Текст книги "Бывает и хуже? Том 11 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
Я приготовился услышать результаты. Важный момент.
– Слушаю вас внимательно, Сергей Викторович.
– Тогда по порядку, – сказал инспектор. – Точка отбора номер один. Нитраты – превышение предельно допустимой концентрации в шестьдесят три раза.
Ёлки-иголки!
– Сколько? – на всякий случай переспросил я. Мало ли послышалось.
– Шестьдесят три, – повторил он. – Фосфаты в двадцать восемь раз. Аммонийный азот в сорок один. Точка два – нитраты в девятнадцать раз выше нормы.
– Это официальный документ?
– Аккредитованная лаборатория, всё как положено, – ответил он. – Александр Александрович, я работаю двадцать два года. Таких цифр я в своём районе не видел ни разу.
Ещё бы. Это уже очень серьёзно.
– Помните ту трубу? Ту, которую вы нашли в овраге, скрытую под насыпью.
– Помню.
– Мы взяли оттуда отдельную пробу. Там нашли то, чего там быть не может.
Я встал и подошёл к окну.
– Конкретнее.
– Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий. И мышьяк. Лаборант позвонил мне лично, он сказал, что сначала подумал на ошибку прибора.
Завод производит минеральные удобрения. Азот, фосфор, калий. Откуда там взяться подобным соединениям? Это очень странно.
– Сергей Викторович, – сказал я. – Это значит, что они принимают чужие отходы.
– Это одна версия, – отозвался он. – Кто-то платит им за утилизацию. Реальную утилизацию таких отходов оформить сложно, лицензия, полигоны, отчётность. А тут всё проще.
– А вторая версия?
– Вторая ещё хуже. Что производство удобрений – это просто прикрытие. Что оно вообще убыточное и держится ради лицензии на промышленную площадку. А настоящие деньги идут с приёма отходов.
Я сел обратно.
Если так, то я воюю вообще не с заводом.
– Какой дальше план действий?
– Сегодня заключение уходит официально в прокуратуру, – ответил инспектор. – Росприроднадзор выносит предписание. Приостановка деятельности цеха до устранения нарушений. Плюс расчёт ущерба водному объекту, там будут очень большие суммы. Ну и пробы мы уже отправили в Москву, в независимую лабораторию. Наша лаборатория определила группу веществ, но у нас нет оборудования для точной идентификации.
– И что даст точная идентификация?
– Всё, – коротко сказал он. – Сейчас у нас административное дело. Но если Москва подтвердит конкретные вещества первого класса опасности, это уже уголовная статья. И тогда всё будет куда серьёзнее.
– Понял, – сказал я. – держите меня в курсе.
– А вы будьте осторожны, – он положил трубку.
Я задумчиво посмотрел в окно. Голос меня предупреждал. Хотя даже если бы у меня не было того разговора с ним, я бы не смог оставаться в стороне. Речь идёт о здоровье всего города.
Маленького города Аткарска.
После звонка инспектора я позвонил Михаилу Борисовичу. Он взял трубку после первого гудка, хотя было почти десять вечера.
– Слушаю, Александр Александрович.
– Результаты проб пришли. Превышения по нитратам в шестьдесят три раза. По фосфатам в двадцать восемь.
– Так, – в трубке зашуршали бумаги. Он что, всё время с ними сидит? – Инспектор направил заключение официально?
– Сегодня.
– Пусть скинет мне копию на почту прямо сейчас. Даже неподписанный скан, мне для работы, я к утру подготовлю документ.
Я продиктовал ему адрес инспектора и написал Сергею Викторовичу сообщение. Через семь минут адвокат перезвонил сам.
– Получил, – он замолчал секунд на тридцать. – Александр Александрович, это то, что нам нужно. Клевета по сто двадцать восьмой статье – это распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. А сведения оказались достоверными. Причём подтверждёнными государственным органом, аккредитованной лабораторией. Нет события преступления как такового. Завтра с утра подаю ходатайство о прекращении уголовного дела.
– Он его удовлетворит?
– Не сразу, – ответил Михаил Борисович. – Следователь будет тянуть. Ему это дело спускали сверху, и закрыть его так просто он не сможет. Назначит дополнительную проверку, будет ждать.
Разумеется. Я только усмехнулся.
– Сколько это займёт времени?
– Месяц. Может, полтора. Но по существу дело уже рассыпалось, Александр Александрович. И ещё, когда дело прекратят по реабилитирующему основанию, у вас возникает право на реабилитацию. Это глава восемнадцатая УПК.
То есть государство будет обязано возместить мне вред. Заработок за время отпуска и задержания. Расходы на защитника, а они немаленькие. Компенсацию морального вреда. Плюс официальное извинение прокурора.
С последним пунктом я сильно сомневался, но законы так и работают.
– Понял, – отозвался я. – Спасибо!
– Это весь город должен вас благодарить, – хмыкнул юрист. – С такими цифрами вы столько людей спасли… Но обо всём этом пока рано судить.
Он отключился. Я ещё постоял у окна, глядя на ночной Аткарск. Этот город стал для меня родным после моего перемещения. И его же по иронии моей судьбы я должен спасти.
Утром в воскресенье я позвонил Кречетову. Рассказал ему про результаты проб. Он заявил, что мой отпуск закончен, и с понедельника я могу приступать к работе. И очень этим меня порадовал, эти дни без поликлиники ощущались просто ужасно.
После Кречетова мне сразу же позвонил Щербаков.
– Саня, – бодро проговорил он. – Сорока на хвосте мне принесла, что пробы готовы?
Интересно, что же это была за сорока.
– Готовы, – хмыкнул я и коротко пересказал цифры.
Повисла пауза.
– Даниил, ты там живой?
– Я записываю, – отозвался он. – Саш, это же…бомба! Разорвёт первую полосу Аткарской газеты! Заголовок: «Пробы подтвердили: врач говорил правду». И обязательно напишу, какие цифры должны быть в норме. Для пущего эффекта!
– Отличный ход, – признал я.
– Комментарий мне дашь?
Я спрашивал у юриста, он разрешил дать мне короткую ремарку по поводу этого.
– «Мои выводы были основаны на медицинских данных. Я делал свою работу. Спасибо всем, кто поддерживал меня эту неделю».
– И всё?
– И всё.
– Мало, – расстроился Щербаков.
– Достаточно, – сказал я. – Даниил, ещё одно. Про ту самую трубу и тяжёлые металлы не пиши пока что.
– Почему⁈ Это же ещё одна бомба!
– Потому что окончательных результатов нет, – объяснил я. – Если ты напишешь про ртуть, а Москва не подтвердит, ты сам себя утопишь, и меня заодно.
– Ладно, – вздохнул он. – И без этого пока новости хватит, чтобы разорвать чарты. В понедельник жди статью!
После разговора с Щербаковым телефон отстал и дал возможность позавтракать сырниками. Лиля готовила их отменно.
А потом снова позвонил Сергей Викторович.
– Александр Александрович, вы уже встали?
– Встал. Что случилось?
– Я сейчас проезжал мимо завода, по объездной, – заявил инспектор. – И увидел, как демонтируют трубу. Там экскаватор, четверо рабочих. И табличка стоит: «Ведутся работы по реконструкции очистных сооружений».
Быстро сработали.
– Они узнали про заключение.
– Разумеется, узнали, – хмыкнул Сергей Викторович. – Оно вчера ушло в три инстанции. Где-то там сидит человек, который им докладывает. А вероятнее всего, и не один.
– И теперь они уничтожают улику.
– Уничтожают, – вновь согласился инспектор.
– И это очень глупый поступок, – заключил я.
Инспектор рассмеялся.
– Всё так. Вы очень умны, Александр Александрович, хотя я в этом и не сомневался. Пробы взяты и оформлены. Акт отбора подписан, координаты зафиксированы по GPS, фотофиксация есть, понятые были. Так что трубу пусть хоть в металлолом сдают.
Я подумал об этом же.
– Но демонтаж нужно оформить, – сказал я.
– Уже оформил, – сказал инспектор с явным удовольствием. – Направил в прокуратуру рапорт. Действия по сокрытию следов правонарушения после получения сведений о проверке.
– Они себе сделали только хуже, – заметил я.
– Они запаниковали, – сказал Сергей Викторович. – Впервые за всё время они действуют не по плану.
Мы попрощались, и он отключился.
Воскресенье, свободный выходной перед новой рабочей неделей. Захотелось позволить себе немного расслабиться, и, точно прочитав мои мысли, Тоха прислал мне сообщение. Он позвал нас с Лилей на пикник.
У Лили планов не было, так что я согласился. Тоха заехал на машине с Анжеликой и отвёз нас на поляну.
Анжелика вытащила корзину, из которой минут пять доставала еду.
– Ты нас откармливать собралась? – усмехнулся я.
– Да тут по мелочи, – отмахнулась та. – Я просто готовить очень люблю.
Тоха выглядел очень счастливым и крутился рядом с ней. Мы расположились на пледе, с аппетитом поели. Потом Тоха откуда-то достал фрисби. Играли двое на двое, мы с Лилей против них.
Тарелка летела криво, ветер сносил её в кусты, и половина времени уходила на поиски.
А потом Анжелика прыгнула за высокой подачей, неудачно приземлилась и осела на траву. Тоха мгновенно побледнел.
– НОГА! – он был рядом за две секунды. – Лика, только не нога, только не нога…
– Тоха.
– Не шевелись! Саня, сюда!
– Да я просто оступилась, – воскликнула Анжелика. – Дай мне встать.
Я присел рядом и принялся осматривать многострадальную ногу. Отёка нет. Деформации нет. Пальпация по наружной лодыжке болезненности не даёт, только по связке чуть ниже.
– Пошевели стопой вверх-вниз, – велел я.
Девушка спокойно пошевелила.
– В сторону. Больно?
– Чуть-чуть тянет, – призналась она.
– Встань, обопрись об меня, – велел я.
Она встала, спокойно наступила на ногу. Я проверил ногу праной.
– Растяжение связки, – сказал я. – Всё в порядке, кости целы.
Тоха громко выдохнул.
– Точно?
– Тоха, ты сам сто раз такое видел, – улыбнулся я. – Ты же хирург!
– Это чужие ноги были, – буркнул он.
– Холод сегодня надо прикладывать, на пятнадцать минут через каждый час, – сказал я Анжелике. – Эластичный бинт на пару дней, только не наматывать туго. Пробежки отменяются до среды.
– А ходить?
– Ходить можно, – кивнул я.
Анжелика села обратно на плед с Тохиной помощью. Тот уже выудил из специального пакета холодный лимонад и приложил девушке к ноге. Эластичный бинт нашёлся у него в аптечке, так что скоро была наложена и повязка.
А я чуть влил праны, чтобы связки поскорее прошли.
Мы посидели ещё около часа, а затем поехали домой.
После прогулки я отправился в лавку, проверил дела там. В лавке всё было спокойно, сегодня там работала Катя и Варя, а Геннадий был на выходном. Первый раз видел, чтобы он брал выходной. Боюсь даже представить, как именно он их проводит.
Вечером мне позвонил Гриша.
– Саша, у меня беда! – сразу же начал он.
Интересно, а что будет, если ответить «у меня тоже». Впрочем, сейчас надо было отвлечься. Пока что по своей главной проблеме я ничего сделать не мог. Оставалось только ждать.
– Что случилось?
– Клуб! – воскликнул Гриша. – У меня турнир через час! Двадцать участников, а сеть полностью легла. Ни один комп в сетку не заходит. По одному работают, интернет есть, а друг друга не видят!
– А я тут что сделаю? – вздохнул я. – Гриш, ты в компах понимаешь куда больше меня. А ещё есть Вадик и Вовчик.
– Вовчик ничего вообще в них не понимает, – отозвался мой друг. – А Вадик в другом городе. А я потыркался, и не понял ничего. Саш, ну помоги, ты же стиралку чинил!
– Скоро буду, – вздохнул я.
Через двадцать минут я добрался до компьютерного клуба. Гриша сразу потащил меня в подсобку. Там на стене висел щиток, а под ним стоял стеллаж с оборудованием.
Я осмотрел железо. Роутер горел зелёным цветом. От него шёл провод в свитч на двадцать четыре порта. И вот на свитче горели все лампочки, кроме одной. Точнее, одна горела, но по-другому. Светилась красным.
– Это что за порт?
– Не знаю, – честно сказал Гриша. – Меня он тоже смутил.
– А куда он идёт?
Мы проследили кабель. Он шёл вдоль плинтуса, за стеллаж, и заканчивался у второго свитча, маленького, на восемь портов, который лежал прямо на полу за коробками.
Лежал он в пыли. И был горячий.
Я вытащил его на свет. Сзади был блок питания, воткнутый в тройник вместе с чайником.
Я отключил маленький свитч из сети. Через десять секунд лампочки на большом свитче замигали нормально.
– Пробуй.
Гриша выскочил в зал. Через полминуты вернулся.
– Работает! Как⁈
– Свитч перегрелся, – объяснил я. – Он лежал на полу в пыли, вентиляции никакой.
– К нему пять компов были подключены, – взъерошил волосы Гриша. – Но они всё равно в турнире не участвуют! Сейчас, Вовчику команду дам турнир начинать.
Турнир начался. Гриша выдохнул, принёс мне лимонада из холодильника.
– Саш, ты прям универсальный человек, – заявил он. – А я что-то запаниковал, вообще не знал, чего делать.
– Я просто проследил, куда ведёт провод, – отмахнулся я. – Всё остальное решил уже ты.
– Всё равно, – качнул он головой. – Слушай, думаю из школы совсем уже увольняться. Бизнес хорошо идёт, с Вадиком думаем расширяться. И работа охранником уже совсем в график не влезает.
– Ну это была временная работа, – улыбнулся я. – Так что если готов, то двигайся дальше, да.
– Спасибо тебе, – серьёзно сказал Гриша. – Я без тебя бы ничего этого не добился. И если что, знай, я всегда рядом.
– Я знаю, – кивнул я.
После этого я отправился домой.
В понедельник я пришёл в поликлинику к семи двадцати. Просто не мог усидеть дома, так хотелось поскорее на работу.
На моё удивление, Лена уже тоже пришла. Сразу же сделала мне кофе.
– Доброе утро, Саш, – кивнула она. – Думаю, на приёме сегодня будет полный ажиотаж. Люди соскучились по тебе за прошлые дни.
– Я готов, – усмехнулся я.
До приёма успел разобраться с накопившимися документами, а потом решил сходить к Кречетову.
Главврач не удивился, он явно знал, что я к нему зайду.
– Проходите, Александр Александрович. Садитесь.
Я сел напротив него. Кречетов внимательно посмотрел мне в глаза.
– Тот отпуск, – начал главврач. – Я его подписал правильно с точки зрения руководителя. И неправильно с точки зрения человека.
– Вы всё сделали верно.
– Не перебивайте, – сказал он. – Вы вышли из изолятора и первое, что услышали от начальства, это «идите домой, вы нам сейчас неудобны». Я формулировал мягче, но суть была такая. И вы её услышали, я по лицу видел.
Именно так это и было, возразить нечего.
– Я вас берёг, – сказал Кречетов. – Но со стороны это выглядело как-то, что я вас отодвинул. За это я прошу прощения.
Возражать было глупо, а благодарить неловко.
– Принято, Павел Викторович.
– Всё, забыли. Теперь по делу. Что там?
– Тишина, – ответил я. – Адвокат подал ходатайство в субботу утром. Ответа пока нет, но оно и понятно, были выходные. Но дело обязаны прекратить. Состава преступления нет.
Кречетов кивнул.
– Значит, вопрос времени.
– Он говорит, месяц. Может, полтора. Следователю неохота расписываться, что дело было возбуждено зря.
– Пусть пишет что хочет, – жёстко сказал главврач. – Главное, что вы чисты.
Я помолчал.
– Павел Викторович, есть ещё новые сведения. Инспектор брал дополнительную пробу из той трубы, что я нашёл. И там нашли то, чего на заводе удобрений быть не может. Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий, мышьяк.
Кречетов помассировал виски.
– Откуда это на заводе минеральных удобрений?
– В этом вся загадка, – сказал я. – У нас с инспектором две версии. Первая, они принимают чужие отходы за деньги. Оформить настоящую утилизацию сложно и дорого, нужна лицензия, полигон, отчётность. А тут всё просто.
– А вторая?
– Вторая хуже. Что производство удобрений вообще прикрытие. Что оно убыточное и держится ради лицензии на промплощадку. А деньги идут с приёма отходов.
Кречетов встал и подошёл к окну. Постоял спиной ко мне секунд десять.
– Тогда это гораздо серьёзнее, чем мы думали, – сказал он. – Александр Александрович, вы понимаете, что меняется весь масштаб?
– Да.
Он повернулся.
– И вот теперь мне становится понятно, почему за вас взялись так быстро и так грубо, – продолжил Кречетов. – Из-за нитратов вас бы не сажали таким варварским и незаконным способом.
Я об этом уже тоже думал.
– Всё так, – я развёл руками. – Но меня так просто не остановить.
Кречетов на долю секунды усмехнулся.
– Я в пятницу и сегодня пытался поговорить со Шмелёвым.
Мэром нашего города.
– И что?
– Ничего, – сказал Кречетов. – В пятницу секретарь сказала, что он на совещании. Я перезвонил в конце дня, сказали, уехал по делам. Сегодня утром я всё-таки дозвонился, и он сказал, что не будет это комментировать.
Шмелёв не отличался смелостью, так что подобная фраза меня совершенно не удивила.
– Он не сможет молчать вечно, – заметил я.
– Но он всячески будет отсрочивать этот момент, – хмыкнул Павел Викторович. – Он трус.
Жёстко. Но справедливо.
– Заявление в прокуратуру я подписал своей рукой, на бланке учреждения. Отзывать не буду. Если меня спросят, подтвержу каждое слово. Всё, что касается завода, вы больше не обсуждаете по телефону поликлиники. Только по личному. Про те металлы пока не говорите. Если к вам придёт кто угодно с корочками, кроме вашего следователя по повестке, звоните мне. В любое время суток, я серьёзно.
– Понял, – кивнул я. – Спасибо, Павел Викторович.
– Идите, – устало кивнул он. – Ничего ещё не закончено.
Я вернулся к себе в кабинет, и начался стандартный приём. Точнее, не совсем стандартный, записей и в самом деле было ещё больше, чем обычно. Многие приходили с формальным поводом, чтобы просто выразить мне свою поддержку.
Но потом в кабинет зашёл мужчина сорока пяти лет, и я сразу понял, здесь повод не формальный.
– Здравствуйте. Кучеров Вениамин Николаевич.
– Слушаю вас, – кивнул я. – Что беспокоит?
– Да я, доктор, даже не знаю, с чего начать, – он опустился на стул. – Устаю сильно. Прихожу с работы и ложусь без сил, уже с полгода как.
Усталость – одна из самых частых жалоб в моём кабинете.
– Ещё что?
– Суставы, – он показал на кисти рук. – Вот тут ломит. Пальцы к утру не сгибаются толком, полчаса разрабатываю.
Второй и третий пястно-фаланговые суставы выглядели припухшими.
– И ещё, доктор, вот странность, – Кучеров потрогал щёку. – Я загорел вроде летом. А оно не сходит уже почти год. Жена смеётся, говорит, ты как из Африки.
Кожа лица имела ровный серовато-бронзовый оттенок.
– Вениамин Николаевич, разденьтесь до пояса, ложитесь на кушетку.
Я принялся за осмотр. Печень выходила из-под рёберной дуги на два пальца. Край плотный, ровный, безболезненный. Селезёнка не увеличена.
Потом проверил себя праной.
Хроническая усталость. Артропатия второго и третьего пястно-фаланговых суставов. Гепатомегалия. И серо-бронзовая пигментация кожи.
– Вениамин Николаевич, лекарства какие-то постоянно принимаете?
– Никаких, – покачал он головой.
– Переливания крови когда-нибудь были?
– Не было.
– А в семье у кого-нибудь было что-то похожее?
Он задумался.
– У бати было, – сказал он. – Точно. Бабушка говорила про него «бронзовая болезнь». Он тоже такой ходил, тёмный весь. И пил, правда, много. Умер в пятьдесят два от цирроза.
– Вениамин Николаевич, я думаю, что у вас нарушение обмена железа. Называется это гемохроматоз. Обычно организм всасывает из еды столько железа, сколько нужно. Излишки просто не пропускает. А при этом заболевании поломан регулятор. Железо всасывается постоянно, независимо от потребности. Выводить его организм не умеет. И оно копится в организме.
Кучеров серьёзно кивнул.
– Как это лечить? – спросил он.
– Кровопусканиями.
– Это пиявками что ли? – испугался Вениамин Николаевич.
– Нет, – усмехнулся я. – Это как донорство. Вы сдаёте кровь, регулярно. Организм, чтобы восстановить эритроциты, начинает тянуть железо из запасов. Сначала часто, раз в неделю-две. Потом реже, поддерживающий режим.
Он посмотрел на меня с недоверием.
– Так просто?
– Просто, но нужно подтвердить диагноз.
Сам я его уже праной подтвердил, даже немного влил её для снятия симптомов. Но теперь надо было сдать анализы.
Ферритин сыворотки. Сывороточное железо и общая железосвязывающая способность. Коэффициент насыщения трансферрина.
– С результатами анализов снова придёте ко мне, и назначу лечение, – подытожил я.
– Спасибо, доктор, – он встал. – Рад, что вы вернулись к нам!
Кучеров вышел за дверь, а у меня зазвонил телефон. Сергей Викторович.
– Слушаю, – взял я трубку.
– Москва дала предварительный ответ, – не здороваясь объявил он. – Досрочно.
– И что там?
– Кроме металлов, о которых я говорил, – инспектор сделал паузу. – Они нашли диоксины.
Диоксины. Полихлорированные дибензодиоксины.
Самые токсичные соединения, созданные человеком. Не разлагаются десятилетиями. Накапливаются в жировой ткани. Действуют в дозах, которые измеряются пикограммами.
И их нашли в донном осадке в Аткарске.
Глава 5
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы мысль хотя бы немного устаканилась в голове.
– Что конкретно нашли? – спросил я.
– Формулировка предварительная: обнаружены полихлорированные дибензо-п-диоксины и дибензофураны в концентрациях, значительно превышающих фоновые. Точные цифры и профиль конгенеров будут в окончательном заключении.
– Профиль конгенеров, – повторил я. – Это ведь как отпечаток пальца?
Сергей Викторович хмыкнул в трубку.
– А вы хорошо разбираетесь в этом, Александр Александрович.
– Я много читаю.
– По набору соединений можно понять, откуда они взялись, – подтвердил инспектор. – Сжигание отходов даёт один рисунок, производство пестицидов другой, отбелка целлюлозы третий. Москва обещала расписать, что конкретно в этом случае.
Так мы сможем понять, чем конкретно занимается предприятие. А начиналось всё с банального завода по производству удобрений!
– И когда будет официальный документ?
– Дней пять, – ответил тот. – Может, неделя. Они сами понимают, что дело громкое, поэтому долго ждать не придётся. И заключение сразу же уйдёт в прокуратуру и в Следственный комитет. Это двести сорок седьмая статья Уголовного кодекса. Нарушение правил обращения с экологически опасными веществами и отходами.
– Сколько за это дают?
– По части первой немного. А вот если доказать загрязнение окружающей среды и причинение вреда здоровью людей, то до восьми лет.
Серьёзный срок.
– Думаю, они и сами это прекрасно понимают, – сказал я. – не зря же организовали весь этот цирк с моим задержанием, когда мы нашли ту трубу.
– Понимают лучше нас с вами, – ответил инспектор. – Поэтому до получения официального заключения никаких заявлений, никаких интервью, никаких разговоров даже с хорошими людьми. Всё может быть использовано против вас.
– Понял, тогда ждём окончательного заключения, – я положил трубку.
Диоксины, значит. Да уж…
– Саш, а что это такое? – спросила Лена, которая сидела в кабинете, и слышала разговор. Чем они так опасны? Я в училище такого не проходила.
– И не могла проходить, – я потёр занывшие виски. – Это хлорорганика. Целая группа соединений. Никто их специально не производит, они получаются сами. Побочный продукт.
– Побочный от чего?
– От горения, – я постарался объяснить попроще. – Если поджечь что-то, где есть хлор, при неправильной температуре получаются диоксины. Пластик, растворители, старые пестициды. Мусор со свалки, если в нём есть хлорвинил.
– Так их что, где угодно можно получить?
– Да. Но в нормальном производстве стоят фильтры и держат режим сжигания. А если жечь кустарно, в яме или в переделанной печи, получается именно то, что нашли.
Лена машинально потеребила уголок журнала.
– И насколько это плохо?
– Диоксины считаются самыми токсичными веществами из всех, что человек когда-либо создал. Причём создал случайно. Представь себе дозу в один пикограмм. Это одна триллионная доля грамма. Для большинства ядов такое количество вообще не считается за дозу, это меньше погрешности весов. А диоксины в таких концентрациях уже работают.
Медсестра округлила глаза.
– Так же не бывает, – ахнула она.
– Бывает. Они не травят напрямую, как мышьяк. Они лезут в клетку и садятся на рецептор, который управляет генами. И клетка начинает получать неправильные команды. Они не разлагаются. В почве период полураспада считают десятилетиями. И они не выводятся из организма. Растворяются в жире и остаются там.
– То есть человек их копит?
– Всю жизнь, – я кивнул. – И это может привести к проблемам с печенью, с щитовидной железой. К онкологии.
Лена побледнела.
– То есть весь город отравлен? Так надо же… Надо что-то делать!
– Погоди паниковать, – строго сказал я. – Пока есть только предварительный ответ по донному осадку из трубы. Это не значит, что вся вода в Аткарске отравлена. Осадок – это концентрат, там накапливается всё за годы. К тому же завод пока что не так давно и работает, возможно, нам удастся поймать всё это дело на раннем этапе.
Девушка кивнула.
– И пока что никому про это ни слова, – добавил я. – Если это разлетится сейчас, город встанет на уши, начнётся паника. Да и до завода это дойдёт. Поэтому пока молчим.
Она встала, прижав журнал к груди.
– Саш… а откуда на заводе удобрений вообще хлорорганика?
Хороший вопрос.
– Ниоткуда, – хмыкнул я. – Её там быть не должно. И в этом главный вопрос.
Если завод в самом деле занимается утилизацией отходов, то за ним стоят и другие люди. Дело куда труднее, чем казалось изначально.
Я встал и забрал у Лены журнал.
– Я сам в главный корпус отнесу, мне надо с главврачом снова переговорить, – сказал я. – Скоро буду.
Лена кивнула.
По пути в главный корпус я заодно набрал Михаила Борисовича.
– Доброе утро, Александр Александрович, – сразу же ответил он.
– Доброе. Есть новость, и её сложно назвать хорошей.
Я кратко пересказал про ситуацию с заводом, адвокат молча выслушал.
– По вашему делу, – сказал он. – Ходатайство о прекращении подано в пятницу вечером через канцелярию, отметка о принятии есть.
– Что дальше?
– Дальше оно ходит по инстанциям. Сегодня понедельник, следователь его в лучшем случае прочтёт. Он будет тянуть до последнего, потому что ему надо согласовать с руководством формулировку. Одно дело – прекратить за отсутствием состава. Совсем другое – признать, что возбудили без оснований.
Чего-то подобного я и ожидал.
– То есть по-прежнему месяц-полтора?
– По-прежнему. Но после московского заключения всё поедет быстрее. Когда против завода откроют уголовное дело, ваша клевета станет неудобной помехой, и от неё попытаются избавиться.
– Приятно слышать.
– Не расслабляйтесь, – сказал адвокат. – Формально вы всё ещё обвиняемый. У вас подписка о невыезде. Из района не выезжайте даже на рыбалку.
– Я не рыбачу, – усмехнулся я.
– Тем лучше, – он сделал паузу. – И, Александр Александрович, никаких публичных заявлений. Ни слова про диоксины. Вообще ни в каком виде. Сейчас единственный человек, которому есть что терять – это вы. У завода в запасе полтора десятка ходов, и они начнут их делать не по вам напрямую. По окружению. Будьте готовы.
И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.
Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.
– Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, – сказал Павел Викторович. – Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.
– Ну вот, – сказал я. – А у нас никто ничего не закрывал.
Кречетов встал и прошёлся по кабинету.
– Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.
Такого я от него ещё не слышал.
– Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, – сказал я. – Это моё дело, мне с ним и разбираться.
– Об этом не может быть и речи, – отрезал он. – Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.
Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.
Как же нам повезло с новым главврачом.
По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.
– Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, – сказал я. – Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.
– Да, – кивнул Кречетов. – Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.
Я и сам собирался так сделать.
– Мы защитим Аткарск, – сказал я.
Кречетов спокойно кивнул.
Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.
– Саня, я так больше не могу! – заявил он.
Начинается.
– Ну что на этот раз?
– Розов переделал расписание, – сказал Женя. – Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.
Двадцать шесть – это перебор. Тут даже спорить не о чем.
– Он тебе объяснил зачем?
– Он мне ничего не объяснял.
– Сейчас разберёмся.
Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.
– Александр Александрович. Евгений Сергеевич, – он сел, аккуратно положив папку на колени. – Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.
Ренгачёв закатил глаза.
– Слушаю, – сказал я.
– Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, – начал Розов. – За неделю я увидел структуру потока. Половина записей – это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.
– Дальше.
– Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.
Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.
– Женя, посмотри.
Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.
– Складно, – признал он. – Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.
– Какую?
– Что живой человек не автомат, – Женя вернул лист. – Твои восемь минут – это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.
– Это можно регламентировать.
– Ты бабу Нюру собрался регламентировать? – хмыкнул Ренгачёв.
Я поднял руку.
– Стоп. Оба правы, и оба неправы. Лев Эдуардович, расчёт хороший, я серьёзно. Но вы сделали его без человека, которого он касается.
Розов чуть покраснел.
– Евгений Сергеевич болел. Я не мог с ним посоветоваться.
– Могли подождать неделю, – сказал я. – Ничего бы не рухнуло.
– А ещё ты моих пациентов к себе перетащил, – вставил Женя. – Мне регистратура сказала. Четверо перезаписались на тебя.
– Я никого не перетаскивал. – Розов выпрямился. – Они сами просили. Я не могу отказать человеку, который просит записать его ко мне.
– Они сами, ага.
– Женя, – я посмотрел на него. – Он не врёт. Если человек просит – регистратура записывает. Розов тут ни при чём.
