Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

За Графом, на полшага сзади, встал его сын Николай. Оба в парадном, оба при галстуках, и по этому было понятно, что визит не случайный. В последний раз я видел графа в расстёгнутом воротнике и с засученными рукавами, когда мы допрашивали Чернова. Сегодня на нём был тёмный костюм с жилетом и часы в кармане. Выбрит чисто. Приехал не со стройки и не с конюшни.

[Милый, осторожнее. Граф не в деловом настроении. Вон как челюсть сжал.]

Николай прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Лицо закрытое. Не враждебное, но и не дружелюбное. Взгляд скользнул по полкам, задержался на Лизе в раме, вернулся ко мне. Он знал, зачем отец его сюда привёз, и, судя по сжатым губам, не был в восторге.

Граф прошёл внутрь. Три шага до прилавка. Остановился. Не сел на клиентский стул, хотя я молча указал на него взглядом. Стоять было принципиально: сесть означало разговор, а он пришёл не разговаривать.

– Пётр, – начал он.

– Дмитрий Андреевич. Здравствуйте. Николай, добрый день.

Николай кивнул от двери.

Пауза. Граф посмотрел на артефактный компас, который я ещё держал в руке, потом на меня. Собирался с мыслями, хотя наверняка репетировал по дороге.

– Мне стало известно, что моя дочь приходила к вам, – сказал он. – Сюда, в лавку.

Я положил компас на прилавок. Аккуратно, стрелкой от себя.

– Да, – не было смысла отрицать.

– Варвара мне рассказала. После того, как я спросил.

Уточнять, что именно значило «спросил» в устах человека, который на допросе Чернова перешёл на крик за полторы секунды, не стал.

– Пётр Алексеевич, – граф чуть повысил голос. Не крик, даже не резкость, скорее командный тон, который, вероятно, работал на подчинённых и на Чернове. – Я ценю то, что вы для меня сделали. Не забыл и не забуду. Но Варвара вам не ровня.

[Какая самоуверенность. Пришёл в мои стены и командует моим хозяином.]

Он произнёс это так, словно озвучивал факт. Земля круглая, вода мокрая, моя дочь вам не ровня.

– Она дочь графа. Вы, при всём уважении к вашей работе и вашим способностям, владелец лавки. У людей и без того достаточно поводов для разговоров. Я прошу вас прекратить общение с ней.

Странное дело. Злости не было. Обиды тоже. Граф говорил ровно то, что я ожидал услышать с того момента, как увидел его в дверях. Может быть, даже раньше, с того дня, когда впервые пришёл к Ростовцевым и увидел, как он смотрит на меня рядом с Варей. Тогда он сжал челюсть и промолчал. Сейчас перестал молчать.

Меня занимало другое. Графу было под пятьдесят. Характер прямой, властный, привыкший командовать. При этом Варе двадцать и она не замужем. Николаю двадцать пять и он не женат.

Человек, который только что без колебаний потребовал от меня прекратить общение с его дочерью, почему-то за все эти годы не устроил судьбу собственных детей. При том что явно мог бы.

С его характером и титулом нашёл бы и жениха Варе, и невесту Николаю за неделю. Но не стал. Почему?

– Я понимаю, что это может показаться несправедливым, – продолжил граф. Голос стал чуть мягче, на полтона. – Вы мне помогли, и я это помню. Но одно дело деловые отношения, и совсем другое, когда…

– Отец, – сказал Николай от двери.

Граф обернулся.

– Что? – спросил он.

– Может, хватит? – нахмурился сын графа.

– Николай, я разговариваю.

– Я вижу. – Николай не двинулся с места, но голос у него стал жёстче. – Скольких твоих «отличных вариантов» Варя отвергла? Может хватит? Отстань от сестры, раз ты не можешь ее заставить!

[А мальчик с характером. Не боится отца.]

Граф побелел в скулах.

– Это не твоё дело. И вообще, кто бы говорил! Здоровый мужик, тридцатник не за горами, а все то же! Роду нужен наследник! Что, если с тобой что-то случится? Мне ждать, пока Леша подрастет? А если я не доживу? На кого мне дела оставлять? На баб⁈

Николай едва ли не почернел, но на этот раз ничего не сказал. Не потому что испугался отца, а потому что, похоже, все, что он мог сказать, уже было сказано и, в отличие от отца, для него это было причиной для молчания.

Тишина. Граф стоял неподвижно, и я видел, как у него на виске проступила жилка. Николай смотрел на отца прямо, буравя его взглядом. Двое упрямых людей, между которыми пролегал один и тот же спор, затёртый уже до дыр.

– Подожди на улице, – сказал граф тихо.

Николай посмотрел на отца. Потом на меня. Секунду казалось, что он скажет что-то ещё, но передумал. Оттолкнулся от косяка и вышел. Колокольчик звякнул.

Мы остались вдвоём.

Граф помолчал. Провёл ладонью по лицу, коротким жестом, сверху вниз. Повернулся обратно ко мне.

– Я жду вашего ответа, Пётр Алексеевич.

Я посмотрел на него. Усталое лицо, жёсткие складки у рта, коротко стриженные седеющие волосы. Человек, который тащил на себе разваливающееся поместье, нищающий бизнес, шантаж Виктора и двоих взрослых детей, ни одного из которых не мог заставить делать то, что считал правильным.

Было ли мне его жаль? Ни капли.

– Дмитрий Андреевич, я вас услышал, – сказал я.

Граф ждал.

Молчал.

– И? – спросил он.

– И всё. Я вас услышал.

Ему этого было мало. Он хотел обещания, чтобы я сказал «конечно, Дмитрий Андреевич, больше не повторится». Я видел это по его глазам, по тому, как он чуть подался вперёд. Но я не собирался врать, а правду он не хотел слышать.

– Вы понимаете, что я не шучу? – спросил он, и голос стал глуше.

– Понимаю. Я вас услышал, Дмитрий Андреевич.

Третий раз. Одна и та же фраза. Граф наконец понял, что ничего другого не будет. Лицо у него стало почти каменным. Кивнул он коротко, почти механически. Развернулся. Дошёл до двери. На пороге остановился, но не обернулся.

Ушёл.

За окном мелькнули две спины: тёмная графская и широкая николаевская. Повернули направо, к набережной, где, видимо, ждал экипаж.

Тишина. Тёплое гудение стен, которое я за месяцы уже перестал замечать, вернулось на край слуха. Лиза на стене перевела взгляд с двери на меня.

[Неприятный разговор, милый.]

– Ожидаемый.

[Он переживает за дочь. Это я понимаю. Но манера у него отвратительная. Пришёл, наговорил гадостей и ушёл, а ты даже голоса не повысил.]

– Потому что повышать голос было бы глупо.

Я взял со стола компас и повертел в пальцах. Двойная стрелка дрожала, не определившись с направлением.

[Ты расстроился?]

– Нет. Думаю.

[О чём?]

– О том, почему человек, который командует всеми вокруг, за двадцать лет не нашёл дочери мужа.

Лавка помолчала.

[Может, не хотел.]

– Сама-то веришь?

[Не особо.]

– Угу.

На лестнице послышались шаги. Ася спустилась, ничего не спросила. Молча поставила передо мной чашку чая, который, судя по запаху, был заварен пять минут назад. Значит, поставила чайник, пока наверху слушала разговор.

[Я ей пересказала. Извини.]

– Ничего.

Кивнул Асе. Она кивнула в ответ и ушла обратно.

Убрал компас на полку к остальным, взял следующий амулет.

* * *

Спустя еще несколько дней лавку посетил еще один неожиданный гость. На этот раз приятный, к счастью. Представился Фомой Кузьмичом, управляющим делами маркиза Боброва в Грозове. Пришёл без предупреждения, в середине рабочего дня, и от этого визит выглядел не официальным, а доверительным: так приходят люди, которые хотят поговорить, а не отчитаться.

– Маркиз просил передать благодарность, – сказал Фома Кузьмич, усаживаясь на клиентский стул. – За содействие в возврате артефактов. Подробности мне неизвестны и знать их мне не положено, но маркиз доволен. Весьма.

– Рад слышать, – ответил я.

– Маркиз также просил узнать, чем он может быть вам полезен.

Вопрос был задан мягко, но за ним стояло конкретное намерение: Бобров хотел выстроить отношения. Возврат артефактов на семь миллионов оставлял долг, который маркиз предпочитал закрыть не деньгами, а услугой. Услуга привязывает крепче.

Подумал. Я успел изучить маркиза Боброва, и его главным источником дохода был как раз импорт и экспорт артефактов. Так что у лавки было два канала поставок: аукционы (нерегулярные, дорогие) и случайные покупки (непредсказуемые). Ни тот ни другой не давал стабильности. Белоречье, поместье Боброва, было одним из крупнейших хранилищ артефактов в регионе. Прямой канал оттуда изменил бы всё.

– Возможны ли регулярные поставки артефактов из Белоречья? – спросил я. – Не разовые, а постоянные. Раз в месяц, раз в два месяца. Вещи для перепродажи, средний и высокий сегмент.

Фома Кузьмич кивнул. Достал из портфеля блокнот, записал.

– Вполне возможно. Собственно, примерно на это и был расчет и я рад, что вы сами это предложили. У меня уже даже приготовлено предложение, – он порылся в портфеле, достал папку, открыл. – Маркиз готов предоставлять вам артефакты по закупочным ценам, плюс вы оплачиваете доставку в Грозов. Также в качестве жеста доброй воли вам будет предоставляться скидка. При закупках до трехсот тысяч – десять процентов, до полумиллиона – семь, до миллиона – пять, до двух миллионов – два. Вас такое устроит?

[Постоянные поставки! Милый, это же замечательно!]

Десять процентов скидки, причем не от рыночной цены, а от закупочной. Очень щедрое предложение.

– Вполне устроит, – кивнул я. – Благодарю маркиза за оперативность и щедрость. Но есть ещё одна просьба.

– Да?

– Я бы хотел заказать крупную закупку. Около трёхсот тысяч. Оплата сразу, наличными. Но оформить хотел бы как дарственную от маркиза.

Фома Кузьмич поднял взгляд от блокнота. Посмотрел на меня. Не удивился (управляющий маркиза точно видел и не такое), но взгляд стал чуть внимательнее.

– Дарственную? – уточнил он.

– Именно. Маркиз, лучше через партнеров, чтобы его имя не упоминалось, дарит лавке партию артефактов.

Пауза. Фома Кузьмич провёл пальцем по краю блокнота.

– Передам маркизу. Полагаю, возражений не будет. Когда ожидать оплату? – спросил он.

– Как только будет составлен список. Бюджет, как я и сказал, триста тысяч. Мне не нужны какие-то крайне дорогостоящие артефакты, лучше будет множество относительно более дешевых. Надо пополнять полки.

Фома Кузьмич кивнул, убрал блокнот, допил чай (который Сема принёс без спроса, как обычно) и ушёл, пообещав прислать каталог в течение двух дней.

Триста пятьдесят тысяч от операции с Савельевым. Деньги, полученные через подделки и блеф. Часть я потратил на отправку посылки с Семой в Новоград, часть уже успел аккуратно вписать в систему закупок и продаж. Но оставалось еще немало, и теперь они превратятся в артефакты, оформленные как подарок маркиза, и осядут на полках лавки, чистые и легальные. Не самая красивая схема, но работающая.

К Тимофею я пошёл в тот же день, после обеда. Давно хотел, и появление Фомы Кузьмича напомнило мне об этом вынужденном должнике Виктора, к тому же теперь у меня был способ ему помочь.

Мастерская Штерна, в которой Тимофей работал и жил, встретила меня, как и в прошлый раз, маленькая, тесная, с низким потолком и единственным окном, выходящим в глухую стену соседнего дома. На верстаке лежали заготовки, в углу стоял горн, на полках были расставлены инструменты, многие из которых были старше самого Тимофея: наследие учителя.

Тимофей открыл дверь, увидел меня и несколько секунд молча стоял в проёме. Худое лицо, тёмные круги под глазами, руки в мозолях. Он выглядел старше своих лет и очень сильно уставшим.

– Пётр Алексеевич?

– Можно войти? – спросил я.

Он пустил, я вошёл. Сел на табурет у верстака. Тимофей остался стоять, привалившись к стене. Ждал чего-то.

На верстаке перед ним лежала незаконченная работа: серебряная заколка, наполовину проложенная контурами. Тонкая, изящная. Даже незаконченная, она стоила бы тысяч пять, если не больше.

– У меня есть предложение, – начал я. – Вы делаете артефакты. Не мастерские, как ваш учитель, но очень качественные. – Кивнул на заколку. – Вашу мастерскую знают клиенты. Проблема в том, что тридцать процентов выручки уходит Морозову.

Тимофей чуть опустил голову. Не спорил. На полке за его спиной стояла старая светопись в деревянной рамке: пожилой мужчина с густыми бровями и добрыми глазами. Штерн. Учитель, который оставил Тимофею мастерскую, инструменты и долг перед Виктором Морозовым.

– Предлагаю: вы делаете артефакты, я покупаю у вас по справедливой цене и продаю через лавку. Без посредников. Тридцать процентов Морозову с этих продаж не идут, потому что покупать их у вас я буду неофициально. Вы получаете дополнительный доход, я получаю товар.

Тимофей поднял голову. В его глазах что-то изменилось: не надежда (он был слишком осторожен для этого), но расчёт. Прикидывал. Губы шевельнулись, беззвучно: считал.

– Какие именно артефакты? – уточнил он.

– Любые, которые вы умеете делать и которые можно продать. Бытовые, декоративные, защитные. Начнём с того, что у вас есть в запасе, а дальше будем договариваться по заказам.

– Цена?

– Обсудим по каждому предмету. Не обижу, на этот счет можете не переживать.

– А если Морозов узнает? – а вот насчет Виктора он беспокоился.

Вопрос, которого ждал. Тимофей жил в тени Виктора, и каждый шаг в сторону был риском.

Я пожал плечами.

– Понимаю этот риск и, к сожалению, не могу ничего с этим сделать. Единственное, что могу пообещать – мы постараемся делать все максимально аккуратно. За заказами буду посылать к вам парня, который работает у меня в лавке, забирать можно будет ночью или еще что-нибудь придумаем. И, прошу прощения за прямоту, но после прошлой встречи у меня сложилось впечатление, что вам самому глубоко наплевать на то, узнает ли Виктор.

Тимофей хмыкнул. Покосился на светопись Штерна. Потом кивнул, коротко, без лишних слов.

Мы пожали руки. С учетом того, что я буду закупать артефакты у Боброва оптовыми заказами, примешать к ним несколько предметов от Тимофея будет несложно. А больше чем несколько он все равно не сможет производить, так как у него еще были свои заказы.

Тридцать процентов, которые Тимофей платил Виктору за мастерскую, были не просто арендой. Они были поводком. Виктор владел мастерской Штерна, и через неё владел Тимофеем. Партнёрство с лавкой этот поводок не снимало, но давало слабину.

* * *

Поставка в рамках дарственной прибыла через неделю.

Фома Кузьмич привёз каталог, мы согласовали список за вечер, и вскоре к дверям лавки подъехала телега с двадцатью шестью деревянными ящиками, обитыми железными полосами.

Внутри было больше полутора сотен наименований артефактов, от мелких бытовых (самозатачивающийся нож, компас-указатель, зеркальце с подсветкой) до серьёзных вещей (охранный периметр для дома, диагностический браслет, пара боевых перчаток среднего класса). Общая стоимость по каталогу: триста две тысячи, но по документам это был подарок от анонимного спонсора.

[Ох, милый. Сколько! Сколько всего!]

Разгружали мы вчетвером: Сема таскал ящики сразу по два, от чего Илья каждый раз округлял глаза, а сам Илья подавал из них предметы, Ася проверяла каждый предмет по списку, вычёркивая карандашом, я контролировал и расставлял по полкам.

Работа заняла всю вторую половину дня. Каждый артефакт нужно было осмотреть, проверить целостность контуров и определить на правильное место.Но вчетвером было куда быстрее, чем в начале, когда мы работали только вдвоем с Асей и уже к закату всё было разложено по полкам и витринам.

Лавка ощутимо наполнилась: энергия артефактов, собранных вместе в одном месте, создавала ощутимый фон, тёплый и плотный. Воздух в торговом зале стал гуще, и если закрыть глаза, казалось, что стоишь в комнате, где только что потушили десяток свечей: ощущалось это как остаток тепла, невидимого, но осязаемого.

И такой объем энергии, разумеется, повлек за собой закономерное предложение.

[Милый! Пришла пора расширяться!]

Правда, ни на что полезное вроде мастерской или увеличения библиотеки мы пока что не накопили. Но вместо этого Лавка предложила полную перестройку второго этажа. Спальни просторнее, кухня больше, потолки выше.

Это предложение было принято единогласно, особенно насчет расширения кухни. Вчетвером разместиться за маленьким столиком было совершенно невозможно, и кому-то, обычно Семе, чаще всего приходилось есть стоя.

[Три дня наверх будет нельзя заходить.]

Три дня без второго этажа. Спальни, кухня, кабинет, всё наверху, всё недоступно. Ну, это нас не особо пугало.

[Не волнуйся, милый. Будет красиво. Обещаю.]

– Я знаю. Увидимся, Лад.

Мы просто сняли три комнаты в гостинице на соседней улице. Недорогой, чистой, с завтраком. Хозяйка, крупная женщина с громким голосом, узнала Сему (он покупал у неё яйца для лавки) и дала скидку.

Утром мы приходили в лавку, работали в торговом зале, вечером уходили. Три дня жизни на два дома. Странное ощущение: спать в чужой кровати, зная, что твой дом в полукилометре отсюда перестраивает сам себя.

Со второго этажа доносились звуки: не стук и не скрежет, а что-то промежуточное, глухое и ритмичное. Стены двигались. Появлялись новые детали, новая мебель.

На четвёртое утро Лавка проснулась.

Я почувствовал это ещё в гостинице, через связь: мягкий толчок, довольный, сытый. Оделся, разбудил Сему, Ася уже не спала. Мы собрались и поспешили обратно.

Поднялся по лестнице первым. Третья ступенька, кстати, больше не скрипела. Наверху было светло: потолки стали выше где-то сантиметров на тридцать, и свет из окон (которые тоже стали шире) заливал коридор. На стенах появились обои: светлые, с едва заметным рисунком. На полу образовалась ковровая дорожка, такой же Г-образной формы как сам коридор.

Спальни стали просторнее, кровати – шире, на окнах появились занавески, на полах по бокам кровати, чтобы спускать ноги в теплое – мягкие ковры.

У Аси в комнате появился маленький столик под окном, которого она не просила, но о котором, как девушка, не могла не думать и большой платяной шкаф для одежды, которой Ася постепенно обрастала.

У Семы кровать стала заметно длиннее и шире обычной, и это, учитывая его габариты, было разумно.

У меня, видимо, как у хозяина, изменений было больше всего. Сама спальня, во-первых, стала заметно больше, в углу появилась гладильная доска для брюк, ниша с полками для книг, прикроватная тумбочка, рабочий стол для каких-то небольших записей, стал больше шкаф.

Кухня тоже стала в два раза больше, с дополнительной столешницей, увеличившимся холодильным шкафом и раковиной, двумя шкафами и полками, о которых Ася мечтала вслух ещё месяц назад. Лавка слушала. Всегда нас слушала.

Кабинет тоже вырос, обзавелся множеством полок разной высоты и ширины, стол превратился в почти полноценный рабочий, за которым теперь будет куда удобнее работать над артефактами.

В саду, прямо посередине, появилась небольшая беседка без крыши, но со столом в центре, чтобы можно было пить чай не просто на траве.

[Ну? Нравится? Полки видели? А кухню? А окна? Ася! Посмотри полки!]

Ася стояла в дверях кухни и молчала. Провела рукой по новой столешнице. Открыла шкаф: пустой, ждал. Потом сказала:

– Полки.

Одно слово, но в нём было столько, сколько Ася редко позволяла себе вкладывать в слова.

[Заметила! Милый, она заметила!]

Сема заглянул в свою комнату, вышел и молча обнял ближайшую стену. Прижался щекой к обоям и простоял так секунды три.

[Ой…]

Лавка, кажется, была очень довольна.

* * *

Девушка пришла ближе к вечеру, в четверг.

Лет тридцати, невысокая, тёмное платье с закрытым воротом. Волосы убраны гладко, без украшений. Лицо спокойное, собранное, и только тени под глазами выдавали, что спала она в последние недели мало и плохо. В руках держала свёрток из мягкой ткани, прижимая к себе обеими ладонями.

– Здравствуйте. Мне вас рекомендовали. Сказали, вы разбираетесь в необычных вещах, – тихо начала она.

– Здравствуйте. Проходите, садитесь.

Она проигнорировала стул, подошла, положила свёрток на прилавок, но руки не убрала. Пальцы лежали на ткани, чуть вдавливая. Не нервозность, скорее привычка: этот свёрток она, похоже, носила с собой давно.

– Марина Сорокина. У меня тут зеркало мужа. Бритвенное. Он им пользовался каждое утро. Фёдор погиб четыре месяца назад, упал с лесов на стройке.

Она произнесла это ровно, без дрожи. Слова давно перестали причинять боль при произнесении.

– С тех пор каждое утро, примерно в то же время, когда Фёдор обычно брился, в зеркале на секунду появляется его лицо в момент, ну, понимаете, когда он бреется. Его лицо. Вместо моего…

Глава 7

– Оно появляется каждое утро? – спросил я у Марины.

– Каждое. Без исключений. Я пробовала не смотреть, уходить из комнаты. Возвращаюсь, и понимаю, что пропустила. Он появляется, есть я рядом или нет.

Она развернула ткань. Бритвенное зеркало в деревянной раме, небольшое, на складной подставке. Дерево потемнело от времени, петли были потёрты, одна чуть погнута. Вещь старая, пользовались ей долго. На обратной стороне рамы, в углу, кто-то когда-то нацарапал букву «Ф».

– Я не знаю, настоящее ли оно. Но если да, я хочу, чтобы вы сделали это постоянным, – сказала она.

Я взял зеркало, повернул к свету. Обычное стекло с амальгамой, ничего особенного на первый взгляд, даже маной не фонило. Надел монокль.

Контуры проступили сразу. Слабый, едва заметный магический отпечаток на внутренней стороне стекла. Не контур в привычном смысле, не структура, скорее след: тысячи касаний, тысячи утренних взглядов, и в каждом из них крохотная капля маны, которую Фёдор Сорокин отдавал зеркалу, не подозревая об этом.

Отпечаток был плотнее в центре, там, где отражалось лицо, и постепенно истончался к краям. По самому контуру уже шла рябь, почти незаметная. Распад. Энергия уходила.

[Муж был магом. Очень слабым, на уровне фона. Таких не регистрируют, потому что определить можно только при целенаправленном обследовании. Он, скорее всего, и не знал. Отпечаток уже распадается, милый. Месяц, от силы два, и больше его отражение в зеркале появляться не будет.]

Я снял монокль.

– Марина Дмитриевна, ваш муж обладал магическим потенциалом. Минимальным, незаметным без специальных приборов. Он, скорее всего, сам об этом не догадывался. Но за годы использования зеркало впитало его энергию. То, что вы видите по утрам, это остаточный магический отпечаток.

Она моргнула.

– Фёдор? Маг? – ей было сложно поверить.

– В самом слабом смысле этого слова. Такое бывает чаще, чем думают. У большинства людей потенциал настолько мал, что никак не проявляется. Но предметы, которыми пользуются каждый день, годами, иногда накапливают достаточно.

Марина посмотрела на зеркало. Потрогала раму кончиками пальцев. Задержалась на нацарапанной букве.

– Он вечно что-нибудь царапал, – сказала она тихо. – На дереве, на стенах. Когда задумывался.

Я промолчал. Дал ей секунду.

– Можете сделать, чтобы это не исчезало? – снова спросила она.

– Сделать постоянным, к сожалению, нет. Отпечаток угасает. Через месяц, может два, энергии не останется, и лицо перестанет появляться. Удержать этот процесс невозможно, слишком слабый источник.

Пальцы на раме замерли.

– Но, – продолжил я, – есть другой путь. У вас сохранилась светопись мужа?

– Да. Дома.

– Зеркало помнит его лицо. Если мы дадим ему образец, на который можно опереться, внешний, не зависящий от угасающего отпечатка, контур замкнётся. Зеркало будет показывать Фёдора при активации. Не фантом, не призрак, просто изображение. Сохранённая память.

– При активации?

– Организуем способ активации. Появится и будет держаться несколько секунд. Сколько захотите, столько раз он и будет появляться.

Марина молчала. Смотрела на зеркало. Потом подняла глаза.

– Это будет он? Или просто картинка?

Вопрос был правильный. И тяжёлый.

– Картинка, – сказал я. – Честная, точная, но картинка. Не он.

Она кивнула. Встала.

– Я принесу светопись. Я недалеко живу, минут двадцать, и вернусь..

– Мы подождём.

Она ушла, оставив зеркало на прилавке. Колокольчик за ней звякнул тихо.

[Бедная женщина. Она его очень любила.]

Пока Марина ходила за светописью, я поднялся на второй этаж. Илья сидел в кабинете за столом, книга была раскрыта на главе о привязках. Увидев меня, он выпрямился.

– У нас клиент, – сказал я. – Несложная работа. Замыкание контура на зеркальце с привязкой к внешнему изображению. Хочу, чтобы ты сделал.

Илья закрыл книгу. Глаза загорелись.

– Весь контур? – спросил он.

– Весь контур. Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так, подстрахую. Но вести операцию будешь ты.

Он кивнул. Быстро, стараясь не выдать, насколько рад. Получилось не очень: уголки губ дёрнулись вверх, и он отвернулся к шкафу с инструментами, чтобы это скрыть.

– Что за зеркало? – спросил он, доставая футляр с манощупами.

– Бритвенное. Муж клиентки пользовался им каждый день. Оставил магический отпечаток, сам того не зная, – объяснил я.

Илья перестал перебирать инструменты. Помолчал.

– Понял, – сказал он, уже без улыбки.

Мы спустились вниз, и я объяснил ему суть подробнее. Илья слушал внимательно, не перебивая.

Марина вернулась через полчаса. Достала из картонного конверта светопись, положила на прилавок рядом с зеркалом.

Мужчина на снимке был моложе, чем я ожидал. Лет тридцати, широкоскулый, с короткой бородкой. Смотрел чуть мимо объектива, улыбался одним уголком рта. Рабочая рубашка с закатанными рукавами. За ним угадывалась стройка: леса, кирпичная кладка.

– Мы поработаем в кабинете, – сказал я. – Это займёт некоторое время.

Она кивнула и осталась в торговом зале. Ася, спустившаяся к этому моменту, молча поставила перед ней чашку чая. Марина обхватила чашку обеими руками, хотя в зале было тепло.

Наверху Илья разложил инструменты на столе. Зеркало легло на мягкую подкладку, светопись рядом, лицом вверх. Монокль я передал Илье.

– Надевай. Найди отпечаток на стекле. Он слабый, но увидишь.

Илья надел монокль, наклонился над зеркалом. Несколько секунд всматривался.

– Вижу. Тонкий слой, почти прозрачный. Структура неравномерная. По краям рябь, – сказал он.

– Хорошо. Рябь означает распад. Работай с центром, где плотность ещё достаточная. Теперь посмотри на светопись. Видишь разницу в плотности маны между лицом и фоном?

– Да. Лицо чуть ярче. Борода и скулы, самые яркие участки.

– Это твои точка привязки. Клади светопись на зеркало. Тебе нужно замкнуть контур зеркала на эту область светописи. Манощупом, аккуратно. Контур полукруглый, от левого нижнего угла рамы через центр стекла к правому нижнему. Один проход. Не торопись.

Илья взял манощуп. Пальцы чуть подрагивали. Он это заметил, остановился, выдохнул. Положил манощуп обратно на стол, сжал и разжал кулак дважды. Снова взял. Пальцы успокоились. Начал.

Наблюдать за ним было занятно. Движения медленные, осторожные, с той чрезмерной аккуратностью, которая выдаёт новичка, ещё не нашедшего свой рабочий ритм. Но рука шла ровно, без рывков, и контур явно ложился чисто.

Кончик щупа оставлял за собой тонкую полоску, невидимую мне без монокля, но я чувствовал, как мана перетекает из отпечатка на зеркале к привязке на светописи. Мост между двумя предметами, которые до этого момента не были связаны ничем, кроме одного человека.

[Ровно идёт, милый. Чисто.]

На середине дуги Илья замедлился.

[Угол ушёл на пару градусов вправо. Поправь его.]

Я положил свою руку поверх его ладони. Мягко, без давления. Скорректировал угол. Илья почувствовал и перехватил, не останавливая движения, продолжил. Довёл дугу до правого нижнего угла. Замкнул.

Контур вспыхнул на мгновение и погас. Зеркало впитало.

Илья снял монокль. Посмотрел на меня.

– Хорошо. Теперь давай создадим активатор. Бери Перо.

Когда прокладывание новых контуров было закончено, Илья, чтобы проверить работу, провёл пальцем по раме зеркала, снизу вверх. Стекло мигнуло, и на поверхности проступило лицо Фёдора Сорокина.

Не резкое, не фотографическое. Мягкое, чуть размытое по краям. Живое в том смысле, в каком бывают живыми вещи, к которым прикасались с любовью и привычкой. Секунда. Две. Три. Лицо держалось. Потом медленно растворилось.

– Получилось, – сказал Илья тихо.

– Получилось, – подтвердил я.

* * *

Внизу Марина ждала меня. Чашка чая была пуста, стояла ровно посередине блюдца. Ася сидела за прилавком с книгой, но не читала.

Я протянул зеркало.

– Проведите пальцем по раме. Снизу вверх, – объяснил я.

Марина взяла зеркало обеими руками. Провела пальцем. Увидела.

Несколько секунд она сидела неподвижно. Лицо не изменилось. Не дрогнуло, не смягчилось. Просто смотрела.

[Она плачет внутри, милый. Я чувствую.]

Потом убрала зеркало обратно в ткань, аккуратно, не торопясь. Завернула. Прижала к себе так же, как принесла.

– Спасибо, – сказала она. – Сколько с меня?

– Сто рублей.

Она недоуменно подняла бровь, но молча достала деньги, положила на прилавок. Забрала светопись.

– Это мой помощник сделал, – сказал я. – Илья.

Илья уже стоял у лестницы. Марина посмотрела на него, кивнула.

– Спасибо, Илья. У тебя хорошие руки.

Он покраснел и кивнул в ответ. Марина вышла.

Ася посмотрела вслед, потом на меня. Ничего не сказала. Вернулась к книге.

[Сто рублей за такую работу? Ты совсем уж занижаешь. Но сегодня это правильно.]

* * *

В кабинете Илья собирал инструменты. Руки двигались быстрее, чем нужно, и он дважды уронил манощуп в футляр мимо гнезда.

– Илья, – начал я.

Он обернулся.

– Чисто сделано. Ошибка была одна, в середине дуги, ты сам её почувствовал. В следующий раз, когда рука начнёт уходить, остановись на секунду. Лучше пауза, чем сбитый угол. Но в целом, руки у тебя правильные. Молодец, – похвалил я.

Он замер с манощупом в руке. Потом сглотнул.

– Спасибо, Пётр Алексеевич! Я знал, что получится! Скажите еще раз, что я – молодец!

– Молодец, молодец, – улыбнулся я. Как иногда мало нужно было для счастья человеку.

– Да! Я – молодец! – теперь и он улыбнулся.

Он убрал инструменты, закрыл футляр, ушёл вниз. Шаги по коридору были быстрыми и четкими.

Я остался в кабинете. За окном набережная темнела, фонари начали разгораться. Сто рублей за зеркало, в котором вдова может увидеть мужа, когда захочет.

Мотылёк, сидевший на краю стола весь вечер, расправил крылья и перелетел мне на плечо. Жемчужина в брюшке мерцала розовым. Не стал его сгонять.

* * *

Леонид Сергеевич, дядя Ильи, пришёл без предупреждения, рано утром, до открытия.

Я варил кофе на кухне, когда колокольчик внизу звякнул. Нахмурился, спустился. Леонид Сергеевич стоял у прилавка, лицо растерянное. Пальто застёгнуто не на те пуговицы. Одевался он явно в спешке.

[У него руки трясутся, милый. Что-то случилось. Я его впустила.]

– Пётр Алексеевич, я извиняюсь за ранний визит. Тут такое дело.

– Проходите. Чай? – предложил я.

– Нет, спасибо, не до того. Илья тут натворил делов.

Я указал на стул. Леонид Сергеевич сел, покрутил шапку в руках.

Позавчера. Каникулы, лето, дети на улице. Илья встретился с двумя приятелями из училища. Сидели во дворе, разговаривали. Подошли четверо старшекурсников из того же училища. Слово за слово. Сначала обычное: мелкие, катитесь. Потом кто-то из старших узнал Илью.