Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Мотылёк, до этого дремавший на подоконнике, расправил крылья и перелетел ближе. Розовые блики от жемчужины легли на прилавок.

– Ой, – Марфа Ильинична проследила за полётом. – Это что такое прелестное?

– Мотылёк, – сказал я. – Механический. Починил недавно.

– Красота какая! – она протянула палец, мотылёк сел на него и сложил крылья. Марфа Ильинична засияла.

Григорий Петрович посмотрел на мотылька. Потом на меня. Одобрительно хмыкнул.

* * *

Чай мы пили на кухне. Сема накрыл стол, достал всё лучшее, что было, но мамины пироги всё равно затмили все остальное. Марфа Ильинична сидела во главе стола и командовала раздачей: кому пирог с яблоком, кому с мясом, кому добавку. Возражения не принимались.

Асе достался самый большой кусок буженины, от которого та попыталась отказаться и не смогла.

Григорий Петрович сидел рядом с женой, ел молча и много. Сема напротив, рядом с Асей. В какой-то момент пришел Илья.

– А это кто? – Марфа Ильинична заметила парня.

– Илья. Мой ученик, – сказал я.

– Мальчик! Ты ел? Иди сюда, вот пирог с капустой. Два пирога. Тебе сколько лет?

– Пятнадцать, – сказал Илья, получив пирог раньше, чем успел ответить.

– Пятнадцать! Растущий организм! Гриша, передай ему буженину.

Григорий Петрович передал.

Разговор за столом шёл легко. Марфа Ильинична рассказывала новости из Новограда: трактир отремонтировали, крышу перекрыли, соседка завела козу, которая ест бельё с верёвки. Сема слушал, кивал, иногда поправлял.

– Мам, козу Маргарита завела ещё до моего отъезда.

– Ну так она ещё тогда ела бельё! А сейчас ещё и шляпы!

Григорий Петрович иногда вставлял слово. Коротко, по делу: «Крышу перекрыли за две недели. Мастера были толковые.» Или: «Козу надо было продать. Ещё в прошлом году.»

В середине чаепития Марфа Ильинична полезла в корзину, на самое дно, и достала небольшую шкатулку тёмного дерева. За столом стало тише. Сема перестал жевать.

Марфа Ильинична повернулась к Асе.

– Асенька. У нас в Новограде есть обычай. Называется «первый мостик». – Она открыла шкатулку. – Вот, прими.

Внутри лежала серебряная брошь с маленьким речным жемчугом. Не новая, не блестящая. Тусклое серебро, жемчужина чуть неровная. Вещь, которую носили, а не хранили.

Тишина. Даже Лавка, казалось, затаила дыхание.

Ася смотрела на брошь. Потом на Марфу Ильиничну. Потом на Сему. Сема сидел с выражением «я тут ни при чём», но уши у него пылали.

Традиция мне была незнакома. Красивый жест, но подтекста я не уловил.

[Милый. «Первый мостик» это новоградский обычай. Мать жениха дарит семейную вещь невесте сына. Марфа Ильинична только что благословила Асю.]

Ах вот оно что.

Ася, судя по лицу, всё прекрасно поняла и без подсказок. Щёки горели. Открыла рот, закрыла. Пальцы над шкатулкой замерли, не решаясь взять. Марфа Ильинична ждала. Терпеливо, без нажима.

– Спасибо, – сказала Ася наконец. Тихо, хрипло. Взяла шкатулку, закрыла. Встала. – Спасибо, Марфа Ильинична. Извините, я… мне нужно… я сейчас.

Ушла к себе. Быстро, не оглядываясь. Торопливые шаги, щелчок двери.

Марфа Ильинична посмотрела на Сему. Сема посмотрел на мать. Между ними прошёл взгляд, в котором не нужны были слова: мать знала, сын знал, что мать знала, и оба знали, что слова тут лишние. Потом Марфа Ильинична повернулась к мужу.

– Видишь, Гриша, – сказала она.

Григорий Петрович жевал буженину. Кивнул. Что он видел и какие выводы делал, осталось за тяжёлым спокойным лицом.

* * *

Позже, когда Сема повёл родителей смотреть сад и его огород, я спустился вниз закончить дела. Минут через десять Марфа Ильинична спустилась одна. Подошла ко мне. Голос стал другим: не звонкий, хозяйский, а тихий, материнский.

– Пётр Алексеевич, вы уж простите, что я вот так, без предупреждения. Но я не могла больше ждать. Письма письмами, а мне нужно было своими глазами увидеть, где мой мальчик живёт и с кем работает.

– Понимаю, Марфа Ильинична. Вы правильно приехали, – чуть улыбнулся я.

– Скажите мне прямо. Как он тут? Не шалит? Кушает нормально? Не обижают его?

Позади неё появился Григорий Петрович. Молчал. Слушал. Руки скрестил на груди. Со стороны казался просто мужчиной, ожидающим жену. Но глаза были внимательные.

– Сема лучший работник, какого можно пожелать, – сказал я. – Честный, надёжный, трудолюбивый. Готовит так, что клиенты приходят на запах. С людьми ладит. За себя постоять умеет. Невероятно мне помогает. Вы можете не переживать.

Марфа Ильинична кивала, и с каждым словом лицо у неё расслаблялось: разглаживались морщинки на лбу, отпускали плечи.

– А Ася? – спросила она, понизив голос.

– Ася хороший человек. Сильная, самостоятельная, с характером. Между ними пока ничего не решено, Марфа Ильинична. Так что, если позволите, вы немного поторопились. Но Сему она не обижает. И он при ней не несчастен, это я вам точно могу сказать.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула, медленно.

– Я видела, как она взяла шкатулку. Крепко, двумя руками. Это хороший знак, Пётр Алексеевич. Если бы ей было всё равно, она бы просто поблагодарила и отложила в сторону. Я такие вещи замечаю.

Возможно, она была права.

Марфа Ильинична полезла в карман фартука.

– Вот, это вам. С дороги не успела отдать, – она протянула мне свёрток.

Внутри оказался шерстяной шарф, связанный вручную. Тёмно-синий, плотный, с ровными петлями.

– Марфа Ильинична…

– Я в прошлый раз платок с Семой передала. Вижу, вы носите. Но уже осень скоро, – сказала она. – Вы же тут в Грозове мёрзнете, у моря. А свитер я вам к зиме довяжу.

Григорий Петрович в дверях кухни смотрел на меня. Потом коротко выдал вердикт:

– Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.

* * *

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.

* * *

На ночь родители Семы ушли в гостиницу за углом. Прощание заняло пятнадцать минут, не меньше, даже при том, что они собирались гостить еще три дня. Марфа Ильинична расцеловала Сему в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила ему воротник, потом нашла пятно на рукаве и попыталась его оттереть.

Ася получила объятие, от которого чуть не задохнулась, и тихое «Береги брошку, Асенька». Мне достались рукопожатие от Григория Петровича и обещание от Марфы Ильиничны: «Мы завтра ещё заглянем!»

Дверь закрылась.

Сема стоял у прилавка и смотрел на закрытую дверь. Потом он повернулся, прошёл к стулу за прилавком и сел. Большой, широкоплечий парень на маленьком стуле, который скрипнул под его весом. Положил руки на колени. Посидел так секунд десять.

[Хорошая семья, милый. Крепкая. Теперь я точно знаю, что с Семой всё будет в порядке.]

– У тебя прекрасные родители, Сем, – сказал я.

– Знаю, – ответил он. Без улыбки, но с чем-то в голосе, что улыбки не требовало.

На кухне осталась немытая посуда, крошки от пирогов и запах маминой стряпни. Убирать не стали. Не хотелось.

* * *

Дождь начался к вечеру. Мелкий, затяжной, из тех, что в Грозове означают: лето кончилось.

Ася ушла за расходниками к Пироговым, Сема на рынок. Его родители уехали позавчера. Илья был у дяди. Лавка была пуста.

Торговый зал в дождливые вечера выглядел иначе: свет из окна серый, приглушённый, полки в полумраке, и только латунная фурнитура прилавка чуть поблёскивала. Дождь стучал по карнизу ровно, без пауз. Тёплое гудение стен звучало глуше обычного. Первый настоящий осенний вечер, хотя календарь ещё показывал конец августа. Лето ушло тихо, не попрощавшись.

Я перебирал записи в клиентской книге. Доходы за последние недели были стабильные: поставки шли, клиенты возвращались. Всё налаживалось. По бумагам, по крайней мере.

Колокольчик.

Граф Ростовцев снова стоял на пороге. Вот только на этот раз по его виду сразу было понятно. Он пришел не угрожать.

Глава 9

Он пришел один. Без Николая. Пальто было мокрое на плечах, капли стекали по лбу. Либо он этого не замечал, либо было не до того. Под глазами залегли тени, которых в прошлый раз не было, и вертикальная складка между бровей стала глубже.

Последний раз мы разговаривали здесь, когда он требовал, чтобы я прекратил общение с Варей. Тогда он был в парадном, при галстуке, с жёстким лицом человека, пришедшего объявить решение.

Сегодня на нём был обычный сюртук, воротник расстёгнут. Тогда он стоял. Сегодня сел, даже не дожидаясь приглашения. Два совершенно разных человека.

– Пётр, – начал он.

– Дмитрий Андреевич. Конечно, проходите. Чай? – предложил я.

– Нет.

Между нами висело очевидное напряжение. Запрет. Варя. Слова, которые он сказал, и молчание, которым я ответил. Ни один из двоих не упомянул об этом, но воздух в Лавке стал чуть плотнее. Граф смотрел на прилавок, не на меня. Собирался с мыслями.

– Морозов вспомнил про второй уровень шантажа, – сказал он.

Голос ровный, но под этой ровностью слышалось давление, как в котле, который ещё держит, но крышка уже дрожит.

– Расскажите, – кивнул я.

Граф положил руки на прилавок. Пальцы сцепились. Костяшки побелели.

– Несколько лет назад у меня были серьёзные финансовые трудности. «Чёрный Лев» был в кризисе, как-то навалилась сразу куча проблем со всем подряд. – Он замолчал на секунду. Пальцы сжались сильнее. – Аня к тому же хотела новые украшения, и мебель новую в дом, и… В общем денег не хватало. Катастрофически.

Я ждал. Не торопил.

– У меня был доступ к двум источникам. Первый: семейный фонд. Деньги младших ветвей рода и нескольких сторонних инвесторов. Купеческие семьи, в основном, доверившие мне накопления под управление. Второй: государственный подряд на логистику, выделенный на развитие транспортной сети «Чёрного Льва».

Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

– Часть средств из обоих источников я перевёл на личные нужды. Содержание поместья, долги, текущие расходы. Часть ушла напрямую Морозову.

– Выплаты по первому шантажу, – кивнул я.

Первый шантаж, насколько я помнил, заключался в том, что Виктор знал о причастности графа к смерти Елены, его первой жены. На самом деле это было не совсем правдой, Ростовцев «всего лишь» затягивал с лечением, но в случае агрессивной публикации этой информации в газетах разбираться уже никто бы не стал и репутация графа была бы испорчена безвозвратно. Однако, кажется, это было бы лучше, чем-то, что случилось на самом деле.

[Значит, Виктор держит его за горло двумя руками. Первый шантаж и теперь это.]

– Да. Когда он только начал давить, я решил, что проще заплатить, чем рисковать. Что рано или поздно он отстанет. Это была ошибка. Он не отстал. Выяснил, откуда я взял те деньги, что ему отдал. Потребовал больше. Потом ещё больше. К тому моменту, когда я понял, что это не прекратится, я уже увяз по горло.

Всё ошибка. Весь этот разговор состоял из ошибок, наслоившихся одна на другую. Анна, Морозов, деньги, молчание. Каждое решение казалось разумным в момент принятия и оказывалось катастрофой в перспективе.

– Деньги я вернул, – продолжил граф. – Полностью. Когда «Чёрный Лев» снова начал приносить стабильный доход, я закрыл все дыры. Но это заняло время, и пока средства были заморожены, пострадали люди.

– Кто именно? – уточнил я.

– Огарёвы, купеческая семья. Они занимаются торговлей тканями. Вложили в мой фонд значительную часть состояния. Когда я заморозил средства, они не смогли покрыть текущие обязательства. Потеряли оба магазина. Едва не потеряли дом. И на фоне стресса, как утверждали врачи, Игорь Семенович, глава семьи, уже в тот момент далеко не молодой человек, получил инсульт, и с тех пор сам ходить не может.

Граф произнёс это почти без выражения, но я заметил как едва заметно дрогнул его голос на последних словах..

– Потом были ещё некоторые. Без таких инцидентов, но тем не менее.

– Деньги вернули всем? – уточнил я.

– Всем, и даже с процентами. Огарёвы восстановили один магазин из двух. Остальные тоже восстановились, по крайней мере частично. Но документы существуют. Следы можно найти. И они у Морозова.

Я молчал. Обдумывал не то, что услышал, а то, что чувствовал. Граф обокрал людей, которые ему доверились. Людей, которые понесли деньги графу, потому что графский титул означал надёжность. Потому что человек с гербом и поместьем не может обмануть.

Деньги он вернул. Но семья Огарёвых потеряла магазин, и это даже было не самым важным, потому что куда важнее потери собственности была инвалидность главы семьи.

И этот же человек две недели назад пришёл ко мне и сказал, что я недостоин его дочери.

– Вы понимаете, Дмитрий Андреевич, что вы мне сейчас рассказали, – констатировал я.

Граф посмотрел на меня. Впервые за весь разговор, прямо.

– Понимаю.

– Хищение из государственного подряда. Это тюрьма, конфискация, лишение титула, – продолжил я.

– Да.

– Сколько именно Виктору известно об этом?

– Раньше я думал, что он знает только про хищение из государственной казны, так как это проходило через его банк – логично. Это уже было почти смертельно для меня, но три дня назад он пришел и помимо этих документов предъявил те, что связаны со второй стороной, Огаревыми и остальными. Причем у него были даже заключения врачей, осматривавших Игоря Огарева, и он заявил, что сможет подстроить все так, чтобы меня обвинили в его инвалидности.

– И были бы далеко не неправы.

На это он промолчал.

– Вероятно, он заподозрил, что прикрытие, которое мы придумали для Чернова про министерство транспорта – это ложь, хотя, как я и говорил, Чернов действительно организовал официальное расследование. Или взбесился из-за той поставки, что вы перехватили. Или все это вместе – не знаю. Но он поставил новые условия. Жёстче прежних. Значительно, – сказал граф.

Вот она, ловушка. Простая и безупречная. Граф не мог разоблачить Виктора, не утонув сам. Любое публичное обвинение означало суд, и на суде всплыло бы всё: бывшая жена, фонд, подряд, Огарёвы.

Это было бы куда серьезнее, чем участие Виктора в афере Чернова по хищению средств из «Черного Льва». Виктор после такого обвинения понес бы в худшем случае репутационные потери. Графа ждала тюрьма и общественное осуждение рода. Николай, переняв позицию управляющего компании после того, как графа посадили бы, скорее всего ничего не смог бы сделать и просто вынужден бы был наблюдать, как от «Черного Льва» отворачиваются клиенты и инвесторы один за другим.

Идеальная клетка. Жертва, которая не может позвать на помощь, потому что крик привлечёт тех, кто сделает ей еще хуже.

– Зачем вы пришли ко мне? – прямо спросил я.

– Затем… – он замялся. – Потому что вы помогли мне в прошлый раз, потому что Морозов и ваш враг и…

– И потому что даже при том, что вы живете в Грозове всю жизнь, у вас бизнес, клиенты, партнеры, знакомые в высших кругах, вы ни к кому из них не можете пойти, понимая, что вам никто не поможет, потому что не захочет влезать в ваше дерьмо. И единственный, кого вы сочли достойным того, чтобы обратиться за помощью, это я, лавочник и простолюдин.

[Правильно, милый. Он должен это услышать.]

Он промолчал и на этот раз.

– Дмитрий Андреевич, – сказал я. – Я хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Если я решу помочь вам, я подчеркиваю, ЕСЛИ решу, это не будет значить, что я хотя бы на секунду принимаю то, что вы сделали. Но вы правы в том, что Виктор – и мой противник тоже. И если из-за ваших дурных решений в прошлом он заполучит еще один мощный ресурс в свое безраздельное пользование, для меня это будет проблемой.

Граф молчал. Желваки двигались под кожей.

– Я знаю, что сделал, – сказал он тихо. – Не прошу прощения. Прошу помощи.

[Он пришёл к тебе. К человеку, которого оскорбил две недели назад. Это или отчаяние, или уважение. Или и то, и другое.]

Граф не смотрел мне в глаза. Смотрел на свои руки на прилавке. По тому, как он держал плечи, чуть ссутулившись, было видно, что приходить сюда ему стоило дорого.

– В том как раз и проблема, что вы не просите прощения, – вздохнул я. – Виктор поставил вам какие-то сроки?

– Да. Я должен официально сделать его младшим партнером фирмы с правами, уступающими лишь мне самому, до нового года. Иначе все будет вскрыто.

– Значит время еще есть.

– Впритык, на самом деле. Сбор всех документов, необходимых для оформления такого решения, получение одобрения всех инвесторов, переделывание всех официальных бумаг, печатей и прочего во всех городах, связанных сетью «Черного Льва»… Он хочет не чтобы я согласился к новому году, а чтобы к новому году уже все было сделано. И мне нужно начинать если не сейчас, то в ближайшее время, если я хочу успеть.

– Пока ничего не делайте, – произнес я, помолчав. – Я подумаю, что с этим можно сделать.

Граф поднял голову. В глазах мелькнуло облегчение от того, что не отказали сразу.

– Спасибо, Пётр Алексеевич.

Он встал. Застегнул пальто. У двери остановился. Повернулся вполоборота, но не до конца. Хотел что-то сказать. Но так и не сказал. Повернулся обратно к двери и вышел.

На прилавке остались мокрые следы от его пальцев.

[Тяжёлый был разговор, милый.]

– Да.

[Ты поможешь ему?]

Я посмотрел в окно. Набережная в дожде. Фонари ещё не зажглись, и всё было серым: вода, камень, небо.

Помогать человеку, который ладно еще государство ограбил – допустим, раз вернул, то еще куда ни шло. Но он своими действиями довел старика до инсульта. Помогать, зная, что тот же человек считает тебя недостойным своей дочери?

– Не знаю пока. Надо думать.

Лавка помолчала. Стены тихо гудели, и в этот раз гудение это было не тёплым и уютным, а скорее задумчивым. Лавка тоже обдумывала. А дождь всё не кончался.

* * *

Барон Юрий Константинович Дорохов пришёл в Лавку в среду, ближе к полудню, и с первой секунды стало ясно, что человек он… своеобразный.

На груди, поверх жилета, висели четыре амулета на цепочках. Два латунных и серебряный были магическими, хотя серебряный еле фонил. Четвёртый, деревянный, был простым резным кругляшом, из тех, что бабушки вешают внукам «от сглаза».

Перстни на обеих руках, по два на каждой. При входе в Лавку барон остановился на пороге, трижды коснулся косяка костяшкой среднего пальца и что-то прошептал. Жест был привычным, заученным до автоматизма.

Лет пятидесяти на вид, крепкий, с короткой стрижкой и проседью. Одет дорого, но без вкуса: огромные кричащие золотые запонки, рубашка, которая не сочеталась с пиджаком. Человек, привыкший покупать лучшее и не понимающий, почему лучшее на нём выглядит так себе.

– Здравствуйте. Вы Воронов? – обратился он ко мне.

– Он самый. Проходите, садитесь, – предложил я.

Барон сел. Положил руки на прилавок, сцепил пальцы. Под правым глазом подёргивался мелкий мускул. Осмотрел Лавку быстрым взглядом: полки, витрины, зонт под потолком. Задержался на Лизе в раме, моргнул, сплюнул через плечо и отвернулся.

– Мне вас рекомендовал Вяземский. Сказал, что вы занимаетесь вещами, которыми другие не занимаются.

– Зависит от того, что за вещи, – уклончиво ответил я.

– У меня рудник в полутора днях пути от города. Две недели назад обрушился тоннель. После этого в штольнях появилась неизвестная тварь. Четверо ранены, трое серьёзно. Рудник закрыт, потому что рабочие отказываются спускаться. Мой маг не справился.

Он говорил быстро, без лишних подробностей. Но каждые несколько секунд его правая рука непроизвольно тянулась к деревянному амулету на груди и касалась его большим пальцем.

– Мне нужен специалист. Не расследование. Правительственные службы вызывать не собираюсь: пока будут разбираться, рудник простоит три месяца, а то и полгода. Мне нужен кто-то, кто спустится, разберётся с тварью и уедет. Тихо, быстро, без протоколов. Я готов заплатить сто пятьдесят тысяч. Но торговаться не намерен. Либо вы соглашаетесь, либо я ухожу.

Произнёс он это с ощутимым нажимом, будто ожидал, что я сразу начнут пытаться набить цену. Сто пятьдесят тысяч за одну работу. Серьёзные деньги. Барон сразу заявил такую сумму, потому что, похоже, ситуация была хуже, чем он описывал.

– Расскажите про тварь подробнее, – попросил я.

– Длинная, похожа на змею, но с лапами. Метра три, а может и все четыре. Больше не знаю. Мой маг пытался подступиться, она его чуть не подрала.

[Ты можешь не беспокоиться, милый. В этом мире, хотя есть магия, никаких особенных монстров не существует. Есть, правда, несколько полумифических мистических существ, но с ними в руднике под Грозовым точно не встретиться. То, что он описывает, не может быть живым, проведя, вероятно, многие годы запечатанным в горе. Так что скорее это будет боевой артефакт. Если активировался при обрушении, значит, был замурован в породе. Защитный, территориальный. Это и правда по нашей части.]

– Мне нужно будет взять с собой двух помощников, – сказал я. – И осмотреться на месте, прежде чем обещать результат.

– Берите хоть пятерых. Повозку, лошадей, ночлег организую. Когда можете выехать?

– Завтра.

Барон кивнул. Встал. При выходе снова коснулся косяка и снова сплюнул через левое плечо. Тихо, почти незаметно, но я увидел.

Дверь закрылась.

[Давно не видела настолько суеверных людей.]

– Ну, я тоже, но я думаю, что в мире магии это более чем нормально.

[Магия у нас – это еще одна наука. И потому суеверия вполне логично что даже менее распространены, чем если бы магии не было. Суеверные люди верят в мистику, существование которой много раз опровергалось, но некоторых, похоже, не убедить никакими доводами и научными статьями.]

– Ага, – кивнул я. – Прекрасно представляю.

* * *

Выехали мы на следующее утро.

Лавку закрыли: Илья был ещё слишком мал, чтобы оставлять лавку на него одного, к тому же у него началась учеба. Табличку «Закрыто» повесил Сема, проверив замок дважды. Барон прислал повозку с кучером.

Ася села слева, я справа, Сема напротив. Кучер тронул.

Город остался за спиной через полчаса. За ним пошли поля и перелески, просёлочные дороги между невысокими холмами.

Начало сентября было мягким: воздух прохладный, но солнце ещё грело, и деревья на обочинах только начинали желтеть.

Ася читала какой-то колдовской справочник, закладывая страницы сухими травинками. Сема смотрел в окно. Через час Сема достал из сумки хлеб с бужениной, и молча раздал нам. Ася взяла, не отрываясь от книги.

Часы в кармане тикали ровно. Генератор маны, закреплённый на цепочке рядом, чтобы часы не разряжались, чуть гудел.

[Красиво. Поля, деревья. Я редко вижу загород.]

– Наслаждайся.

[Наслаждалась до какого-то момента, но теперь слишком трясет.]

Дорога действительно пошла тряская. После моста через речку повозку подбросило на ухабе так, что Сема врезался головой в потолок. Он зашипел и начал тереть макушку, но при этом чудом умудрился не пролить ни капли чая из термоса, что держал в руках.

К вечеру остановились на постоялом дворе. Бревенчатый дом на развилке, конюшня за углом. Внутри пахло жареным луком и дровами. Хозяин, лысый мужчина с красным лицом, встретил нас за стойкой.

На стойке сидел кот. Рыжий, крупный, с надменной мордой. Занимал ровно центр, и хозяин был вынужден работать вокруг него, передавая кружки и тарелки по дуге.

                            

– Извините за скотину, – сказал хозяин, заметив мой взгляд. – Согнать не могу, царапается. Клиенты часто жалуются.

Кот посмотрел на меня с видом существа, которому нет дела до жалоб. Хвост медленно качнулся влево и замер.

Накланяясь вперед, чтобы взять ключи, я вдруг почувствовал идущий от столешницы запах маны. Немного подумал о том, стоит ли просить Сему, он вместе с кучером был занят лошадьми, и звать его ради такого пустяка не стоило.

Так что я, просто действуя быстро, схватил кота за шкирку и приподнял, и пока рыжий бандит сначала несколько секунд ошалело смотрел на творяющуюся с ним наглость, а потом еще несколько секунд пытался достать меня когтями или вывернуться из хватки, я успел запустить руку под его пузо.

В щели между досками торчал осколок чего-то стеклянного с остаточным зарядом. Разбитый амулет, видимо, упал и застрял. Осколок фонил слабым теплом, и кот, чувствуя это, не уходил. Обычное животное, обычный инстинкт: где тепло, там и сидеть.

Я быстро вытащил осколок двумя пальцами, а потом отпустил кота. Недовольно на меня пошипев, он решил не раздувать конфликт и, поняв, что тепленькое место перестало быть таковым, спрыгнул со стойки и ушёл в угол, где лёг на тряпку и немедленно уснул.

Хозяин смотрел на пустую стойку, потом на меня. Потом на кота в углу. Потом снова на меня. Я протянул ему осколок. Он его аккуратно принял.

– Угощу вас завтраком, – чуть улыбнулся он.

Завтрак на следующее утро оказался отличным. Яичница с салом, свежий хлеб, горячий кисель. Ася съела две порции, Сема – все четыре. И куда в него влезало… Хозяин при прощании насовал нам в дорогу ещё хлеба и вяленого мяса.

К руднику мы добрались к полудню.

Холмистая местность, рыжая земля. Редкий лес по склонам. Рудник открывался постепенно: сначала забор из жердей, потом бараки и контора управляющего, одноэтажная, с флагом на крыше. Вход в штольню темнел в склоне холма, укреплённый деревянными балками. Часть балок была свежей, светлой, остальные потемнели от времени.

Рабочие сидели вокруг погасшего костра. Человек двадцать, в робах и сапогах. Мрачные лица, тяжёлые плечи. Не бастовали, не шумели. Просто чего-то ждали.

При нашем появлении несколько голов повернулось, но без интереса. Ещё одна повозка из города. Для них это ничего не меняло. Один из рабочих, молодой, с перевязанной рукой, проследил взглядом, как мы выгружаемся, и отвернулся.

Барон встретил нас у конторы. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати пяти, невысокий, русоволосый, в потёртой куртке. Тот самый маг рудника, о котором говорил барон. Лицо спокойное, без суеты. Он пожал мне руку.

– Фёдор. Рад, что приехали, – представился он.

– Пётр. Это Ася, это Сема. Расскажите, что внизу.

– Внизу нехорошо, – сказал он просто, после чего тяжело вздохнул.

На левом виске у него был свежий шрам, тонкий, розовый. Судя по расположению, от осколка камня. Но по его лицу не было видно, что он боится. Скорее он выглядел человеком, который столкнулся с задачей не по силам и не знал, что с этим делать.

Барон махнул рукой: идите, разбирайтесь. Сам остался у конторы. И вот тут, по тому, как он отвернулся и пошёл прочь, уже было очевидно: он боится, причем очень сильно. Амулеты на груди он прижимал ладонью на протяжение всего разговора.

Фёдор проводил барона взглядом. Ничего не сказал, но по тому, как он сжал губы на секунду, было видно: мнение о начальстве у него имелось.

Штольня начиналась широким коридором, укреплённым балками. Пол был каменный, стены влажные, потолок заставлял Сему пригибать голову. Фонари через каждые десять шагов, но где-то половина не горела. Пахло влажной породой и чем-то металлическим.

Ася шла за мной, Сема замыкал.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Стены блестели от влаги. Где-то далеко впереди капала вода, и звук этот, размеренный и пустой, был единственным, что нарушало тишину.

– Обрушение здесь, – Фёдор указал вперёд. – Ещё метров сорок.

Шли мы молча. Штольня сужалась, потолок становился ниже. Балки здесь стояли реже, и я заметил, что некоторые из них были тоньше остальных. Экономия чистой воды. Кажется, я понимал, из-за чего произошел обвал.

Наконец, мы добрались и до самого этого места. Брёвна и камни, засыпанные серой пылью. Проход был частично расчищен: кто-то вручную убрал завал настолько, чтобы можно было протиснуться, и там, дальше, открывался явно не пробитый рабочими участок тоннеля. То есть обрушилось в том месте, где шахта наткнулась на что-то, что тут было раньше.

Коридор в этом более раннем участке расширялся, стены становились ровнее и выше. И на них при свете магического огня Федора были отчетливо заметны отметины: длинные параллельные борозды, глубокие даже на камне.

Мы протиснулись в этот новый коридор, Ася подошла, потрогала одну борозду пальцем. Посмотрела на меня.

– Когти? – спросила она.

– Или хвост.

– Эти коридоры идут довольно далеко дальше, – сказал Фёдор тихо. – Ветвятся, расходятся и сходятся, настоящий лабиринт. И где-то там ждет эта тварь.

Пошли дальше медленнее. Тени от единственного источника света ложились длинными полосами по стенам. Капли воды откуда-то сверху падали в невидимую лужу с мерным стуком. Минут через пять в полумраке впереди что-то блеснуло.

Фёдор поднял руку. Мы остановились, пригляделись.

Вот и наш монстр.