Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Десятки вещей: украшения, механизмы, инструменты, предметы, назначение которых с первого взгляда определить я не мог. В дальнем углу стояло кресло и маленький столик с лупой и пинцетом. Раевский приходил сюда не только хранить, но и рассматривать.

И по всему периметру, от пола до потолка, через равные промежутки к стенам и потолку были приклеены одинаковые серебристые кубики. Маленькие, с ноготь большого пальца. Несколько десятков.

Что это такое, я понял почти сразу. Система защиты и оповещения: каждый кубик содержал фрагмент общего контура, и вместе они образовывали непрерывную сеть.

Если кто-то входил без ключа, сеть срабатывала. Если кто-то пытался взломать барьер, сеть тоже срабатывала. Если кто-то выносил предмет без деактивации, сеть, опять же, срабатывала.

Эксперты МОЛОТа уже здесь побывали: на полу мелом были обведены контуры (видимо, где лежало тело), на витринах висели бирки с номерами. Кто-то методично проверил каждый экспонат.

– Ваши люди нашли что-нибудь? – спросил я.

– Нет. Все барьеры целы. Все замки исправны, – сухо отвечал Жаров. – Сеть защиты не фиксировала срабатываний. По данным системы, последний, кто входил, был сам Раевский, вчера вечером в девять. Больше никто. И преступник, если что, не мог войти вместе с ним. Система фиксирует каждого входящего и помечает незнакомцев.

– А причина смерти?

– Предварительно: остановка сердца. Врач говорит, что визуальных повреждений нет. Вскрытие покажет.

Остановка сердца в запертом хранилище, куда никто не входил. Версии: естественная смерть (совпадение), артефактное воздействие (через один из предметов коллекции), или кто-то всё-таки входил, но система этого не зафиксировала.

Третья версия была самой неприятной и самой вероятной: если подмены в трёх других коллекциях были произведены при нетронутой защите, значит, у кого-то был способ обходить такие системы.

Прошёлся вдоль витрин. Большинство вещей были мне незнакомы, но некоторые узнавал по каталогам: навигационный компас Гельмана (редкий, не меньше восьмидесяти тысяч), набор для каллиграфии периода Реставрации, пара боевых перчаток с выгоревшими контурами (музейный экспонат, не рабочий).

В отдельной большой витрине лежали работы Хорна. Двадцать с лишним предметов, как и сказал Жаров. Каждый на отдельной подложке, с рукописной биркой. Раевский знал свою коллекцию поимённо.

Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.

[Камертон. Попробуй камертон.]

Тихий голос Лавки раздался через связь, которая работала на любом расстоянии. Камертон Апостофина лежал во внутреннем кармане пиджака: забрал его с каравана и с тех пор носил при себе, хотя даже не начинал еще полноценно тренироваться его использовать.

Достал. Камертон был размером с указательный палец, тёмный металл, два зубца, шарик на обратном конце. Держал его в руке и не знал, с чего начать. В хранилище мёртвого коллекционера, под взглядом детектива МОЛОТа, обстановка для экспериментов была не лучшей.

[Простукивай. Слегка стукни по точке и затем приставь к ней же шариком. Остальное сделаю я.]

Жаров смотрел.

– Что это? – нахмурился он.

– Диагностический инструмент. Работает на другом принципе, чем-то, что используют ваши эксперты. Позвольте попробовать.

Жаров не возразил. И я подошёл к ближайшей стене. Приложил камертон к первому кубику. Металл зубцов коснулся серебристой поверхности, и я почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах, почти неуловимую.

Ощущение было странным: не звук, не температура, а что-то промежуточное, на границе восприятия. Убрал камертон. Следующий кубик. Та же вибрация, тот же отклик. Ровный, чистый. Следующий. То же.

Методично, медленно, по одному. Между кубиками прикладывал камертон к стене: голый камень, штукатурка, иногда дерево витрин. Стена отвечала иначе, глуше, без той мерной пульсации, которую давали кубики, и не потому что была каменной, а потому что в ней не было маны.

Жаров стоял у двери, скрестив руки, наблюдал. Терпение у него было профессиональное: ни недовольного вздоха, ни переступания с ноги на ногу.

Работа заняла минут двадцать. Обошёл весь периметр, включая потолок (пришлось встать на кресло Раевского, мысленно извинившись перед покойным). На восемнадцатом или девятнадцатом кубике начал как будто чувствовать ритм: каждый давал одинаковый отклик, и пальцы привыкли к нему, запомнили. Стало понятно, что искать: не конкретный дефект, а отклонение от этого ровного ритма.

[Восемь штук в итоге. Что-то с ними не так.]

Я почувствовал и сам, хотя не смог бы объяснить, что именно: вибрация от некоторых кубиков была чуть другой. Не слабее, не сильнее, а с другим оттенком. Если бы кубики были нотами, остальные звучали бы в унисон, а эти восемь еле заметно фальшивили.

[К сожалению это максимум, что я могу. Даже понимая принцип работы ключа-резонатора, я не могу использовать его также, как люди. Хозяин, сделав ровно то же, что сделал ты, по одному только резонансу смог бы сразу сказать, в чем именно проблема, иногда с точностью до конкретного места в конкретном контуре.]

– Ничего, – прошептал я одними губами. – Ты уже молодец.

– Здесь, здесь, здесь… – сказал я, поворачиваясь к Жарову, указывая на конкретные кубики. – В общем счете восемь кубиков из сорока восьми.

Жаров подошёл. Посмотрел на первый кубик, потом провёл пальцем по его поверхности.

– Что именно не так? – спросил он.

– Не могу сказать точно. Инструмент фиксирует отклонение от остальных кубиков сети, но определить характер отклонения на месте не получится. Для этого нужно снять их и изучить в лавке.

– Наши эксперты, судя по отчетам, проверяли каждый кубик. Ничего не нашли.

– Ваши эксперты использовали стандартные методы. Этот инструмент работает иначе.

Жаров некоторое время смотрел на кубик у двери. Потом на меня. В его лице ничего не изменилось, но я видел, как работает мысль: новый консультант, непроверенный метод, но результаты с подделками были точны.

– Хорошо, – сказал он.

Подошёл к стене и аккуратно снял первый кубик, слегка провернув его на креплении. Осмотрел обратную сторону: чистая, без следов вскрытия. Убрал в карман. Потом проделал то же самое с остальными. Положил все на ладони, осмотрел.

Снаружи кубики были одинаковыми. Восемь серебристых квадратиков, ничем не отличимых от остальных десятков на стенах. Если бы не камертон и не Лавка, они так и остались бы на своих местах, храня свой секрет.

– И еще один нормальный для сравнения, – Жаров снял девятый.

– Едем, – сказал я.

В лавке разложил кубики на рабочем столе, рядом с лупой и пинцетом. Надел монокль. Жаров сел в кресло у стены, вытянул ноги, скрестил руки. Не мешал.

Сначала изучил нормальный, потом перешел к первому «не такому».

Снаружи кубик выглядел цельным, но внутри скрывалась тонкая структура: маноконтуры, проложенные аж в пять слоев. Стабилизирующий контур был изменён.

Часть линий была снята и проложена заново, с минимальными отклонениями от оригинала. Перемычки на трёх участках стояли чуть иначе, и от этого весь контур чуть по-другому резонировал с остальной сетью. Разница была настолько мала, что стандартные диагностические приборы её не ловили. Но монокль видел.

– Стабилизирующий контур перенастроен, – сказал я. – Кто-то снял часть линий и проложил их заново. Аккуратно, почти идеально, но не совсем. Осталась разница в резонансе.

Перешёл ко второму, третьему, четвертому… То же самое: стабилизирующий контур изменён, те же участки, та же техника. Все кубики были перенастроены одинаковым способом, одним и тем же мастером.

Что-то в его технике работы выглядело знакомым, но я не мог понять, что именно, так что пока решил отложить этот вопрос.

– Тут везде то же самое, – закончил я.

Жаров помолчал. Потом указал на стопку чистых бумаг для черчения на столе.

– Можно?

– Конечно, – кивнул я.

Он нарисовал параллелепипед.

– Хранилище, – сказал он. – Вот дверь. Вот дальняя стена. Вот потолок. Восемь перенастроенных кубиков стояли вот в этих местах.

Он быстро поставил восемь точек по памяти и, похоже, максимально точно, после чего соединил их линиями и получился еще один параллелепипед, меньшего размера, с трапецией в основании, от двери до дальней стены. У этой самой стены внутри хранилища как раз стоял стенд с артефактами Хорна.

– Каждый кубик в сети связан с соседними. Вместе они создают непрерывное поле обнаружения. Но если он перекодировал эти восемь, то внутри вот этого пространства мог двигаться, не попадая в фиксирующее поле. Защита формально работает, барьеры активны, но датчики в этой области не замечают ничего. Входите через дверь, двигаетесь внутри этой зоны, делаете что нужно, выходите. Система записывает: последний посетитель был хозяин, вчера в девять. Всё чисто.

– У преступника явно были высочайшие навыки, – задумчиво произнес я, глядя на схему. – Он ведь должен был перепрограммировать все кубы снаружи, еще до входа в хранилище.

– К тому же войти к Раевскому в дом, не оставив следов. Надо будет проверить другие хранилища на предмет взломов. Теперь, когда мы знаем, что примерно искать…

Он задумался. Некоторое время стоял, глядя на девять серебристых кубиков.

– Не в обиду вам, Петр Алексеевич, но ваши данные надо проверить и подтвердить, – закончил он.

– Пожалуйста, – поднял я руки. – Делайте свою работу. Повезете их в МОЛОТ?

– В итоге – конечно. Но мне нужен быстрый ответ. Так что поедем к одному моему знакомому мастеру, он уже давно нас консультирует, в его навыках нет сомнений.

Мастерская Захара Осиповича Грачёва располагалась на окраине Старого города, в полуподвальном этаже каменного дома с облупившимся фасадом. Дорога от лавки заняла около двадцати пяти минут на извозчике. Жаров всю дорогу молчал, но молчание было другим: не наблюдательным, а сосредоточенным. Обдумывал.

Спустились по узкой лестнице. Дверь была обита железом, без вывески. Жаров постучал.

– Кто? – голос из-за двери был хриплым и недовольным.

– Жаров. МОЛОТ.

Загремел замок. Дверь открыл маленький старик с седой бородой, в кожаном фартуке, забрызганном чем-то маслянистым. Глаза были маленькие, острые, глубоко посаженные. Он посмотрел на Жарова, потом на меня, потом снова на Жарова.

– Опять. Что на этот раз? – недовольно спросил он.

– Захар Осипович, это Пётр Воронов, владелец лавки артефактов на Тихой набережной. Консультант. Нашёл кое-что, что упустили наши спецы. Хотел бы, чтобы вы подтвердили.

Грачёв хмыкнул и пропустил нас внутрь.

Мастерская была тесной, заставленной верстаками и стеллажами, на которых в кажущемся беспорядке лежали инструменты, заготовки, незаконченные работы.

Но беспорядок был обманчив: каждый инструмент лежал на своём месте, каждая заготовка была помечена биркой. Грачёв работал здесь десятилетиями, и мастерская была продолжением его рук.

Жаров выложил кубики на верстак. Грачёв сел на табурет, надел очки с толстыми линзами (не простые, в оправе поблёскивали маноконтуры), и принялся рассматривать. Долго. Молча. Один раз цокнул языком. Потом ещё раз.

Потом достал из ящика тонкий щуп, похожий на иглу, и начал водить им вдоль поверхности кубика. Движения были медленными, аккуратными: старик знал своё ремесло. Щуп замирал в определённых точках, и Грачёв чуть поворачивал кубик, проверяя под другим углом. Через минуту поднял голову, посмотрел на меня.

– Что ты там нашел? – прямо спросил он.

Я сел рядом. Объяснил: стабилизирующий контур, перенастройка, перемычки. Нарисовал на клочке бумаги, как примерно выглядит оригинальный контур и как изменённый.

Грачёв слушал, кивая. Когда закончил, старик взял мой рисунок, посмотрел, хмыкнул и вернулся к щупу. Ещё минуты три. Проверил все кубики, каждый раз задерживаясь именно в тех точках, на которые я указал.

Снял очки. Положил на верстак. Потёр переносицу. Посмотрел на меня.

– Ну, хоть кто-то тут не дурак. – Из уст Грачёва это звучало примерно как орден.

Жаров чуть качнул головой, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение.

Грачёв встал, прошёлся по мастерской (три шага в одну сторону, три обратно, больше не позволяло пространство), и заговорил, уже не ворча, а серьёзно. Перенастройка есть, техника нестандартная, штатные методы диагностики её не ловят. Почерк перенастройки отличается от почерка подделок (похоже, Жаров показывал ему их тоже): другая рука, другая школа.

– Если этот парень, – Грачёв кивнул на кубики, – действительно умеет перенастраивать защитные сети таким образом, это серьёзная проблема.

– Понимаю, – сказал Жаров.

Грачёв повернулся ко мне.

– Сколько лет тебе?

– Двадцать три, – по паспорту у Петра день рождения был в начале июня, и официально я придерживался этих данных, но отмечать, если вообще буду это делать, собирался в октябре, как и семьдесят восемь раз до этого.

Грачёв посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило, что он мне не поверил. Впрочем, очевидно, тут ему спорить было не с чем.

– Если понадобится помощь по артефактам, обращайся. И если захочешь что-нибудь продать из того, что через тебя проходит, дай знать. Возможно, куплю.

Рукопожатие было жёсткое, сухое, короткое. Ладонь у Грачёва была маленькой, но пальцы были сильными.

Когда мы вышли, Жаров сказал:

– Теперь вижу, что вам можно доверять, Петр. Свое право выкупа вы уже заработали. Но если вам интересно, буду держать в курсе расследования.

– Интересно, – кивнул я. – Начав, хотелось бы узнать, чем все закончится.

* * *

Два дня прошли в обычной работе. Лавка торговала: пришёл Нечаев за порошком для чистки серебра, заглянула женщина с вопросом про настольные часы (не артефакт, просто часы, Сема отправил её к часовщику на Мельничной). Илья помогал перекладывать витрину, уронил шкатулку (не разбил, но Ася посмотрела так, что он побледнел). Обычные дни, и в их обычности было что-то успокаивающее.

На второй день, ближе к вечеру, Жаров приехал в лавку с двумя коробками.

В первой лежали три артефакта Аркадия Львовича Перова: браслет с геометрическим орнаментом, кулон в форме капли и гребень для волос с мелкой насечкой. Работы зрелого мастера: чистые контуры, уверенная рука, классическая техника. Всё по учебнику, всё правильно. Вещи хорошие, добротные, без блеска, но и без даже малейших изъянов.

Во второй: три артефакта Дениса Куликова. Брошь с цветочным мотивом, подвеска на тонкой цепочке, браслет-цепочка. Работы попроще, контуры грубее, глубина неровная. На первый взгляд, уровнем ниже. Начинающий мастер, который ещё учится. По крайней мере, так должно было выглядеть.

Жаров также достал из портфеля одну из подделок (забрал из хранилища для сравнения) и положил отдельно.

– Начальство требует арестовать Перова, – сказал Жаров, ставя коробки на стол. – Улики указывают на него: доступ к коллекциям, навыки, мотив не установлен, но возможности достаточно. Лосев, наш капитан, поддерживает. Мне приказано действовать.

– Но вы сомневаетесь, – догадался я.

– Сомневаюсь. Перов работает сорок лет. Безупречная репутация. Ни одного нарекания, ни одного скандала. Человек, который строил карьеру четыре десятилетия, не станет рисковать всем ради схемы, которая рано или поздно раскроется. Не вяжется у меня. И, раз уж вы уже дважды утерли нос нашим спецам, я решил попросить вас еще об одной консультации.

– Я не против, – кивнул я.

– Только действуйте осторожно, – хмыкнул Жаров. – От результата вашей диагностики будет зависеть, кто отправится за решетку.

Глава 4

Я начал с Перова. Браслет: классическая гравировка, ровная глубина, характерные заусенцы на поворотах (именно те, которых не было на подделках). Перов работал резцом, традиционным, хорошо заточенным.

Контуры у него ложились уверенно, без колебаний: рука мастера, который повторял эти движения тысячи раз. Кулон: тот же инструмент, тот же почерк. Гребень: то же. Стабильный, узнаваемый стиль, отличный от подделок.

Перешёл к Куликову. Брошь: контуры проще, глубина гуляет, перемычки расставлены через равные промежутки (лениво, по стандарту). Работа выглядела если не ученической, все-таки Куликов уже был признанным мастером, то по крайней мере не особо качественной.

Но по мере изучения замечал отдельные участки, где рука мастера проявлялась ярче: на одном из поворотов несущего контура линия пошла чуть глубже и чуть точнее, чем везде, повороты были чище, чем ожидалось, стыки аккуратнее.

Это означало одно. Человек расслабился на долю секунды, перестал притворяться и сделал так, как умел на самом деле. Куликов мог больше, чем показывал и намеренно занижал уровень.

Подвеска подтвердила: тот же эффект. Официальные работы Куликова были средними. Но в деталях, в тех местах, где мастер переставал следить за собой, проступал настоящий уровень.

Высокий. Очень высокий. Скрывать талант на самом деле сложнее, чем его показывать: тело помнит, как делать правильно, и время от времени делает это само, без разрешения головы.

Положил подвеску. Взял подделку. Приложил рядом с работой Куликова. Инструмент, разумеется, был другим. Но была та же переменная глубина, те же микроперемычки, сгущающиеся в местах напряжения.

Почерк почти наверняка совпадал. В подделке Куликов не сдерживался: работал на пределе своих возможностей, и результат был впечатляющим.

– Подделки, – сказал я, снимая монокль, – сделал Куликов. Не Перов. Уверен процентов на восемьдесят. В официальных работах Куликов намеренно занижает качество: работает грубее, чем умеет. В подделках не сдерживается. Перов не имеет к этому отношения.

– А перенастройка кубиков? – спросил Жаров.

– Ни Перов, ни Куликов. Третий человек. Другая рука, другая школа. Подделки и перенастройка сделаны разными людьми. Тот, кто перенастраивал кубики, обладает навыками, которых нет ни у одного из них. Это не ремесленник. Это инженер. Он понимает, как работает система целиком, а не отдельные элементы.

Жаров достал блокнот. Записал. Перевернул страницу, записал ещё. Убрал. Сел напротив, сложил руки на столе. Несколько секунд молчал, выстраивая картину.

– Это сговор, – сказал он. – Куликов делает подделки. Второй обезвреживает защиту, производит саму подмену на месте. И, вероятно, еще кто-то организует подмену и сбыт: находит коллекции, определяет цели, координирует.

– Организатор, – повторил Жаров. – Скорее всего это Лазарь Блюм. Посредник. Он тоже был подозреваемым, но его не рассматривали всерьез, так как было непонятно, как он, не обладающий никаким профильным образованием, мог создавать такие подделки.

– Перова не арестовываем, я так понимаю? – спросил я у Жарова.

Жаров кивнул. Это было не вопросом. Он решил. Начальство и Лосев останутся недовольны, но Жаров имел теперь экспертное заключение, и этого хватало, чтобы обосновать отказ. При этом он сильно рисковал: если бы оказался неправ, пострадала бы как минимум карьера, а то и должность. Но он был прав, и знал это, и готов был отвечать.

Жаров собрал артефакты обратно в коробки. Аккуратно, каждый в свой мешочек. Подделку убрал отдельно. Поднялся, застегнул пиджак.

– Я не хочу тянуть. Прямо сейчас поеду и допрошу Куликова. Поедете со мной? – предложил он.

– Поеду.

Мастерская Куликова находилась в длинном кирпичном доме, разделённом на несколько помещений с отдельными входами. Вывеска над дверью гласила: «Д. Куликов. Артефакты. Ремонт и изготовление на заказ.» Буквы были свежие, краска ещё не успела выгореть.

Жаров остановился у двери, прислушался. Изнутри доносилось тихое гудение: кто-то работал.

– Как будете действовать? – спросил я.

– Жёстко, – сказал Жаров. – Он не должен успеть сообразить, что у нас на руках не так много. Вы молчите.

Я кивнул. Жаров толкнул дверь.

Мастерская была небольшой, чистой и аккуратной. Один верстак, один стеллаж с инструментами, лампа на гибкой ножке. На стене висели полки с готовыми изделиями.

За верстаком сидел молодой мужчина лет двадцати пяти, русоволосый, с тонкими пальцами и внимательными глазами. Он поднял голову, увидел Жарова с документом в руке и замер. Инструмент в его пальцах дрогнул.

– Денис Куликов? – спросил Жаров.

– Да. Что…

Жаров вошёл, не дожидаясь приглашения. Положил документ на верстак.

– Марк Жаров, МОЛОТ. Это Пётр Воронов, эксперт-консультант. Мы здесь по делу о подмене артефактов Маттиаса Хорна.

Куликов побледнел. Не сильно, но заметно: кровь отхлынула от щёк, и веснушки, которых раньше не было видно, проступили на переносице.

– Я не понимаю, о чём вы… – тихо начал он.

– Понимаете, – сказал Жаров. Открыл папку, которую принёс с собой, и положил перед Куликовым лист с моим заключением. – Экспертиза установила, что подделки работ Хорна, обнаруженные в трёх частных коллекциях Грозова, изготовлены вами. Почерк контуров идентичен вашим работам. Вы намеренно занижаете уровень в легальных заказах, чтобы скрыть свои реальные навыки. В подделках вы этого не делали.

Куликов смотрел на лист.

– Это… это ваш эксперт написал? Один человек? Это не доказательство. Это мнение.

– Подтверждённое вторым экспертом. Захар Осипович Грачёв. Знаете такого? Официального подтверждения экспертов МОЛОТа я еще жду, но мне уже сообщили, что оно совпадает с мнением наших независимых экспертов.

По тому, как дёрнулся кадык Куликова, было ясно: знает.

– У вас нет права… Вы не можете просто прийти и обвинять. У меня есть связи. Я буду жаловаться!

Голос у него дрожал, но подбородок был выставлен вперёд. Мальчишка, который привык, что угрозы работают на уровне рынка: там, где все друг друга знают и где репутация решает больше, чем закон. Здесь был не рынок.

Жаров не изменился в лице. Сел на единственный свободный табурет, положил папку на колени и заговорил тем ровным, негромким голосом, полным скрытой стали, который у военных людей означает, что шутки кончились.

– Денис, послушайте меня внимательно. Три коллекции ограблены – это ладно. Но теперь мертв коллекционер, Виктор Раевский. Это больше не дело о краже и фальсификации, это дело об убийстве. МОЛОТ ведёт расследование по статьям, которые предусматривают от десяти до двадцати лет. Если вы не будете сотрудничать, вас признают соучастником. А это вплоть до десяти лет. И если вы, Денис Витальевич, продолжите молчать, я сделаю, так, что вы получите все эти десять лет, причем колонию вам подберут самую строгую из возможных. Связи, на которые вы рассчитываете, в этой ситуации не помогут. Единственное, что вам поможет, это сотрудничество. Прямо сейчас.

Куликов открыл рот, закрыл. Посмотрел на дверь за моей спиной. Прикидывал расстояние, и я видел, как эта мысль прошла по его лицу и ушла: бежать было некуда, а Жаров его бы сто процентов схватил еще до того, как он поднялся со стула.

Снова открыл рот. Посмотрел на меня, стоявшего у двери. До этого момента я не произнёс ни слова.

– Всё уже кончено, Денис, – сказал я спокойно. – Можете не пытаться.

Контраст сработал. После давления Жарова мой негромкий голос прозвучал окончательным приговором. Куликов посидел ещё несколько секунд, глядя на свои руки на верстаке, на тонкие пальцы, которыми он делал вещи, за которые платили тысячами. На стеллаже слева стоял незаконченный браслет, зажатый в тисках: работа, к которой он уже не вернётся. Потом плечи опустились.

– Что вы хотите знать? – тихо спросил он.

Жаров достал блокнот. Достал из кармана небольшой цилиндрический предмет, щёлкнул рычажком и поставил рядом. Это было хорошо знакомое мне «Эхо» – артефакт-диктофон.

– Всё. С самого начала.

Куликов рассказывал сбивчиво, но связно. Подделки начались два месяца назад. За месяц до этого к нему обратился Блюм, посредник, торговец артефактами. Куликов знал его по рынку: Блюм покупал и продавал, имел связи, крутился среди коллекционеров.

Невысокий, полноватый, с мягкими манерами и цепким взглядом, по описанию Куликова. Из тех людей, которые умеют становиться незаметными и незаменимыми одновременно. Блюм выяснил о финансовых сложностях Куликова.

Тот был действительно талантливым мастером, но очень непоследовательным и, занимаясь простыми заказами, часто халтурил, считая такие вещи недостойными своего таланта. А в итоге на него несколько раз подавали в суд за неработающие или работающие неправильно артефакты, а один раз брошь его работы буквально взорвалась на голове у женщины, спалив ей прическу и оставив трещину в черепе.

В результате, несмотря на свою одаренность, Куликов был вынужден набрать кредитов, чтобы расплатиться с клиентами, и, фактически, работал в долг, от платежа до платежа. Блюм предложил работу: копировать изделия Маттиаса Хорна. Один к одному.

Куликов отказался (знал, что это незаконно). Блюм не настаивал, ушёл. А через месяц на Куликова снова подали в суд. И он уже сам нашел Блюма, потому что еще одного долга он бы не потянул.

Блюм предоставлял точные схемы оригиналов Хорна (откуда брал, не говорил), а также откуда-то достал мана-резец – крайне редкий и дорогой инструмент, причем, по его словам, это был тот самый резец, который использовал сам Хорн.

Работы Хорна были верхом изящества и, работая над ними, Куликов показывал все, на что реально был способен, полностью погружаясь в невероятные творения. Всего он сделал пятнадцать штук.

Блюм забирал, платил наличными. Когда заказов не было, забирал также и резец. Куда уходили копии, Куликов не спрашивал.

– Как производилась подмена? – спросил Жаров.

– Не знаю. Я не подменял. Я только делал копии. Блюм говорил, что у него есть человек, специалист по защите. Кто-то, кто умеет обходить охранные системы. Я его никогда не видел. Не знаю имени. Блюм говорил о нём мало и неохотно. Один раз обмолвился, что этот человек «с другим опытом», не городской. Больше ничего.

Специалист по защите?

– А убийство? Раевский? – продолжал Жаров.

Куликов поднял голову. В его глазах был страх, настоящий. Не тот, с которым он встретил Жарова, а другой, глубже: страх человека, который понял, что влез в историю, из которой нет хорошего выхода.

– Я не знал. Клянусь. Блюм мне не говорил. Я узнал из газеты, как и все. Когда прочитал фамилию, у меня руки тряслись три дня. Я был в курсе, что Раевский коллекционировал Хорна, и сразу понял, что последний самый крупный заказ на восемь копий Блюм сделал мне именно для коллекции Раевского… – Куликов запнулся. – Я делал копии. Только копии. Больше ничего. Клянусь!

Жаров молча смотрел на него. Десять секунд, пятнадцать. Куликов не отвёл взгляда, хотя руки на верстаке мелко тряслись. Страх был настоящий. Либо Куликов не врал, либо он был великолепным актёром, а великолепные актёры не бледнеют при виде документа МОЛОТа и не трясутся при упоминании убитого.

– Хорошо, – сказал Жаров и записал что-то в блокнот.

* * *

На улице, пока Куликов оставался внутри под присмотром вызванного сотрудника МОЛОТа, мы стояли у стены дома и разговаривали.

– Специалист по защите, – сказал я. – Тот, кто перенастраивал кубики. Эта формулировка помогла мне вспомнить. Стиль работы с контурами: я его видел раньше. В старых военных чертежах.

Жаров повернулся.

– Военных?

– Старых, – ответил я ему в тон. – Стиль перенастройки кубиков совпадает с почерком инженеров, работавших над этими чертежами. Не точная копия, но та же школа. Военная артефакторика.

Жаров стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.

– Кирилл Рогов.

– Кто?

Жаров мне не ответил сразу. Достал из кармана пачку папирос, посмотрел на неё, убрал обратно. Привычка курильщика, который бросил, но ещё не забыл.

– Мой бывший сослуживец. Мы служили в одном подразделении, Четвёртая отдельная рота. Рогов был артефактором: обслуживал технику, ремонтировал, настраивал защитные системы в полевых условиях. Талантливый. Очень. Честно, даже сложно сказать, насколько. Командование его ценило. Он мог починить то, что, по мнению остальных, было безнадёжно сломано.

Жаров помолчал. Лицо было ровным, но голос чуть изменился: стал суше.

– После службы он устроился на оборонный завод. Проработал два года. Потом его взяли за хищение: выносил с производства готовые артефакты и компоненты. Не для продажи, как выяснилось на суде, а для собственных экспериментов. Его это не спасло. Получил восемь лет. Пять месяцев назад сбежал из этапа.

– И с тех пор о нём ничего не известно? – спросил я.

– Ничего. Ориентировки разосланы, но Рогов всю жизнь работал с маскировочными системами. Знает, как стать невидимым для стандартных средств поиска. Если Блюм его нашёл и нанял, значит, у Блюма серьёзные связи в определённых кругах. Ну, либо Рогов нашел Блюма, я бы и такому не удивился.

Схема выстраивалась: Куликов делал подделки, Блюм организовывал, Рогов, с его военными навыками и опытом работы с защитными системами, обезвреживал охрану и производил подмену на месте.

«Специалист по защите» с «другим опытом». Военная служба, оборонный завод, тюрьма, побег. Биография, которая готовила его именно к такой работе.

– Убийство Раевского, – сказал Жаров. – Блюм мог приказать. Раевский обнаружил подмену, начал копать, стал опасен.

– Возможно. А возможно, проще: Раевский застал Рогова в хранилище. Пришёл вечером, как обычно, а там кто-то. Рогов, думаю, не побрезгует убийством, с таким прошлым.

– Обе версии рабочие, – согласился Жаров. – Установим при допросе. Рогова ещё нужно поймать.

Он посмотрел на дверь мастерской Куликова. За стеклом виднелся силуэт сотрудника МОЛОТа, стоявшего у верстака.

– Хочу предложить план, если вы будете не против, – сказал Жаров. – Куликова не арестовываем. Пока. Он остаётся под наблюдением. Он связывается с Блюмом и сообщает, что узнал от своих знакомых: оригинальный артефакт Хорна будет временно храниться у вас в лавке. Перевалочный пункт для другого коллекционера. Без огласки. Я успел познакомиться с парой человек, у кого в коллекциях есть Хорн, можно будет попросить кого-нибудь из них пустить слух, что они продают Хорна после смерти Раевского от греха подальше.

– Думаете, Блюм клюнет?

– Сейчас есть два варианта. Либо они с Роговым после убийства решили залечь на дно, и тогда мы Рогова не найдем еще год минимум, что бы ни делали, либо они попытаются выдоить из этой аферы максимум, пока МОЛОТ еще не сел им на хвост. И тогда клюнет почти наверняка. Надо будет сказать капитану, чтобы Перова все-таки арестовали, чтобы Блюм выдохнул и расслабился.

– Значит, выманиваем Рогова?

– Да. Если Блюм придет к нему с чертежами, чтобы тот сделал подделку – скорее всего можно будет ожидать появления Рогова. Он придёт в вашу лавку. Мы его возьмём.

– Группа захвата в моей лавке?