Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Игорь буркнул с другого края, что да, и нечего тут, и так ясно. Я кивнул и повёл круг дальше.

– Игорь. У вас отняло любовь к вашей девушке, и вы решили, что её и не было. Так вот: она никуда не делась, её только придавили на время. Чувство ваше настоящее, – объяснил я.

– Это так, – тихо сказала Наталья за брата. – Я вас вместе видела. Настоящее.

– Ты, это… прости, сын. – Проговорил Иван Николаевич. – Она просто на мать твою очень похожа, я и психанул… Но девушка она и правда прекрасная, и видно, что любит тебя, и ты ее любил по-настоящему.

– Алексей. У вас отняли ваше дело, и вы решили, что без него вы пустое место. – Я посмотрел на него. – Это не так, и кто-нибудь из родных вам, надеюсь, это скажет.

– Не пустое, – обронил вдруг Иван Николаевич. – Ты, Лёша, сам себя сделал, с нуля, без моей помощи. Это в тебе, не в работе. Работу бросил, а сам-то остался.

– Может я тут немного лишний, но я тоже скажу, – вдруг вклинился Павел. – Не в обиду остальным будет сказано, но Маша много рассказывала про своих детей и с ее рассказов я тебя, Алексей, не только зауважал, еще даже не будучи с тобой знакомым, но и, когда у меня самого были какие-то трудности в работе, часто думал, как бы ты мог поступить на моем месте и что ты бы ни за что не отступил. Так что работа твоя ни капли не бесполезна и сам ты огромный молодец и настоящий мужчина, честное слово.

Алексей глянул на отца, на Павла, и что-то в его тяжёлом лице дрогнуло и не сразу разгладилось.

Дошло до Марии.

– У вас, Мария, заколка вытравила тепло к новому браку, к жизни с Павлом, – сказал я.

Но закончить мысль я не успел. Заговорил Иван Николаевич. Он смотрел в пол, и слова шли тяжело, через силу.

– Это я. – Он сглотнул. – Я её купил, заколку эту. Не думал, что так обернётся, видит бог, не думал. Мы так рассорились в один день, я захотел насолить. Отплатить. И за ссору, и за прошлое. А на толкучке мне подвернулся один, торговец, расхваливал эту вещицу: возьми, говорит, она справедливость восстановит, всё по местам расставит. Я и взял. Он просил немного. И тебе подарил. Сам не понимая толком, что беру и что делаю.

Признание повисло в зале. Мария смотрела на бывшего мужа молча, и в этом молчании копилось всё всякое, готовое прорваться.

Я не дал этому вырваться. Зацепился за другое.

– А каков он был с виду, тот торговец? – спросил я ровно, будто из праздного любопытства.

Иван Николаевич наморщил лоб, припоминая.

– Высокий. Полноватый. Седой, волосы назад зачёсаны, гладко. Нос с горбинкой. И глаза… глаза такие, что потом не забудешь, как ни старайся.

Я слушал молча. Описание было мне знакомо, и знакомо нехорошо. Но виду я не подал, лицом не дрогнул. Вернулся к взаимной поддержке.

Нашлись теплые слова и и для Марии, и для Павла, и для самого Ивана Николаевича. Круг замкнулся.

– Вот и всё, что я могу, – сказал я, разводя руками. – Дальше я вам не нужен. Нужны вы сами, друг другу. Держитесь вместе и постарайтесь, чтоб та самая связь, через которую вас ударил артефакт, вас же и вытянула. Связь у вас крепкая, раз через неё так больно бьёт.

Мария первой пришла в себя настолько, чтоб вспомнить о деле, и полезла было за кошельком.

– Сколько мы вам должны, Пётр Алексеевич? За вчерашнее, за сегодняшнее, за все хлопоты, – спросила она.

– И думать забудьте, – сказал я. – Ничего вы мне не должны. Это я перед вами в долгу.

Мария подняла брови, не поняв.

– У меня, видите ли, благодаря вашим детям теперь в лавке сад, – сказал я. – Хороший сад. Они ко мне приходили, чтобы в саду посидеть пару раз летом, а потом перестали. Но сад-то за мной остался. А за то, чтобы его открыть, ваши дети отказались от трех очень дорогих артефактов. Так что считайте, за мной должок: сад без вас простаивал. Тысяч на девятьсот, почитай, недогостили. – Я позволил себе усмехнуться. – Так что уберите кошелёк, Мария. Долг за сад зачтём, и квиты.

Игорь, коротко хмыкнул, в первый раз за весь вечер.

– А что, – сказала вдруг Наталья, оглядев своих, – вы не против, если мы в этом саду немного побудем? Все. Вместе. Прямо сейчас.

Против никто не оказался. Я кликнул Асю и Сёму, и мы всем гуртом, шумно и неловко, перебрались из зала в сад.

Погода в саду была неизменной вне зависимости от сезона: мягкое, приятное тепло поздней весны и раннего лета, мягкий свет неба без солнца.

Гости, особенно старшее поколение, в саду ни разу не бывавшие, выйдя в него через обычную дверь, примолкли и заозирались: такого они явно не ждали. Сема, как, по большому счету, главный хозяин сада, с учетом того, что возился тут девяносто процентов времени именно он, показал Белозеровым все свои посадки, предложил скушать огурчиков прямо с грядки, прямо при гостях нарвал мяты для чая. А потом, спохватившись, убежал на улицу в кафе по соседству за чашками, потому что на девятерых посуды у нас не было.

Рассаживались кто как сумел. Мария с Натальей сели в беседке, рядышком. Иван Николаевич устроился поодаль, на скамье Семы, грел руки о чашку и к семье особо не лез, но и не ушёл. Игорь остался стоять, опершись о заборчик беседки, а Алексей, как и в тот самый первый раз, опустился прямо на траву, и Дужа тут же улеглась рядом и положила морду ему на живот, и он, не глядя, опустил на неё тяжёлую ладонь.

Ася разливала чай, переходя от одного к другому. Сёма пристроил на стол блюдо с пряниками и встал в сторонке, на всякий случай приглядывая, как бы кто кому не сказал лишнего, но лишнего никто говорить не собирался. Разнося пряники, он задержался у Алексея и потрепал Дужу за ухом, и пёс лениво стукнул хвостом по траве, признав ласку.

Говорили мало и негромко. Перекидывались короткими, осторожными словами, заново, с опаской, друг к другу примеряясь после всего, что было.

Игорь спросил Алексея, как пёс; Алексей буркнул, что ничего. Мария, не глядя, подлила Наталье чаю, и Наталья тихо сказала спасибо. Иван Николаевич раз кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но не сказал, только поднял на детей глаза и опять опустил.

Павел, посидев особняком на противоположной от дам стороне стола, в конце концов придвинулся к Марии поближе и завел тихий разговор с Натальей, кажется, об обстоятельствах появления этого сада. Мария ничего не сказала, но и не отодвинулась. Потом Наталья тихо спросила у матери что-то про дом, и Мария, помедлив, ответила, и они заговорили о пустяках, о домашнем да о соседском.

Мелочи. Но из таких мелочей все и складывается, если складывается вообще.

Я сидел чуть поодаль, на траве, прислонившись спиной к живой изгороди, и в разговор не лез. Своё я сделал. Дальше им предстояло долго и трудно вытягивать друг друга из той ямы, что они сами себе нарыли за годы, и я по чести не знал, выйдет ли у них.

Но они сидели в моём саду, все шестеро, пили чай и говорили, пусть через силу и вполголоса, и Дужа дремала у Алексея на животе, пока Ася, усевшись рядом, неторопливо гладила ее по боку. На сегодня этого было довольно.

А дальше… посмотрим.

Глава 20

Я стоял за прилавком, подсчитывая выручку, когда звякнул колокольчик и вошёл человек. Лет тридцати с небольшим, в форменном сюртуке конторского служащего, с чернильным пятнышком на манжете и портфелем под мышкой.

Прежде чем заговорить, он оглянулся на дверь, будто проверяя, не идёт ли кто следом. К груди он прижимал простую деревянную коробку, и, судя по тому, как он её держал, тяжёлую.

– Пётр Алексеевич? – спросил он.

– Да, это я. Чем могу служить?

Он назвался: Александр, служит в нотариальной конторе. Поставил коробку на прилавок, осторожно, обеими руками. Руки у него заметно подрагивали.

На верхней грани коробки сидел латунный циферблат с наборными колёсиками. И одно деление щёлкало: раз в секунду цифры на счётчике менялись, отматывая вниз. Я пригляделся. Число было семизначное, и оно убывало.

[Хитрая вещь, милый. Стазис-короб. Пока закрыт, его ничем не вскрыть и не сломать практически никак, разве что из пушки по нему стрельнуть. Пока отсчет не закончится, содержимое под максимально надежной защитой. Но он явно не сломан.]

Александр, сбиваясь и поглядывая то на меня, то на свой ларец, выложил, в чём дело. Его контора ведёт дела одного крупного клиента, человека мнительного, помешанного на сохранности своих бумаг.

Перед тем как подписать важный договор, клиент потребовал спрятать документ так, чтобы до самого часа подписания к нему никто не подобрался. Контора раздобыла для этого дорогую вещь, вот этот самый стазис-ларец: кладёшь внутрь бумагу, выставляешь на колёсиках, сколько секунд осталось до нужного срока, запираешь, и до конца отсчёта крышку не открыть ничем. Начальник доверил ему, Александру, вложить документ и выставить время.

– И вот тут я и сглупил, – сказал он, и голос у него сел. – Выставлял я, как думал, верно. Защёлкнул, поставил. Ларец стоял себе, никто его не трогал. А сегодня утром я глянул на табло, за два дня до подписания, и обомлел. Там до сих пор миллион с лишним.

Он сглотнул.

– Я пересчитал. Выходит, когда выставлял, я случайно задел соседнее колёсико. И вместо шестисот тысяч встало миллион шестьсот. Почти девятнадцать суток. А поправить нельзя: после запуска заперто намертво, я уж пробовал и так и эдак.

Я смотрел на убегающее табло. Цифры всё капали вниз, по одной в секунду, отсчитывая срок до сурового наказания для Александра от начальника и клиента.

– А что внутри? – спросил я. – Нет возможность подготовить новый договор?

– Нет, на нем уже стоит несколько подписей, – Александр понизил голос, хотя в Лавке, кроме нас, никого не было. – И собрать их заново нельзя. Там есть подпись человека, которого больше нет в живых. – Он сжал портфель. – Начальнику сказать не могу. Клиент слишком важный, меня выставят в тот же час. Я к вам пришёл по слухам. Говорят, у вас тут берутся за то, чего другие не могут.

Я ещё раз глянул на ларец, на колёсики, на тикающее табло.

– Посмотрю, – сказал я. – Обещать ничего не обещаю, но посмотрю.

Он кивнул.

Я перенёс ларец на край прилавка, под лампу, и сел. Александр стоял рядом, мял в руках перчатки, не зная, куда себя деть.

Из нагрудного кармана я достал монокль и вставил его в глаз. Сквозь него мне открывалось то же, что видела Лавка: не латунь и дерево снаружи, а нутро вещи, её устройство, тонкая вязь, по которой ходила, удерживая стазис, мана.

Крутить колёсики и дёргать крышку я не стал: ни к чему. Раз Александр пришел ко мне, отчаявшись, тот наверняка перепробовал все простые средства, прежде чем бежать ко мне, и нечего было повторять зря то, что уже не вышло.

Я разглядывал механизм долго, поворачивая ларец так и эдак, и Лавка подсказывала мне, что к чему. Картина складывалась невесёлая. Главный ход вёл колёса в одну сторону, к нулю, и нигде в нём не было ни зазора, ни обратного зуба, за который можно бы зацепиться.

– Слушайте внимательно, – сказал я Александру, не снимая монокля. – Чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело. Отмотать время назад нельзя: тут нет хода обратно, колёса крутятся в одну сторону, и точка. Силой вскрыть тоже нельзя. А даже если у нас каким-то чудом получится, бумага договора находится в состоянии стазиса, при нарушении которого она резко состарится на неизвестное количество лет и превратится в труху.

Александр слушал, бледнея.

Я же, не снимая монокля, всматривался дальше, водя взглядом по тонким нитям внутри. И в одном месте, сбоку, в стороне от главного хода, нашёл то, чего там быть вроде не должно: отдельный, скрытый узелок, упрятанный от чужого глаза нарочно, в самую гущу вязи.

[Вот он, милый. Чёрный ход.]

Я оживился.

– А вот это уже лучше, – сказал я. – У этого ларца есть система экстренного сброса, но для этого нужен, грубо говоря, мастер-ключ. Он разом сбрасывает всю систему в ноль и открывает крышку, не трогая того, что внутри. Аварийный выход, если ошибиться с настройкой или если содержимое понадобилось раньше срока. Значит, выход у нас имеется. Нужен такой ключ.

Александр вскинулся, просветлел, и тут же лицо его опять вытянулось.

– Так ведь готовый ключ, если у кого и есть, то только у начальника, – сказал он упавшим голосом. – А к начальнику мне и нельзя. Это всё равно что во всём признаться.

Я не спрашивал его про ключ; он сам это выговорил. Я кивнул и снял монокль.

– Значит, остаётся одно: сделать свой, – сказал я.

Однако сделать такой ключ в одиночку я бы не взялся: вещь тонкая, незнакомая, и рисковать чужим единственным документом на одном своём чутье не годилось. Нужен был мастер поопытнее, со своей аппаратурой и набитой рукой. Я оставил Лавку на Асю и мы с Александром повезли ларец к Грачёву.

Мастерская Грачёва встретила нас гулом и жаром. Заваленный инструментом и заготовками верстак, тиски, печурка для металла, по стенам пришпилены схемы вперемешку с обрезками жести.

Сам Грачёв сидел над каким-то своим заказом, прищурившись, и оторвался от него неохотно, буркнув что-то вместо приветствия: видно было, что мы не вовремя и заказ у него спешный. Тимофей кивнул мне от дальнего стола, где разбирал какие-то пружины.

Ларец Грачёв взял, повертел в тяжёлых руках, поднёс к свету, постучал ногтем по дереву, хмыкнул.

– Знаю эту штуку, – сказал он наконец. – Аварийный ключ к ней сделать можно. Только не думай, Пётр, что это пустяк. Иначе грош цена была бы такому ларцу: запер по дурости, прибежал к первому слесарю, и готово. – Он постучал ногтем уже по циферблату. – Тут две закавыки. Первая. Чтобы ключ подошёл к этому механизму, а не к любому другому, нужно точное число, которое выставили при запуске. До единой секунды. Сброс настраивается ровно под него. Промахнёшься хоть на секунду, и ключ либо не сработает вовсе, либо, что хуже, сорвёт стазис, и тогда прощай твоя бумага.

– Это я помню, – быстро сказал Александр. – Я записал. Миллион шестьсот двадцать три тысячи двести.

– Уже легче. – Грачёв отложил ларец. – Вторая закавыка похитрее. Ключ должен узнать того, кто этот ларец запускал. Это защита, чтоб аварийным сбросом не воспользовался первый встречный, кто коробку на улице подобрал. Кто запускал?

– Я, – сказал Александр.

– Стало быть, и тут все нормально. Тебя ключ и должен будет признать.

Грачёв полез куда-то в закрома, достал оттуда небольшой треугольный металлический брусочек, в котором я ощутил множество тонких нитей маны. Подключил брусочек к калибратору Роста (это была фамилия создателя) парой проводов, подозвал Александра, велел взять брусочек в кулак и сжать покрепче, пока сам подстраивал что-то в своей гудящей аппаратуре, снимая отметку. Длилось это недолго, но все это время Александр стоял смирно, боясь шелохнуться и дышать. Потом Грачёв кивнул, и он убрал руку.

– Всё, твоё дело сделано, – сказал ему Грачёв. – Время назвал, руку приложил, отметку с тебя сняли. Дальше под ногами не путайся, мастерская тесная, а работа тонкая. Поезжай-ка обратно к себе да жди. Сделают, привезут.

– Дождитесь меня в лавке, если хотите, – сказал ему я.

Александр потоптался, поблагодарил всех разом и уехал. Грачёв повернулся ко мне.

– Сам я возиться не стану, у меня свой заказ горит, со сроком, – сказал он. – Схему дам и растолкую, как делать. Соберёте с Тимофеем, дело вам обоим по рукам. Только сверяйтесь почаще, тут на глазок нельзя: испортите заготовку, второй у меня не будет. Ему будет практика, а ты мне заплатишь только за саму заготовку, она четыре тысячи стоит. Идет?

Я кивнул.

Грачёв быстро, твердой рукой набросал на листе схему, точности которой позавидовал бы иной чертежник, объяснил, что и в каком порядке делать, на что глядеть в оба, и вернулся к своему заказу, лишь изредка поглядывая в нашу сторону. А мы с Тимофеем сели за работу.

Лунной Чернильницы у меня больше не было, она перегорела в недавнем деле, и я, берясь за чужой инструмент, невольно о ней пожалел: ею я положил бы этот контур ровнее и вдвое скорее. Но у Грачёва был гравер одной из новейших моделей, и я взялся за него, приноравливаясь, чувствуя под пальцами чужой, непривычный вес.

Тут у меня не было даже монокля, поэтому работать приходилось исключительно по памяти, навыкам и той информации, что давали инструменты, так что с первого раза у нас не сошлось. Я приложил недоделанный ключ к скрытому узлу на боку ларца для проверки, и система не отозвалась как надо: один контур лег смещённо, на волосок, и отметка не села на привязку.

Благо, в отличие от линий, написанных Лунной Чернильницей, линии от гравера можно было править. Так что мы с Тимофеем быстро стерли часть узора и перечертили неточный контур, теперь медленнее и точнее.

Со второго захода легло как надо, и ключ был готов. Я приложил его к узлу на боку ларца и повернул.

И колёсики таймера разом ожили. Все семь, одно за другим, перещёлкнулись на ноль, ровно, красиво, будто кто провёл по ним пальцем сверху вниз, и тиканье, под которое мы работали весь день, смолкло. Система сбросилась, что-то внутри мягко стукнуло, и крышка, запертая намертво еще на двенадцать суток, подалась под моей ладонью без всякого усилия.

Внутри, на бархатной подложке, лежал сложенный документ. Целый, нетронутый. Разворачивать я его не стал, не моё это было дело и не моё любопытство. Только убедился, что бумага цела, прикрыл крышку, пожал руку Тимофею, пообещал Грачеву зайти в течение пары дней с деньгами и гостинцем, и двинулся в обратный путь.

Александр ждал в Лавке, хотя с Тимофеем мы возились часов пять, извёлся вконец, вскочил мне навстречу, едва я переступил порог, и впился глазами в коробку у меня в руках.

– Получилось? – выдохнул он.

– Получилось, – сказал я и поставил перед ним ларец на прилавок. – Открывается. Дальше ваше дело.

Александр приподнял крышку, заглянул, увидел свой документ нетронутым и осел: его отпустило разом, я увидел это по тому, как опали у него плечи и разгладилось лицо. Он прикрыл на миг глаза, перевёл дух, потом собрался. Но раскисать он себе не позволил, дело было не доведено до конца, и он это понимал.

– Теперь выставить верно, – пробормотал он, больше себе, чем мне.

Он придвинул ларец ближе к лампе и склонился над колёсиками. Я не торопил и не лез под руку. Теперь он крутил их медленно, по одному, дыша через раз, проверяя и перепроверяя каждый разряд, чтобы не повторить вчерашней оплошности и не задеть лишнего.

Выставил оставшееся до часа подписания время, сверился ещё раз и ещё, и только тогда защёлкнул и пустил отсчёт заново.

Табло снова пошло по делению в секунду, теперь до правильного числа.

– Начальник ничего не заподозрит, – сказал Александр, и в голосе у него было облегчение пополам с усталостью. – Будто так и тикало всё это время, как и задумано.

Он спросил, сколько должен. Я назвал цену, без скидок: работа была работой, и Грачёву, и Тимофею, и мне причиталось за неё по-честному, и никакого особого долга или красивого жеста тут не было, обычное ремесло за обычную плату.

Александр расплатился, не торгуясь, спрятал ларец в портфель и прижал его к себе так же бережно, как принёс утром. Тайну свою он унёс при себе, и в конторе, надо думать, так никто и не узнает о произошедшем.

* * *

Звякнул колокольчик и вошёл Нечаев, кутаясь от осенней сырости и первых снегов в добротное тёплом пальто. У меня он бывал далеко не впервые и держался своим человеком: коротко кивнул, стянул шапку, обил её о колено, отряхивая ледяную морось, и только тогда заговорил.

– Есть у меня в Белоречье знакомый, Гущин Семён, промышленник, – сказал он. – Он строит новый завод. И на стройке у него приключилась скверная и непонятная история, из тех, что по твоей части, Петр. Что-то откопали под фундаментом, и с тех пор там творится неладное. Гущин ищет человека разобраться с этим, тихо, без огласки. Я назвал ему тебя: вот, мол, кто берётся за такое и кому можно довериться.

– А что именно неладное? – спросил я.

– Подробностей не скажу, сам толком не знаю. – Нечаев пожал плечами. – Дело срочное, мне передали накоротке. Знаю одно: дрожит он за свою стройку и за свои деньги, и крепко. Гущин дал знать через магограф, я её получил третьего дня. Рассылал весточки всем знакомым, кто умеет держать язык за зубами, в поисках спеца. Зову тебя от его имени и ручаюсь своим словом: не обманет, заплатит щедро, и за дорогу, и за работу. – Нечаев помолчал. – Только не тяни с ответом. У него горят сроки, и чем дальше, тем сильнее боится, что про находку прознают власти.

Гарантии Нечаева мне было довольно: человек он был грамотный и слов на ветер не бросал, а раз поручился, значит, и Гущин не подведёт.

Я обдумал. Дело звало в дорогу, в Белоречье, а это где-то пять дней пути в один конец, а то и больше, и тащило прочь от тёплого дома в начинающиеся холода. Но звало оно не только гарантированной достойной оплатой, но и тем, к чему за последнее время я по-настоящему прикипел: загадкой, в которой стоило разобраться, и нуждой живого человека.

Кстати о Белоречье. Недавно мне пришло письмо от Боброва о восстановлении возможностей поставок, он ждал только отмашки, стало быть, в Грозов снова можно возить товар без оглядки, и хватка Виктора ослабла, пока он был занят бесконечными судами.

– Хорошо, – сказал я. – Передайте этому Гущину, что мы приедем.

Нечаев кивнул, будто иного и не ждал, надел шапку и, не засиживаясь, ушёл по своим делам: своё он сделал, свёл меня с делом, а дальше было уже не его забота.

С собой я собирался взять и Асю, и Сему. Оставлять Лавку на кого-то из них на, грубо говоря, две недели, не стоило. К тому же еще нужно было учесть тот вариант, что беда может оказаться по колдовской части. Ну и грубая сила Семы тоже никогда не бывала лишней.

[Поезжай, милый, не тревожься обо мне. Я и одна посижу, мне не впервой. А через часы я с тобой буду всю дорогу, как всегда.]

– Конечно, – кивнул я стенам. – Но если бы мы не придумали, как вести удаленную подпитку часов, я бы ни за что не оставил тебя на целых две недели.

Команда принялась собираться в путь.

Нас ждала наша первая командировка.

От авторов:

Дорогие друзья, третья книга подошла к концу. Благодарим Вас за поддержку. Продолжение приключений Петра, Аси и Сёмы уже выложено здесь:

/reader/610985/5841469