Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Николай стоял рядом. Руки были в карманах, лицо закрытое.

– Я буду в зале с минералами, – сказал он. – Если что, найдёте.

Он развернулся и просто ушёл. Его широкая спина в кожаной куртке растворилась среди посетителей.

– Он так и будет весь вечер ходить один? – спросил я.

– Он привык быть один, – сказала Варя коротко. Без жалости, но с пониманием. – Идём. Скульптуры нас ждут на втором этаже.

Первый зал: мрамор. Белые фигуры стояли на постаментах, мягкий свет лился из высоких окон. Потолок с лепниной, пол натёрт до блеска. Публика была разномастная: пары, женщина с блокнотом, старики и старушки.

Варя остановилась у первой скульптуры. Женщина с кувшином, классическая поза, мрамор чуть желтоватый от возраста. Постамент тёмного гранита, на табличке имя и даты.

– Это Самойлов, – сказала она, не глядя. – Ранний период. Видишь, как он работает с драпировкой? Складки тяжёлые, реалистичные, каждая проработана. Но лицо условное, почти маска. Он тогда ещё боялся лиц.

Я посмотрел. Действительно: ткань выглядела так, будто её можно было потрогать, почувствовать, как она ложится на бедро и колено. Лицо же было гладким, обобщённым, без морщин, без выражения.

– Позже научился, – продолжила Варя. – Вот, как раз дальше.

Следующая скульптура: мужчина, сидящий на камне. Тот же мастер, но другой период. Лицо живое, с морщинами у глаз, с приоткрытыми губами.

– Двадцать лет между ними, – сказала Варя. – Видишь разницу?

Я видел. Не так, как видела она, но разглядел. Первая скульптура была работой мастера, вторая работой человека, прожившего жизнь. Между ними лежало то же, что лежало между моими первыми часами в «Горремчасе» и последними: время, которое научило руки говорить.

Варя говорила, и с каждой минутой менялась. Голос становился все живее, жесты шире. Она показывала детали, которые я бы не замечал: угол наклона головы, линию плеча, способ, которым мастер передал вес тела через смещение опоры. Знала эпохи, стили, имена.

Не заученно, а так, как знают люди, которые читали много и думали ещё больше. Когда она объясняла, глаза у неё блестели, и она забывала следить за осанкой, за голосом, за тем, как выглядит со стороны. Становилась собой.

Я смотрел на неё и видел не дочь графа, не сестру Николая, не девушку в тёмном платье. Человека, который знал и любил то, о чём говорил. И которому негде было об этом говорить.

Дома отец, Анна, прислуга. Николай любил сестру, но искусство – явно не его мир. А здесь, в музейном зале, перед мраморной женщиной с кувшином, Варя была на своём месте.

– Ты столько знаешь об этом, – сказал я. – Ты не пробовала сама?

Варя остановилась. Посмотрела на меня.

– Нет, – задумчиво ответила она.

– Почему?

– Знать и делать это разные вещи. Нет у меня таланта. – Отмахнулась она и пошла дальше, к следующему залу.

Я не стал спорить. Но отмахнулась она слишком быстро, как от вопроса, на который боятся ответить честно. Запомним.

Второй зал: бронза. Темнее, теплее. Стены обшиты деревянными панелями, свет из ламп, не из окон. Фигуры на низких постаментах, некоторые можно было обойти кругом.

Бронза казалась живее мрамора: в ней оставалось тепло рук, следы инструмента, шероховатость литья. Публики больше, голоса отражались от стен и панелей.

Варя вела меня от скульптуры к скульптуре. Объясняла разницу между школами: грозовская тяготела к реализму, столичная к стилизации, южная к экспрессии. У грозовских мастеров каждый мускул на месте, каждая складка кожи видна. У столичных фигура обобщена, очищена до формы. У южных тело искажено намеренно, чтобы передать эмоцию.

Она показывала, как отличить литьё от ручной ковки, как по фактуре поверхности определить инструмент мастера. Мне это было ближе, чем мрамор: ремесленная сторона, работа с металлом, следы рук.

Около бронзовой фигуры борца она остановилась надолго.

– Смотри на мышцы спины. Видишь, как он передал напряжение? Не через выпуклость, а через линию. Контур ведёт от плеча к пояснице одним движением. Одна линия, и ты понимаешь, что человек сейчас сделает рывок.

Я увидел. Одна линия от плеча к пояснице, и действительно: тело борца было как натянутая пружина. Мастер передал движение через неподвижность. Очень интересно и концептуально.

– У тебя глаз мастера, – сказал я.

Варя покачала головой.

– У меня глаз зрителя. Это не одно и то же.

Может быть. А может быть, и нет.

У витрины с бронзовыми миниатюрами Варя схватила меня за руку.

– Идём, вон там есть кое-что, что тебе понравится.

Потащила через зал, между посетителями. Рука у неё была тёплая, пальцы тонкие, хватка уверенная. Не отпускала, пока мы не остановились у скульптуры в дальнем углу.

Механическая птица. Бронза, размах крыльев с ладонь. Каждое перо отлито отдельно и закреплено на шарнире. Крылья были полураскрыты, голова повёрнута вбок, клюв чуть приоткрыт, и казалось, что птица сейчас взлетит.

– Нравится? – спросила Варя.

Мне нравилось. Мастер определенно знал своё дело. Перья были выполнены с точностью, которую я оценил бы профессионально: каждое на своём месте, каждый шарнир подогнан без зазора.

Работа руками, которая говорила о годах практики. Можно было провести пальцем по крылу и почувствовать, как перья чуть сдвигаются, живые в своей механичности.

– Красивая, – сказал я.

– Это Елисеев. Он делает механических животных. Не магических, просто механических. Считает, что магия убивает ремесло. – Варя чуть улыбнулась. – Думала, тебе как мастеру будет интересно.

Она думала обо мне, когда выбирала выставку. Нашла скульптора, который работает с механикой. Привела. Не случайно, не мимоходом. А специально.

Она до сих пор держала мою руку. Или я держал её?

В третьем зале было тише. Здесь было дерево: резные фигуры, маски, рельефы. Свет приглушённый, пахло лаком и стружкой. Посетителей почти не осталось, поскольку уже был вечер, музей скоро закрывался.

Здесь мы замедлились. Разговор стал тише, паузы длиннее. Варя стояла у деревянной фигуры женщины с ребёнком и молчала. Просто смотрела.

Лицо у нее было спокойное, мягкое. Руки сложены перед собой. Свет лампы ложился на скулу и подбородок.

Я стоял рядом. Тоже молчал. Музейная тишина, лёгкий скрип паркета под ногами. Где-то в соседнем зале кто-то негромко смеялся. За окном темнело. Осенний вечер наступал рано.

Варя повернулась ко мне.

– Спасибо, что пришёл, Пётр, – чуть улыбнулась она.

– Мне тоже было хорошо.

Она чуть наклонила голову. Посмотрела на меня так, как раньше смотрела на скульптуры: внимательно, изучающе, запоминая детали.

– Ты другой, – сказала она. – Не как те люди, с которыми я обычно разговариваю. Ты слушаешь. Не перебиваешь, не переводишь на себя. Стоишь и слушаешь, и видно, что тебе на самом деле интересно.

– У меня было много практики.

– Это не практика. Это скорее характер.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что спорить с Варей, когда она решала что-то для себя, явно было бесполезно. Катя была такой же.

Николай нашёл нас в фойе, у выхода. Лицо по-прежнему было закрытое, но я заметил: в глазах что-то изменилось. Не смягчилось, а чуть отпустило. Он провёл два часа один в музее и, кажется, не только ждал. У болотного бегуна задержался на секунду, посмотрел на табличку, прочитал карандашную приписку. Уголок рта дрогнул.

– Нам пора, – сказал он.

Варя кивнула. Повернулась ко мне.

– Спасибо, Пётр.

– Тебе спасибо, – мягко ответил я.

Секунда. Она протянула руку, сжала мою на мгновение. Отпустила. И пошла к выходу. Николай последовал за ней. На пороге он обернулся и кивнул: всё прошло нормально.

Они вышли. Через стекло фойе было видно, как они идут к экипажу: Николай впереди, Варя рядом, чуть отстав. Она оглянулась один раз. Увидела, что я смотрю. Улыбнулась. Они сели в эпипаж, тронулись.

Я вышел на крыльцо. Октябрьский воздух, прохладный, с запахом опавших листьев и каменной сырости. На Большой Морской зажигались фонари, и свет их ложился на мокрую мостовую длинными жёлтыми полосами.

[Красивая девочка, милый. Я старалась вам не мешать, тоже смотрела выставку.]

– Знаю.

[И умная.]

– Тоже знаю.

Я пошёл домой.

* * *

Вечером через пару дней, в кабинете я держал камертон в руках, ощущая привычную вибрацию и такое же привычное отсутствие результата. Фонари на набережной горели уже час. На столе стоял остывший кофе, который я забыл выпить.

Положил камертон на стол. Потянулся за чашкой.

[Милый, есть разговор.]

Тон Лады был другим. Таким Лавка говорила о важном.

– Слушаю.

[После последнего расширения второго этажа я накопила достаточно энергии и достигла размера, при котором могу сделать следующий шаг. Могу поднять тебя на первый ранг.]

Отставил чашку.

– Что для этого нужно?

[Сон. Довольно долгий. Я перенаправлю накопленную ману через нашу связь. Твоё тело перестроится: каналы расширятся, резервуар увеличится. Восприятие маны станет тоньше, точнее. Это не быстро. Неделя, возможно чуть меньше.]

– Я буду спать неделю?

[Как и в прошлый раз. Разбудить тебя будет нельзя: процесс перестройки нельзя прерывать, это опасно. Тело будет в полной безопасности, я прослежу за каждой минутой. Но ты будешь отсутствовать.]

Неделя, когда Лавка будет без меня. Но я особо не волновался о быте. Ася справится с продажами и консультациями, Сема поможет с физической частью, Илья, если будет что-то критическое, сможет подсобить с артефактами, к тому же сама Лавка будет бодрствовать им им если что подскажет.

Но неделя без хозяина, когда Виктор методично отрезает ресурсы и наверняка готовит следующий ход? Не особо хорошая идея как будто.

– Это ослабит тебя?

Пауза. Короткая, но заметная. Лавка подбирала слова, что случалось редко.

[Да. Мана, которую я потрачу, откладывает следующее расширение. Но, милый, это нужно нам обоим. Это симбиоз, и, если ты не будешь расти, я тоже не смогу развиваться и рано или поздно упрусь в стену. Например, после того как ты достигнешь первого круга, при достаточном объеме энергии я смогу открыть мастерскую, что сейчас невозможно, сколько ни копи. Так что твой рост это и мой рост.]

Собственная мастерская внутри Лавки. До сих пор я работал в кабинете или библиотеке, на столе, между книгами и чашками. Полноценная мастерская с верстаком, с освещением, с местом для инструментов изменила бы очень многое. Да и в целом, если без моего роста было невозможно открыть комнату с якорем, то не надо было и думать.

– Когда?

[Когда скажешь.]

– Завтра.

[Хорошо. Отдохни сегодня. Тебе понадобятся силы. Вернее, не понадобятся, но пусть будут.]

* * *

Утром я рассказал Асе и Семе.

– Торговля на тебе, – сказал я Асе. – Консультации, продажи, расходники. Если придёт кто-то с артефактом на починку, запиши и скажи, что мастер вернётся через неделю.

– Справлюсь, не впервой, – кивнула колдунья.

– Сема, помогай. Доставки, клиенты, если нужно кого-то привезти или отвезти. И следи, чтобы Ася ела, – наставлял я.

– Это я и без твоих указаний делаю, – сказала Ася.

– Знаю. Поэтому и говорю Семе.

Сема позволил себе полуулыбку.

Илье сказал отдельно, когда тот пришёл из училища. Портфель под мышкой, на щеке чернильное пятно.

– Неделю меня не будет. Не пугайся, – предупредил я.

– Понял, Пётр Алексеевич.

Вечером лёг в своей комнате. Обычная кровать, одеяло. Неделя сна.

[Готов?]

– Готов.

[Спокойной ночи, милый. Увидимся через неделю.]

Тепло. Гудение стен усилилось, заполнило комнату, стало объёмным, плотным, как тёплая вода, в которую погружаешься целиком. Потом пришла тишина.

* * *

Первое, что я увидел это свет. Утренний, серый, осенний. Потолок был знакомый. Комната. Одеяло, подушка, тумбочка с часами.

Второе: ощущение. Всё стало ярче. Мана в воздухе, в стенах, в каждом предмете чувствовалась чётче, детальнее. Часы на тумбочке фонили ровным пульсом. Мой собственный резервуар стал побольше, заметно. Каналы стали шире. Мир не изменился, но мои глаза стали другими.

Первый ранг.

Сел на кровати. Голова ясная, тело отдохнувшее. Неделя сна, не удивительно.

Третье: Ася стояла в дверях.

Стояла, привалившись к косяку. Лицо усталое, под глазами тени, которых неделю назад не было. Кулон у горла мерцал чаще обычного. Но стояла прямо, и взгляд был не растерянный, а рабочий.

– С добрым утром, – сказала она. – У нас большие проблемы.

* * *

Дело было в следующем.

На четвёртый день моего сна в Лавку пришёл некто Павел Семёнович Крюков, мелкий служащий из городской управы. Левая рука до середины предплечья была замотана в лубок.

«Месяц назад я приобрёл у вас защитный амулет, – сказал он Асе. – Позавчера он взорвался у меня в руке и теперь врачи говорят, что не факт, что я смогу пользоваться пальцами!»

Ася попросила посмотреть амулет. Он ответил, что амулет взорвался и он больше не собирается к нему притрагиваться. Ася проверила книгу учета. Имен мы не записывали, но описанный им амулет действительно был приобретен в тот день, в который он сказал, так что по крайней мере факт покупки сомнений не вызывал.

Судя по кончикам пальцев, торчащим из лубка, ярко-красным с синим отливом, травма тоже имела место. Вопрос был только в том, насколько эти два факта были связаны, потому что каждый артефакт в лавке сама Лавка же и проверяла, и мы бы никогда не продали что-то бракованное.

Что Ася и попыталась объяснить Крюкову, но он не хотел ничего слушать и требовал компенсации. Ася строго заявила (не факт, что действительно просто «строго», но это уже вопрос другой), что без самого амулета не может никак подтвердить, что травма была получена из-за него, и не станет платить, подтверждая таким образом нашу вину.

Амулет он приносить отказался, заявил, что выкинул. Ася его выставила.

На этом моменте я ее совершенно искренне похвалил. Иногда было правильнее вернуть деньги скандальному клиенту, но на подобные уже откровенно провокации вестись нельзя было ни в коем случае.

Однако через день в «Грозовском Вестнике» и еще нескольких городских газетах появилась заметка: «Опасный артефакт из Лавки Чудес».

В ней в красках были расписаны страдания Крюкова, в разы преувеличена реакция Аси даже относительно самого худшего варианта, какой я мог в ее случае вообразить, а также в целом был оставлен максимально негативный отзыв о Лавке.

Слухи пошли быстро. Кругами, постепенно, каждый следующий шире предыдущего. Покупатели пересказывали знакомым, знакомые пересказывали соседям. «Слышали? В лавке на набережной амулет взорвал клиенту руку!» Пересказ, как всегда, обрастал подробностями.

Ася и Сема боролись. Каждого, кто приходил и спрашивал, пытались изо всех сил переубедить, требовали от газет честного расследования, даже обратились в МОЛОТ. Правда, до Жарова они достучаться не смогли. Моей карточкой консультанта воспользоваться было невозможно, а детектив в это время был занят каким-то своим делом.

Наши постоянные клиенты верили без лишних слов. Те, кто хорошо знал лично меня и Асю, вроде Вольского, Котова или Ольги Старостиной, даже пытались помогать, убеждая знакомых. Нечаев, купец, пришёл и купил ещё два точно таких же амулета будто бы слухам назло.

Но остановить паранойю людей было очень сложно. Новые клиенты заходили, смотрели, задавали вопросы, а потом уходили без покупки. И вот в такой атмосфере я и проснулся от своего недельного сна.

* * *

Жаров пришёл в тот же день, когда я проснулся. Хотелось верить, что это было просто совпадение.

Форменная куртка, выправка, кобура под левой рукой. Вошёл, осмотрел торговый зал коротким взглядом.

– Петр. Нужна оценка, – сообщил он.

– Здравствуй, Марк. Проходи.

– Уже прошёл, – сказал Жаров, подошел, достал из внутреннего кармана сверток, положил на прилавок и развернул.

Брошь. Серебряная, в форме цветка с четырьмя лепестками. Красивая, но неброская: вещь, которую носят не для украшения, а потому что привыкли. Серебро чуть потемнело на сгибах, цепочка потёрта.

– Изъята у подозреваемого по делу о мошенничестве. Нужно определить: есть ли магический след. И, если возможно, тип последней активации.

Надел монокль. Брошь легла в ладонь привычно, тяжёлая для своего размера. Контуры проступили сразу, и с новым восприятием первого ранга я видел их чётче, чем раньше.

Защитный контур, стандартный, но с модификацией: кто-то добавил дополнительную петлю, усиливающую эффект. Работа не лучшая, но грамотная.

Следы активаций правда были: два набора, один свежий (дни), второй старый (месяцы). Свежий ярче, чётче, и в нём было что-то, чего я раньше не различил бы: оттенок чужой маны, слабый. Последняя активация примерно две недели назад.

Снял монокль. Рассказал.

Жаров слушал, записывал. Потом закончил, убрал блокнот в карман куртки.

– Два набора следов. Это полезно. Свежий след означает, что подозреваемый пользовался брошью недавно, хотя утверждает обратное, – сделал он свои выводы.

– Новый след более яркий. Кто бы ни касался этой броши в последние дни, он маг. Слабый, но маг.

– Хорошо.

Жаров убрал брошь обратно в ткань. Аккуратно, методично. Спрятал.

Потом посмотрел на меня. Пауза была короткой, но заметной: Жаров перешёл от рабочего к личному.

– Видел заметку в «Грозовском Вестнике».

– Про ожог? – уточнил я.

– Да.

– Верите? – спросил я, хотя было ясно, что он ответит, раз снова обратился ко мне.

– Не верю, – сказал Жаров просто. – Ты аккуратист, Петр, если не сказать педант, по крайней мере в вопросах работы. И репутацию ценишь больше денег. Поверить, что у тебя в лавке есть настолько бракованный артефакт мне очень сложно.

Сказал это так, как говорил всё: коротко, без лишнего веса. Факт, не комплимент. Жаров не умел делать комплименты и не считал нужным учиться.

– Я почти уверен, что это подставной клиент, – сказал я. – На нас снова давят конкуренты.

– Если понадобится помощь, я к твоим услугам, – сказал Жаров. Встал, одёрнул куртку. – Это не уголовное дело, не моя юрисдикция. Но если нужна будет экспертиза, рекомендация, или просто кто-то, кто подтвердит твою квалификацию перед Палатой Учёта, только скажи.

– Спасибо, Марк.

– Не за что.

Я хотел было вернуться к делам и позволить Жарову уйти, но тут в голове вспыхнула идея. И я сразу спросил:

– Кстати, я хотел сходить к этому Крюкову сам. Не против сходить со мной… для солидности?

Глава 14

Жаров согласился без раздумий. Поправил куртку, проверил, как сидит кобура под левой рукой.

– Только условимся, – сказал он. – Официально меня там нет. Я иду не как детектив, не от Молота. Просто стою рядом и молчу.

– Этого хватит.

Вышли мы вместе. У двери разминулись с Асей, которая несла из подсобки коробку с расходниками. Она посмотрела на Жарова, на кобуру под левой рукой, потом на меня. Бровь поднялась.

– Куда это вы вдвоём? – спросила она.

– По делу. Скоро вернусь.

Ася кивнула, потом ушла в зал.

* * *

Крюкова мы нашли в городской управе на Литейной, на втором этаже, в кабинете с табличкой «Отдел земельных назначений». Здание было казённое, серое, с длинными коридорами и запахом чернил.

Дверь в кабинет была открыта, внутри четверо сидели за столами, заваленными бумагами. Крюков сидел крайним у окна. Невысокий, узкоплечий, в потёртом пиджаке. Левая рука в лубке от кисти до локтя, висела на перевязи через плечо, как и рассказывала Ася. Из-под бинта торчали кончики пальцев, ярко-красные, с синим отливом по краю.

Вошли. Я первым, Жаров на полшага позади. Крюков поднял голову. Узнал меня, потом увидел форменную куртку Жарова. Бледность сменилась красными пятнами на скулах. Здоровая рука легла на край стола.

– Что вам нужно?

Голос вышел тише, чем он рассчитывал.

Трое коллег подняли головы. Один отложил перо.

– Павел Семёнович. Выйдем в коридор, – попросил я. – Незачем мешать вашим коллегам.

Крюков посмотрел на Жарова, который молчал. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на Крюкова ровно, без какого-либо выражения. Но сам его образ играл мне на руку.

Крюков поднялся, придержал больную руку здоровой и мы втроем вышли.

В коридоре было пусто. Окно выходило в торец здания, скамейка у стены, линолеум, протёртый до дерева. Жаров встал у окна, спиной к свету, сложил руки на груди, продолжая давить присутствием.

– Рука у вас обожжена по-настоящему, – сказал я. – Это видно, и мне вас жаль. Но обжёг её не мой амулет.

– Ваш. – Крюков прижал лубок к груди здоровой рукой. – Купил у вас. Взорвался у меня в руке. Что тут ещё доказывать?

– Я уверен, амулет, который вы купили у меня, цел. Лежит дома, в ящике или в кармане жилета, и вы им спокойно пользуетесь, потому что мои амулеты не взрываются. А в руке у вас рвануло что-то другое.

Крюков молчал. Бросил быстрый взгляд на Жарова, потом снова на меня.

– Покажите руку, – потребовал я.

– Зачем? Врачи уже всё…

– Покажите.

Крюков снова покосился на Жарова. Но тот не шевельнулся, лишь слегка нахмурился. Крюков сдал. Здоровой рукой отвёл край бинта, настолько, чтобы открылись три пальца. Кожа на них была сорвана, ожог был глубокий, по краю шёл синеватый налёт.

При этом синева была не от крови. След активации, осевший в коже после магического выброса. С новым усиленным восприятием маны первого ранга я считал его и без Лавки: тонкий, гаснущий, но ещё различимый. Защитный контур, разорванный изнутри при перегрузке.

Тип знакомый. Но я знал, какой амулет Крюкову продали, и знал их отпечаток маны. Плотность узла, ход петли, стихию, на которой держится защита. Здесь всё было рядом, но не точь-в-точь. Узел грубее, петля короче на ход.

Кто это готовил, искал амулет один в один, но не нашёл и использовал похожий. Достаточно похожий, чтобы обыватель не отличил. Недостаточно, чтобы не отличил я.

Поднял взгляд на Крюкова.

– Это не мой амулет взорвался у вас в руках, Павел Семёнович. И вы знаете это не хуже меня.

Крюков торопливо замотал бинт обратно. Пальцы у него дрожали.

– Я ничего не скажу. Уходите. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему с трудом. Имени не назвал, вину не признал. Но смотрел в пол, плечи опустились, и было ясно: знает, что раскрыт. Боялся. Не меня и не Жарова. Того, кто стоял за всем этим.

– Я уйду, – кивнул я. – Но последний совет. Когда к вам придут для официального расследования, ради себя же расскажите им правду. Потому что за ложь тем людям вы вполне можете оказаться за решеткой.

* * *

Из управы мы поехали в Молот. Жаров молчал почти всю дорогу и заговорил только на ступенях у входа.

– Он врёт. И минимум трижды себя выдал, пока ты говорил.

– Я понял, – кивнул я.

Внутри Жаров провёл меня к стойке приёма заявлений. Межведомственный отдел занимался опасными товарами, и поддельный артефакт, взорвавшийся в руке и выданный за моё изделие, ложился в его ведение точнее любой клеветы.

Заявку я написал коротко. Клиент Крюков предъявил обвинение во вреде здоровью, подкрепив его травмой от стороннего артефакта, выданного за товар из моей лавки. Цель подлога: оклеветать меня и нанести ущерб репутации. Прошу проверки. Приложил блокнот с датами и типом артефакта, копию газетной заметки, описание расхождения в отпечатке.

Жаров прочитал через плечо.

– Своё имя под это не поставлю, – сказал он. – Не моё дело, и доказательств, кроме твоего слова про отпечаток, у меня нет.

– Понимаю.

– Но в очереди полгода она лежать не будет. – Он взял лист, посмотрел на номер, проставленный регистратором. – Я позабочусь, чтобы его рассмотрели побыстрее, это несложно. Дальше как пойдёт.

Кивнул.

– Спасибо, Марк.

– Не за что. Ты можешь идти, я останусь, прослежу, чтобы заявка не затерялась.

* * *

Редакция «Грозовского Вестника» занимала первый этаж дома на Почтовой. Дверь стеклянная, за ней стойка с секретарём, за секретарём коридор с кабинетами.

– Хочу поговорить с редактором по поводу заметки, опубликованной на прошлой неделе в вашей газете, ‐ обозначил я.

Секретарь, молодой человек с чернильными пальцами и усталыми глазами, посмотрел на меня без интереса.

– Какой заметки? – неохотно спросил он.

– Четвёртая полоса. «Опасный артефакт из Лавки на набережной».

– Минуту.

Ушёл в коридор, вернулся через пять минут. По лицу было видно: ответ отрицательный.

– Редактор говорит, что заметка опубликована как жалоба читателя. Это не редакционный материал. Опровержение публикуем только по решению суда.

– Заметка основана на подлоге. Рука у клиента действительно обожжена, но взорвался не мой амулет, а сторонний, выданный за мой. Я готов это доказать.

Секретарь пожал плечами. Не равнодушно, скорее привычно: разговор, который он вёл не в первый раз.

– Это не ко мне. Подайте в суд, получите решение, принесите нам. Опубликуем.

Я поморщился. Не то, чтобы я ожидал чего-то иного, газетчики – они и в Африке, и в другом мире газетчики. Но то, насколько прямолинейно и бесцеремонно меня отшили, было все-таки не особо приятно.

Формально всё было в рамках закона. Газета опубликовала «мнение читателя», не утверждение редакции. Опровержение только через суд, а он требует доказательств, доказательства требуют времени. И Виктор знал, как работает система.

А в том, что за этим стоял он, я почти не сомневался. Единственный, кто еще мог бы провернуть нечто подобное и у кого был на меня зуб – это Савельев, но он, насколько я знал, сейчас отбывал срок по обвинению в хранении и продаже запрещенных артефактов, а также за фальсификацию, уклонение от налогов, мошенничество…

В общем это скорее всего был Виктор. И он выстроил цепочку так, чтобы даже при разоблачении подлога ущерб было почти невозможно отмотать обратно.

Я вышел из офиса газеты. Идти в другие издания, похоже, не было никакого смысла.

* * *

Постоянных клиентов обошёл за два дня. Не потому что их было много, а потому что каждый разговор требовал времени и внимания. Нельзя было прийти и сказать: «Поверьте мне.» Нужно было прийти, показать, доказать, и дать человеку самому убедиться.

Каждый из них уже поддержал Лавку во время моего сна. Ася рассказала: Вольский зашёл специально после публикаций, Котов пожал плечами и сделал большую закупку, Нечаев купил пару точно таких же амулетов.

Но мне было важно прийти лично, посмотреть в глаза и сказать: спасибо, ваше доверие не напрасно. Потому что так было правильно.

Общий репутационный ущерб, однако, было уже не исправить. Новые клиенты шли осторожнее, кто-то уходил без покупки, прочитав заметку или наслушавшись пересказов. Но с этим ничего нельзя было сделать и я уже предвкушал падение доходов.

Оставалось просто продолжать работать, доказывая, что это все – наглые инсинуации, и ждать, когда МОЛОТ даст ход делу.

И думать, как ударить в ответ. Не сейчас. Не сгоряча. Но думать.

* * *

После обеда Ася ушла за расходниками на Портовую. Сема дождался, пока дверь за ней закроется и колокольчик стихнет, и подошёл ко мне.

– Пётр Алексеевич, можно попросить?

Голос тихий, при Асе он так никогда не говорил.

Сема редко просил о чём-то для себя. За полгода в Лавке я мог вспомнить, может быть, два раза, и оба были по мелочи.

– Конечно.

– Можно закрыть сад на пару дней? И дать мне ключ.

Я посмотрел на него. Сема стоял, руки вдоль тела, и выражение лица было такое, какого я у него раньше не видел. Не просьба помочь с ящиком или отпустить на полдня. Что-то другое.

– Зачем? – поинтересовался я.

Сема помолчал. Потёр затылок.

– Ася рассказывала мне как-то про лавочку. В парке рядом с городком, где ковен стоял. Она туда сбегала, когда хотела побыть одна. Сидела, читала, думала. Говорила, что на спинке был красивый узор: листья и роза посередине. Рассказывала между делом, я не думаю, что она даже помнит этот разговор. Но я запомнил.

Пауза.

– Хочу построить такую же. Своими руками. Купил доски и инструменты.

Я посмотрел на него внимательнее. Два метра ростом, широкие плечи, руки, которые ящики с артефактами таскали, не напрягаясь.

При этом Сема был достаточно умен, чтобы понимать: Ася постепенно оттаивает к нему и, возможно, даже нечто большее.

Тем не менее он продолжал железно придерживаться собственного обещания о том, чтобы не наседать на Асю и никак не демонстрировать своих чувств напрямую. Однако, очевидно, ему хотелось эти чувства хоть как-то выразить. И метод, который он придумал, был, на самом деле, более чем правильным.

– Хорошо, – сказал я. – Закрою сад.

– Спасибо, Пётр Алексеевич. Только Асе не говорите?

– Не скажу.

Когда Ася вернулась, я объяснил в терминах, о которых заранее договорился с Лавкой: магическому пространству сада нужна перезагрузка, потому он будет закрыт на пару дней. Ася просто пожала плечами. В таких вопросах она не собиралась ставить мои слова под сомнения. В артефактах она понимала примерно столько же, сколько я в колдовстве.

Два дня Сема работал.

Носил доски, пока Ася была у себя или ходила куда-то по делам. Инструменты он прятал либо в сумке под прилавком, либо там же в саду. Утром, пока Ася ещё не проснулась, по вечерам, когда уже уходила к себе, и в целом в любой свободный момент, когда она не заподозрила бы что-то из-за его отсутствия, парень трудился.

Лавка помогала Семе не попадаться. Предупреждала, когда замечала подходящую к зданию Асю (после всех расширений сейчас Лавка видела примерно на расстоянии десяти метров от стен), подсказывала подходящие книги по столярному делу, давала какие-то советы в работе. По ее словам выходило у него очень даже неплохо, особенно с учетом того, что чем-то подобным он занимался впервые в жизни.

На второй день я не выдержал и все-таки заглянул в сад поздним вечером, когда Ася уже ушла к себе спать. Сема стоял на коленях перед почти готовой скамейкой и резал стамеской узор на спинке. Два пальца на левой руке были забинтованы. Бинт был самодельный: полоска ткани, завязанная узлом. Аптечка в Лавке была, но Сема, видимо, не хотел, чтобы Ася заметила пропажу бинтов.

Скамейка была кривоватая. Левая ножка чуть короче правой, и скамейка стояла с лёгким наклоном. Спинка тоже чуть наклонена влево. Дерево некрашеное, светлое. Узор на спинке: листочки по краям и роза в центре.

Роза была неровной, лепестки разной толщины, один чуть больше остальных. Стебель пошёл вкривь, и Сема пытался его выровнять, однако стамеска соскальзывала. Но видно было: каждую линию вёл медленно, старательно, возвращался и подправлял.

Сема заметил меня. Поднял голову.

– Кривая, – сказал он с явным раздражением.

– Зато настоящая, – ответил я.

Он посмотрел на скамейку. Потом на меня. Кивнул и вернулся к работе.

[Я переместила яблоню, которую Сема посадил недавно в углу, за скамейку. С нынешним темпом роста к весне, возможно, уже будут первые яблочки.]

– Спасибо, Лад.

[Не за что, милый. Я тоже за них давно болею.]

* * *

На третий день утром Ася ушла за серебристой нитью. Сема закончил скамейку, вынес инструменты, подмёл стружки. Протёр скамейку тряпкой, сдул последние стружки с узора. Дверь в сад открыли.

Ася вернулась через полтора часа. Зашла в торговый зал, положила свёрток на прилавок. Посмотрела на Сему, который стоял у лестницы на второй этаж, прямой как жердь и явно весь на нервах.