообще так отвечу. – Отдел на окраине Саратова.
– Найдём, – жёстко сказал он. – Слушайте меня. Заявление в прокуратуру зарегистрировано, то самое, я поставил дату и дал ему ход час назад. Воспрепятствование законной проверке путём задержания заявителя непосредственно в момент её проведения.
– Хорошо, – сказал я.
– Не перебивайте, времени мало, я знаю, как это работает, – сказал главврач. – Дальше. Михаил Борисович уже выехал в Саратов, будет у вас сегодня. Он в курсе всего, я ему два часа по телефону всё излагал. Это самый лучший адвокат в городе, он сказал, вы уже знакомы.
Он помогал мне с моим конкурентом в Лавке, так что да, его я знал.
– Ещё, Сергей Викторович сдал пробы в лабораторию с пометкой «срочно» и с приложением копии заявления в прокуратуру, – добавил Павел Викторович. – Он сказал, что теперь любая задержка результатов будет выглядеть как соучастие, и что лаборатория это прекрасно понимает. Вы не один. Держитесь, Александр Александрович.
– Держусь, – сказал я. – Спасибо, Павел Викторович.
Я положил трубку. После звонка меня отвели к следователю. Я не был намерен давать показания до прибытия адвоката, но меня привели «просто поговорить». Ну-ну.
Кабинет был именно такой, каким я его представлял. Голые стены, стол, два стула. Решётка на окне.
Следователь оказался мужчиной лет пятидесяти, с обвисшими щеками и жёлтыми от табака пальцами.
– Садитесь, Агапов, – сказал он, не поднимая головы от бумаг. – Курите?
– Нет.
– Правильно, – хмыкнул он. – Я вот двадцать восемь лет курю. Врачи говорят, брось. А я им говорю, с моей работой я или курить брошу, или пить начну.
Я промолчал. В другой обстановке подробно объяснил бы, в чём вред курения, но сейчас не до этого.
– Ну вот скажите мне, Александр Александрович. Зачем вам это надо?
Началось.
– Нет, я серьёзно спрашиваю, – он развернул лампу чуть в сторону. – Я про вас справочку успел навести. Двадцать шесть лет всего, терапевт, заведующий отделением. Любимец в своём городе, есть любимая девушка, кот.
Даже про кота узнали, надо же.
– И вдруг вы лезете на завод. На завод, Агапов. Понимаете, что это такое? Это не ларёк с шаурмой.
– Я знаю, – сказал я.
Ну правда же, знал, что это не ларёк.
– Так, а зачем? – он развёл руками. – Вы же умный парень, я вижу. Давайте так, вы отзываете своё заявление. Пишете короткую бумагу, сведения сообщил, не имея достаточных оснований, добросовестно заблуждался, приношу извинения. Всё. Завод отзывает иск, вы сегодня вечером дома. Через неделю про это никто не вспомнит. Никто не пострадает.
Он сказал это без нажима, мягко, почти по-отечески.
И вот в этом и была ловушка.
Я вздохнул.
– Никто не пострадает, – повторил я. – Иван Петрович Ковалёв, шестьдесят два года, улица Заводская. Хроническая обструктивная болезнь лёгких, четвёртая стадия. Он спит сидя, потому что лёжа задыхается. Тамара Николаевна Гусева, пятьдесят восемь лет, та же улица, полиневропатия неясного генеза. У неё немеют руки, она не может застегнуть пуговицы на кофте. Ребёнок семи лет, я не буду называть фамилию, живёт в двухстах метрах от отводного канала. Астматический статус дважды за последние несколько месяцев.
Я говорил спокойно.
– Это только те, кого я вспомнил сейчас. Список из сорока одной фамилии лежит в папке, которую у меня изъяли при задержании. Так что уже пострадали. Вопрос только в том, сколько добавится, пока мы с вами тут беседуем.
Следователь смотрел на меня и молчал.
– Извиняться мне не за что. Я не могу написать, что добросовестно заблуждался, потому что не заблуждался. Если анализы покажут, что вода чистая, я извинюсь публично, в местной газете, и оплачу заводу экспертизу из своего кармана.
Он выдержал паузу.
– Ладно, – сказал следователь другим голосом. – Значит, к документам. У меня тут есть кое-какие материалы. Вы владеете собственной травяной лавкой. Так что вы, целительством занимаетесь?
Решил поддеть через это.
– Все бумаги в порядке, – пожал я плечами. – Это моё хобби.
– И вы направляете туда пациентов.
– Я не выписываю рецептов на травяные сборы и не рекомендую их вместо назначенного лечения, – сказал я. – Ни одного такого назначения в медицинских картах вы не найдёте. Проверяйте, карты все на месте.
Он заходил с разных сторон. Я отвечал на всё, что касалось фактов, и молчал там, где начинались предположения, каждый раз повторяя одну и ту же фразу «Прошу зафиксировать вопрос в протоколе».
Меня было не запугать. Не сломать за один разговор. И не запутать.
Наконец следователь закрыл папку и вышел. И меня определили в камеру.
Помещение три на четыре, две двухъярусные шконки, унитаз за низкой перегородкой, лампа под потолком в сетке. Воздух спёртый, с запахом пота и хлорки.
Я и мой сосед, мужчина лет сорока в спортивной кофте.
– Приветствую, – поздоровался с ним я.
Или мне надо уже учиться говорить на тюремном жаргоне? Вечер в хату?
Он повернул голову.
– Здорово, – сказал он. – Дмитрий.
– Александр.
И всё, разговор закончился, он снова отвернулся к стене.
Я сел на свободную шконку и минут пять смотрел на него.
Профессиональная деформация – штука неотключаемая. Даже при аресте, и с кучей своих проблем, я заметил, что с соседом что-то не так.
Бледность, испарина. Поза эмбриона с поджатыми коленями, так лежат, когда болит живот. Дыхание частое, поверхностное.
– Дмитрий, – сказал я. – Живот болит?
– Отстань, – глухо ответил он.
– Я врач, – сказал я. – Терапевт. Живот болит?
Пауза. Потом он резко сел, согнулся пополам. И его вырвало прямо на пол.
Я успел придержать ему голову. Рвота была обильная, желчью. Значит, его рвало ещё раньше, а он молчал.
– Так, – сказал я. – Ложись на бок, быстро.
Я уложил его на левый бок, подтянул колено, голову повернул набок, подложил под щёку скомканное одеяло. Классическое восстановительное положение.
Руки работали сами. Пульс сто двадцать четыре, нитевидный, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Я приложил ладонь ко лбу, температура есть, невысокая, тридцать семь с небольшим.
– Где болит? Покажи пальцем.
Он мотнул рукой поперёк живота, от левого подреберья к спине.
Опоясывающая боль, многократная рвота, не приносящая облегчения. Тахикардия.
Я осторожно положил руку ему на живот. Мягко надавил и отпустил.
Живот вздут, при пальпации в эпигастрии резкая болезненность. Но доскообразного напряжения мышц нет. При прободной язве живот твёрдый, как доска, и боль как удар кинжалом, внезапная. А здесь боль нарастала со вчерашнего дня.
Острый панкреатит. Почти наверняка. Проверил праной… Да, так и есть.
– Пил вчера? – спросил я.
– Позавчера, – прошептал он. – Крепко.
Ну конечно.
Я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.
– Врача! Человеку плохо!
– Чё орём? – появился охранник.
– В камере человек с острым животом, – сказал я. – Многократная рвота, тахикардия сто двадцать четыре, холодный пот. Предположительно острый панкреатит. Нужен дежурный врач и скорая.
– Симулянт, – отмахнулся охранник.
– Так, – сказал я. – Панкреонекроз развивается за шесть-восемь часов. Если этот человек умрёт у тебя в камере, будет проверка. Будет вскрытие, и патологоанатом напишет диагноз с указанием, за сколько часов процесс развился. И отвечать будешь ты. Зови врача сейчас же.
Он посмотрел на меня, и всё-таки отправился за врачом.
Я вернулся к Дмитрию и влил в него прану. Сколько мог, чтобы приглушить боль и притормозить воспалительный процесс.
– Слушай, док… – Дмитрий сглотнул. – Я не помру?
– Не помрёшь, – сказал я. – Это лечится. Голод, холод и покой, капельницы, три-четыре дня в реанимации, потом в палату, потом диета на полгода и никакого алкоголя вообще. Совсем. Понял?
– Понял, – прошептал он. – Док… а я думал, само пройдёт. Я ж терпел.
Чтобы отвлечь его, я спросил:
– Ты откуда?
– Энгельс, – выдохнул он. – Крановщик я. Тут по глупости… подрался. Из-за ерунды полной.
– За что дрался?
– Да он про жену мою… – он сморщился. – Ну и я не сдержался.
Он рассказал мне про детей, про свою работу. Я вливал в это время прану. Потом пришёл дежурный врач.
– Что тут? – устало спросил он.
– Мужчина, сорок один год, – начал я. – Со вчерашнего дня ноющая боль в эпигастрии, за последние три часа резкое усиление, боль опоясывающая, отдаёт в спину. Многократная рвота, последняя желчью, облегчения не приносит. Пульс сто двадцать четыре, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Субфебрилитет. Живот вздут, при пальпации резкая болезненность в эпигастрии, мышечного дефанса нет. Позавчера обильное употребление алкоголя. Предполагаю острый панкреатит.
Врач моргнул.
– Вы кто?
– Терапевт. Заведующий терапевтическим отделением, Аткарск.
– А-а, – он посмотрел на меня с уважением. – Ясно. А вы тут…
– А я тут по недоразумению, – сказал я. – Смотрите пациента.
Он присел, осмотрел, прощупал живот, послушал, померил давление.
– Похоже на то, – сказал он, выпрямляясь. – Нужна госпитализация.
– Правильно, – сказал я. – И передайте им про алкогольный анамнез, это важно для тактики.
– Передам, – кивнул он.
Далее приехала скорая и забрала Дмитрия прямо из камеры.
Я остался один.
Через десять минут дверь снова открылась. Тот самый охранник стоял на пороге с ведром, тряпкой и кружкой чая.
– Это… – он неловко поставил кружку на столик. – Уборщица утром придёт, а пока вот. Чтоб вы не в этом сидели, можете убрать.
Мило. Я вытер пол, слил грязную воду в унитаз, отдал ему ведро и швабру. И выпил чай.
После этого меня пригласили в комнату к адвокату. Наконец-то добрался Михаил Борисович.
– Александр Александрович, – он крепко пожал мне руку. – Прошу прощения, что долго. Я навёл справки, и ситуация довольно серьёзная.
– Говорите прямо, – сказал я.
Он выложил на стол папку.
– Против вас собран не иск, а пакет документов. Причём собранный заранее и качественно. Это делали не за одну ночь, это готовили минимум две недели. Смотрите сами.
Он начал выкладывать документы.
– Первое. Показания шести свидетелей. Все они жители Аткарска, все утверждают, что вы публично называли завод причиной их болезней, при этом никаких обследований им не проводили. Четверо из них, по моим сведениям, работают на заводе, но в показаниях это не указано. Проверим.
– Проверим, – согласился я.
– Второе. Копии рецептурных бланков на некие «сборы», якобы с вашей подписью. Третье. Скриншоты страниц в социальных сетях, где человек с вашим именем и фотографией рекламирует травяные сборы и обещает исцеление от «болезней, вызванных промышленными выбросами». Формулировка, заметьте, отличная. Она сразу связывает вас и с целительством, и с коммерческим интересом в теме завода.
– У меня нет соцсетей, – хмыкнул я.
– Я знаю, – кивнул он. – Я уже отправил запрос администрации ресурса о дате создания страницы и IP-адресах. Если её создали три недели назад – это уголовное дело о фальсификации.
Он собрал бумаги обратно.
– Всё это грамотно упаковано. И вот сумма ущерба в пять миллионов двести тысяч. Сумма подобрана так, чтобы суд не имел морального права отпустить вас просто под подписку. При таком ущербе избирается мера пресечения посерьёзнее. Это про то, чтобы вас закрыть.
– Я так и понял, – сказал я. – Хорошие новости есть?
– Есть, и хорошие, – он впервые улыбнулся. – Пробы отобраны идеально. Юридически безупречно, я такое редко вижу. Они в лаборатории с пометкой «срочно», и Сергей Викторович приложил копию заявления в прокуратуру, что делает задержку результатов крайне неприятной для лаборатории.
Он подался вперёд.
– И вот теперь главное. Клевета – это распространение заведомо ложных сведений. Если анализы покажут превышение, то сведения не ложные. И весь состав дела на вас рассыпется.
– Сколько ждать результаты?
– По регламенту до десяти рабочих дней.
– Я не буду сидеть в камере столько, – покачал я головой.
– Разумеется, – ответил юрист. – Я подаю ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо подписки о невыезде. Аргументы у меня хорошие, постоянное место жительства, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении, положительные характеристики, отсутствие судимостей, отсутствие намерения скрываться. Плюс я приобщаю к материалам факт, что вас задержали в момент проведения проверки, заявителем по которой вы являетесь. Это выглядит настолько неприлично, что судья задумается.
– Шансы?
– Хорошие.
Он помолчал.
– Но я обязан вас предупредить о другом. Само дело может тянуться месяцами. Даже когда придут результаты проб, они не сдадутся. Они будут заявлять отводы, оспаривать процедуру отбора, требовать повторной экспертизы в «своей» лаборатории, находить новых свидетелей. Их цель не выиграть, а измотать вас. Так ломают почти всех, Александр Александрович.
Он посмотрел мне в глаза.
– Вы должны быть готовы к долгой борьбе. И Александр Александрович, я должен сразу сказать, арест по обвинению в клевете – это откровенно незаконно. Ваш случай не предусматривает заключения под стражу. Завод продавил это решение через свои связи.
Ясное дело. Даже не удивил.
– Я готов, – сказал я. – Спасибо, Михаил Борисович. Делайте, что нужно.
Меня повели обратно в камеру. Забавно устроена жизнь. Ещё вчера я спокойно вёл приём, ходил в ФОК. А сегодня сижу в камере.
В этот раз мне удалось посидеть в камере недолго, меня снова повели в комнату, где я встречался с адвокатом.
Странно, кто на этот раз?
За столом сидел незнакомый человек лет пятидесяти. В дорогом костюме, с ровным загаром.
Он не встал, просто сделал приглашающий жест рукой.
– Здравствуйте, Александр Александрович, – обманчиво мягко сказал он. – Присаживайтесь, прошу.
Я сел напротив него.
– Меня зовут Анатолий Сергеевич, – представился мужчина. – Я представляю интересы завода.
Ну чьи же ещё, разумеется.
– И у меня к вам есть предложение, – заявил Анатолий Сергеевич. – От которого вы не сможете отказаться. Мы готовы отозвать иск. Все обвинения будут сняты сегодня же, у меня для этого всё готово, нужна только ваша подпись на паре бумаг. И вы выйдете отсюда через два часа, самостоятельно, без залогов, без подписок.
Он чуть наклонил голову.
– Более того, завод готов признать, что задержание было… излишне поспешным, – проговорил он. – И компенсировать вам моральный ущерб. Сумма, скажем… два миллиона рублей. И вся сумма тоже будет доступна вам сегодня же.
Снова пауза. Видимо, чтобы я прочувствовал момент.
– Взамен вы отзываете своё заявление, – заявил Анатолий Сергеевич. – Подписываете соглашение о неразглашении. И забываете о заводе, а завод забывает о вас. У вас больше не будет проблем с минздравом, с поликлиникой, с вашей лавкой. Все довольны, все расходятся и живут дальше.
Он замолчал и стал ждать.
Я посмотрел на него.
Два миллиона рублей, значит. Цена моей свободы.
Глава 2
Я молчал секунд десять, раздумывая над его предложением. Два миллиона, значит.
Это не взятка в конверте. Это оформленная компенсация морального вреда, с бумагами, с проводкой, полностью законная. Свобода сегодня вечером.
Лиля, которая явно волнуется. Получит меня домой. Кречетов не будет отбиваться от проверок. У меня не возникнет проблем с лавкой, и Варя, Геннадий и Катя останутся при работе. Щербаков не получит новых угроз.
Я посмотрел на Анатолия Сергеевича.
Он ждал спокойно, так как был абсолютно уверен в моём ответе.
– Анатолий Сергеевич, – сказал я. – Можно вопрос, прежде чем я отвечу?
– Разумеется.
– Вы читали протокол отбора проб? Тот, что от вчерашнего дня. Не заключение, оно ещё не готово, а именно протокол.
Он чуть приподнял бровь.
– В общих чертах.
– А вы прочитайте внимательно, – сказал я. – Там есть один абзац про отводной канал в трёхстах метрах ниже официальной точки сброса. Он не значится ни в одном разрешении. Ни в проектной документации, ни в лицензии, ни в отчётности. Его формально не существует. А он есть.
Я сделал паузу.
– Вы предлагаете мне два миллиона за то, чтобы я забыл про эту трубу. Это значит, что вы точно знаете, что она есть, и какими будут результаты проб. Иначе разговор был бы другой, вы бы не приехали бы лично в изолятор в конце рабочего дня.
Анатолий Сергеевич даже не пошевелился.
– Так что мой ответ такой, – сказал я. – Я не продаю своё молчание ни за какие деньги. Ваш завод травит людей, и вы это знаете. Я не отзову заявление. И я выйду отсюда без вашей помощи.
Повисла долгая пауза. А потом Анатолий Сергеевич резко переменился в лице. И передо мной оказался другой человек, расчётливый, злой.
– Значит, вот такие у вас принципы, – медленно сказал он. – Хорошо. Поговорим тогда по-другому. Вы, Агапов, живёте в иллюзии. Вам кажется, что вы сейчас поступили красиво и что теперь будет какая-то борьба как в кино. Врач против плохого завода.
Он покачал головой. И продолжил:
– Борьбы не будет. Вы просидите здесь месяц. Потом ещё месяц, потому что срок продлевают. Ходатайства ваши будут отклонять, не грубо, а по формальным основаниям. Экспертизу пробы опротестуют по процедуре отбора, назначат повторную, в другой лаборатории, а повторная идёт сорок пять дней. Свидетели, эти ваши сорок одна фамилия, будут по одному отказываться. Не все, но большинство.
Анатолий Сергеевич лениво размял кисти рук.
– Главврач ваш, Кречетов. Замечательный человек, но есть у него одно дело в прошлом… Он там был в общем-то не при чём, но нехорошо будет, если оно всплывёт. Так что он тоже замолчит. Девушка ваша будет плакать и умолять вас подписать эту бумагу.
Пауза.
– У вас нет денег, Агапов. У вас нет связей, мэр вас ненавидит, министерство вами тяготится. У вас нет будущего, даже если через год дело закроют, у вас в биографии останется год под следствием, и в государственной медицине с этим на руководящую должность вас не возьмут никогда.
Он поднялся и поправил свой пиджак.
– У нас есть ресурсы держать вас здесь месяцами. Не потому, что вы нам страшны. Вы нам не страшны. А потому, что так надо, чтобы следующий такой умный посмотрел на вас и решил не рыпаться.
Анатолий Сергеевич забрал со стола свою папку.
– Вы пожалеете об этом решении. Очень пожалеете. И самое печальное, что жалеть вы будете не за себя, – закончил он.
И пошёл к двери.
– Анатолий Сергеевич, – сказал я ему в спину.
Он остановился и обернулся.
– Вы забыли одну переменную, – сказал я.
– Какую же?
– Что мне нечего терять из того, что вы умеете отбирать, – сказал я. – Я это уже проходил. Однажды у меня отняли примерно всё, и я, представьте себе, до сих пор работаю.
Он посмотрел на меня секунд пять и вышел. Я остался один.
Что ж, у меня появился ещё один враг. Ничего сверхнового.
Меня вели обратно, когда конвойный, который был мне уже знаком по истории с чаем и ведром, вдруг притормозил у поворота.
– Док, – сказал он, не глядя на меня. – Пять минут есть. Начальник смены ушёл ужинать.
– В смысле?
– В том смысле, что телефон вон там, – он кивнул на дверь. – У тебя минута. Может, две. Никому не говори, ладно? Мне проблем вообще не надо.
Я посмотрел на него.
– Спасибо.
– Да иди уже, – буркнул он.
Я набрал номер по памяти. И трубку взяли сразу же.
– Алло, – раздался голос Лили.
– Это я, – торопливо сказал я. – Саша. Лиля, у меня буквально минута.
– Мне Кречетов звонил! – заторопилась она. – Сам, лично. Не знаю уж, кто ему мой номер дал, но он всё рассказал. Ты как там? Надо что-то передать? Деньги нужны, документы?
– Всё хорошо, – улыбнулся я. – Ничего пока не надо. Ты постарайся не переживать за меня. Адвокат здесь. Собирает документы для суда по мере пресечения. Скорее всего, отпустят под залог или под подписку. Шансы хорошие.
– Рада слышать, – отозвалась она. – Тут все на взводе. Тоха организовал фонд, деньги на залог собирает. Чердак весь день порывался приехать в Саратов «решить вопрос». Лиза его еле остановила. Гриша с моря приехал раньше срока, бушует здесь. Варя…
Я улыбнулся.
– Лиля, нет времени на всех, передай всем просто спасибо, – сказал я. – Ко мне никому не надо. Варя в меру сил пусть следит за лавкой, она там лучше всех разбирается. Всё, мне пора.
– Я люблю тебя, – коротко сказала Лиля. – Держись.
Отбой.
Сержант молча забрал у меня телефон, поставил его на место и повёл меня дальше. По дороге не сказал ни слова.
Хороший, в общем-то, парень.
Он привёл меня в камеру, где теперь сидел я один. И где мне предстояло провести ночь.
Необычная ночь, однако. Тишина, горящая под потолком лампочка, капающая вода где-то в коридоре.
Я лежал на шконке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок с облупившейся краской.
И думал.
Меня взяли идеально. Пакет собирали две недели, свидетели, копии рецептов, фальшивая страница в интернете. Значит, о том, что я готовлю заявление на завод, знали как минимум за две недели до самого заявления.
Значит, утечка.
Скорее из инспекции или из минздрава, кто-то видел бумаги на согласовании и позвонил кому надо.
Анатолий Сергеевич приехал сам. Это интересный момент. Такие люди не таскаются по изоляторам, для этого есть младшие партнёры. Приехал лично, значит, дело выше его обычного уровня.
Капля упала. Потом ещё одна. И тут я снова очутился в Пустоте.
Ни стен, ни потолка, ни пола. Только я и Ничто.
«Ты держишься хорошо, Александр Велесов».
Голос пришёл, как всегда, сразу со всех сторон одновременно.
Велесов. Он всё ещё звал меня прежней фамилией. Единственный во всех мирах, кто её помнил.
«Я знал, что ты не сломаешься», – сказал Голос.
– Завод – сложный противник, – сказал я. – У них власть, деньги, связи, суды, лаборатории. Меня арестовали за то, что я сказал правду, и оформили это как преступление. Совершенно законно, по всем бумагам. Это только начало?
«Да».
Без паузы. Просто да.
«Завод – лишь верхушка», – продолжил Голос. «За заводом стоят люди, которые не живут в этом городе и никогда его не видели. Они управляют целыми областями, и завод для них – один из многих активов, приносящих доход. Ты столкнёшься с ними».
– И что они сделают? – спросил я.
«То, что делали всегда. Они будут давить. На твоих близких, на твою работу, на твоё имя. Они найдут людей, которые тебя любят, и сделают так, чтобы этим людям стало от тебя больно. Ты ещё не раз захочешь всё бросить, Александр. И один раз захочешь всерьёз».
– Я не отступлюсь, – сказал я.
«Ты и не можешь. Это твоя цена, ты должен её заплатить. Ты Целитель. И ты давно уже перестал быть просто врачом, который лечит тела. Тебе надо вылечить весь город».
– Я не отступлюсь не потому, что должен, – поправил я. – А потому, что так правильно. И так в моих принципах.
Ответа не последовало.
Пустота рассеялась, я снова оказался в тюремной камере.
Значит, будет ещё хуже. А бывает и хуже?
Я закрыл глаза, и всё-таки уснул до самого утра.
Михаил Борисович пришёл в половине девятого. Меня сразу проводили к нему.
– Доброе утро, Александр Александрович, – бодро поздоровался он. – Хорошие новости!
– Слушаю.
– Заседание назначено на сегодня на четырнадцать ноль-ноль, – он щёлкнул замками своего портфеля. – Я подготовил ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо, как альтернативу, подписки о невыезде с обязательством явки. Мы просим залог два миллиона.
Я усмехнулся. Совпадение, ага.
– Что смешного? – насторожился он.
– Ничего. Продолжайте.
– Наши аргументы, – продолжил адвокат. – Первое это постоянное место жительства, регистрация, собственное жилье. Второе, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении здравоохранения. Заведующий отделением. Это очень весомо, судьи это учитывают. Третье, отсутствие судимостей, отсутствие приводов, отсутствие даже административных правонарушений.
– Приятно слышать столько хорошего про себя, – хмыкнул я.
– Четвёртое, характеристики, – Михаил Борисович остался серьёзен. – У меня их семь. От главврача, от коллектива отделения, от районной администрации, там нашёлся вменяемый человек. Плюс коллективное обращение жителей города Аткарска. Они собрали триста подписей за сутки, Александр Александрович.
Приятно, чёрт возьми. Город действительно меня любит.
– Пятое – отсутствие намерения скрываться. У вас нет загранпаспорта, у вас нет собственности за пределами области, у вас нет родственников за границей. Бежать вам некуда и незачем.
Он снял очки, протёр их и надел обратно.
– И шестое, главное. Я приобщаю к ходатайству заверенную копию заявления в прокуратуру с входящим номером и датой. И протокол отбора проб с датой и временем. Из этих двух документов следует, что вас задержали в девять сорок утра непосредственно у проходной предприятия, в отношении которого вы являетесь заявителем, в момент проведения проверки с вашим участием.
Он сделал паузу.
– Это выглядит настолько неприлично, что даже самый лояльный к обвинению судья будет вынужден это отразить.
Это я уже слышал. Но гарантий этот факт не даёт.
– Хорошо, – сказал я. – Можно я добавлю кое-что?
– Слушаю, – кивнул Михаил Борисович.
– Я хочу приобщить собственное письменное заявление от себя.
Юрист чуть нахмурился.
– Александр Александрович, обычно я это не рекомендую. Подзащитные в письменных заявлениях начинают спорить с обвинением, а это лишнее.
– Я не буду спорить, – сказал я. – Я напишу одну страницу. Я действовал в рамках врачебного долга. Мои заключения основаны на медицинских данных, а не на домыслах и не на личной неприязни. Я выполнял свою работу. И если суд считает, что за это следует наказание, я готов его понести, но заявление не отзову, потому что отзыв означал бы, что я солгал в медицинском заключении. А этого я не сделаю никогда.
Михаил Борисович помолчал, а потом медленно кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – Пишите. Только точно одну страницу и ровно этими словами.
Он придвинул мне лист и ручку. Я написал бумагу и протянул ему.
Он сложил бумаги, защёлкнул портфель.
– В четырнадцать ноль-ноль, – повторил он. – Держитесь спокойно, не отвечайте на реплики прокурора, всё говорю я. Если судья спросит вас лично, отвечайте коротко и по существу. Никаких эмоций не показывайте.
– Я это умею, – сказал я.
– Я заметил, – сказал он. – Сделаю всё возможное.
– Спасибо, Михаил Борисович. Честно.
Меня привели обратно в камеру.
– Док, – обратился ко мне охранник. – Можно вопрос? Не по работе.
Надеюсь, хотя бы тут не придётся никому в личной жизни помогать.
– Можно.
Он помялся, потом оглянулся по сторонам.
– У меня жена мучается с головной болью. Врачи говорят, это мигрень, таблетки выписывают, а они то помогают, то нет. Она уже плачет от боли. Может, что посоветуете?
– Давайте разберёмся, – сказал я. – Как болит? Пульсирует или давит?
– Пульсирует, – уверенно сказал он. – Она говорит, как молотком стучит.
– С одной стороны или с двух?
