Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Сказали что-то про родителей, – Леонид Сергеевич сжал шапку в кулаке. – Что именно, Илья не говорит. Но я примерно представляю. В районе знают, от чего Боря и Женя умерли. Для мальчишек это повод позубоскалить.

Илья не выдержал. Активировал пластину. Маг второго ранга, даже слабый, против четверых подростков без дара. Одного ударило маной, откинуло к стене. Остальные разбежались.

– Мальчик, которого ударил, Денис Комаров. Сотрясение лёгкое, к вечеру пришёл в себя, но родители уже написали жалобу в училище. Директор вызвал меня вчера. При осмотре у Ильи обнаружили вживлённый артефакт. Теперь у них вопросы.

– Как Илья сейчас? – спросил я.

Леонид Сергеевич потёр лоб.

– Закрылся у себя. Не выходит, не разговаривает. Я пытался поговорить, он только сказал «я всё испортил» и замолчал. С позавчерашнего дня почти не ел.

Я молчал. Пластина. Несколько месяцев назад я решил не отключать её, а починить. Решение было правильным.

Но у правильных решений тоже бывают последствия.

– Пластина цела? Без сбоев? Илья нормально себя чувствует? – поинтересовался я.

– Илья говорит, что всё работает. Никаких проблем.

– Хорошо. Я разберусь, Леонид Сергеевич. Дайте адрес училища и скажите Илье, чтобы пришёл ко мне вечером.

Он посмотрел на меня с выражением человека, который привык решать проблемы сам, но на этот раз не знал, за что браться.

– Спасибо, Пётр Алексеевич.

* * *

Училище располагалось на Литейной, за продуктовыми рядами. Двухэтажное кирпичное здание, побитый фасад, узкий двор. Вывеска: «Городское ремесленное училище № 4». Крыльцо со стёртыми ступенями, дверь со скрипом.

В коридоре пахло мелом и старой краской. Каникулы, но здание не пустовало: из-за закрытой двери доносилось бормотание, кто-то из преподавателей готовился к осеннему семестру, до которого оставалось уже не так много времени.

Директор Антон Седов принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была маленькой, стол завален бумагами, на стене висело расписание и портрет императрицы в дешёвой раме.

Седов сидел за столом, в очках, худой, с аккуратно подстриженной бородкой. Папка с бумагами перед ним. Рядом с папкой стояла кружка чая, к которой он, судя по полному уровню, не притрагивался.

Я представился, сказал, что по просьбе дяди Ильи буду разговаривать от имени парня. Седов кивнул, указал мне на стул напротив. Я сел.

– Ситуация непростая, – произнес он после пары секунд молчания.

– Слушаю.

Седов открыл папку.

– Ваш подопечный Илья Федотов, во время конфликта с учащимся старшей группы, применил магическое воздействие. Денис Комаров получил лёгкое сотрясение. При последующем осмотре выявлен вживлённый артефакт. Родители Комарова написали жалобу. Я обязан реагировать.

Говорил ровно, без эмоций. Чиновник, выполняющий процедуру. Но под процедурой угадывался человек, которому процедура не нравилась.

– Антон… – вопросительно начал я.

– Павлович.

– Антон Павлович, артефакт не боевой. Это медицинское устройство, необходимое для поддержания Ильи в стабильном физическом состоянии. Так что я не вижу, какие могут быть претензии в этом плане, – я приврал, конечно, но это было не так важно. К тому же технически я даже был прав. Если артефакт изъять сейчас, когда Илья с ним уже сжился, его состояние определенно ухудшится, и, возможно, значительно. – К тому же инцидент произошёл в ответ на провокацию. Старшие ученики задирали его.

– Я в курсе, что была провокация, – Седов снял очки, протёр стёкла, надел обратно. – Комаров и его компания не в первый раз задирают младших, и у меня на них своя папка, и, на самом деле, я жду не дождусь, когда они станут совершеннолетними и эту папку можно будет передать в отделение стражи. Но это не отменяет жалобы. Отец Комарова, – он заглянул в бумаги, – мелкий чиновник из земельной управы. Настроен серьёзно. Если я не предприму мер, он пойдёт в Палату Учёта, а оттуда информация попадёт к тем, кто начнёт задавать вопросы о происхождении артефакта. И вам придется объяснять назначение артефакта уже тем, кто в этом понимает.

Я нахмурился. Вот это было уже серьёзнее. Вопросы о происхождении пластины вели к краденым материалам, к военному складу, к методу резонансного погружения из секретного архива. Дорожка, по которой лучше никому не ходить.

– Что вы предлагаете? – спросил я.

– Перевод. Пока каникулы, это пройдет для Ильи безболезненно. Официальная формулировка: несовместимость с программой обучения. Жалобу Комарова я закрою как инцидент, улаженный отчислением виновного. Но мне нужно ваше содействие, чтобы это прошло тихо.

– Понял. Я найду место. Тем более что таланты мальчика это училище вряд ли смогло бы раскрыть до конца.

Я не ерничал, просто констатировал факт, и Седов это понял. Кивнул. Без обиды. Он и сам это знал.

Мы пожали руки. Седов проводил меня до двери.

– Илья – мальчик не плохой, и действительно очень талантливый, – сказал он негромко. – Может, так всем правда будет лучше.

Я кивнул и вышел.

Из училища я поехал в МОЛОТ к Жарову.

Дежурному при входе я предъявил присланную мне вскоре после завершения инцидента с Роговым карточку вневедомственного консультанта и паспорт, тот кивнул, пропустил без вопросов.

По лестнице спускался кто-то в форменной куртке, с папкой под мышкой, бросил на меня беглый взгляд и прошёл мимо.

Жаров сидел за столом, что-то писал. Поднял голову. Военная выправка читалась даже в том, как он держал ручку.

– Петр.

– Здравствуй, Марк. Есть минута? – спросил я.

– Садись.

Я сел. Объяснил коротко ситуацию: подросток, подопечный, вживлённый артефакт, драка, жалоба. Жарову я не стал говорить про медицинское назначение, рассказал правду про расширение магического потенциала, после чего с некоторым внутренним напряжение раскрыл и часть про военные наработки, что Илья использовал, добавив, что больше такого не повторялось и не повторится.

Жаров уже показал себя как человека, способного идти на компромиссы. Про Асю он умолчал без всяких дополнительных упоминаний. Но артефакт Ильи был буквально в его ведомстве, так что тут я не мог гарантировать, что Жаров отнесется спокойно.

Тем не менее врать или умалчивать в данном случае было хуже. Жаров был профессионалом и, если бы захотел осмотреть артефакт Ильи, без труда узнал бы технологию, с помощью которой артефакт попал в грудь парня. И, если бы я скрыл от него этот факт, доверию между нами пришел бы конец.

Детектив, разумеется, не был в восторге. Но сказал, что решит, что делать со мной и Ильей после того, как встретится с парнем, то есть, фактически, уже пообещал на нас не доносить. Так что я продолжил рассказ.

– Директор идёт навстречу с переводом, но жалоба родителей может раскрутиться. Если кто-то начнёт копать происхождение артефакта, будут проблемы.

Жаров помолчал. Посмотрел на меня прямо, без выражения.

– Посмотрю, что можно сделать. Но сначала, как уже сказал, встречусь с парнем.

Ни обещаний, ни уточнений.

– И ещё, – добавил я. – Мне нужно перевести его в училище с профилем по артефакторике. Посерьёзнее того, где он сейчас. Что-нибудь порекомендуете?

– Институт Веденеева, – тут же ответил он. – На Мельничной. Не элитарное, но крепкое. Выпускников берут во многие мастерские без дополнительных экзаменов, да и многие наши спецы оттуда.

– Рекомендацию напишешь?

Жаров хмыкнул. Он уже понял, что я понял, что его «сначала встречусь» было лишь формальностью, чтобы не соглашаться на укрывание преступников сходу. Достал чистый лист, написал три строчки, подписал, приложил штамп МОЛОТа.

– Этого хватит? – спросил он.

– Более чем. Спасибо, Марк. Сможешь прийти сегодня часам к восьми?

– Не за что. Смогу, да. – Он взял ручку и вернулся к бумагам.

Я встал, вышел. Разговор занял всего минут семь.

* * *

Илья пришёл в Лавку вечером, понурый и грустный. Знал, что я ездил к директору и к Жарову. Леонид Сергеевич, видимо, рассказал.

[Он ждёт наказания, милый. Не наказывай. Объясни.]

В кабинет он вошёл тихо. Сел на стул у стены, руки на коленях. Смотрел в пол. Пиджак чистый, волосы причёсаны: готовился к разговору, пытался выглядеть собранным. Но плечи были втянуты, и спина согнута так, что пятнадцатилетний мальчик казался тринадцатилетним.

– Институт имени Веденеева. С сентября. Профиль по артефакторике. Программа серьёзная и там будут ребята старше тебя, так как технически туда нужно поступать после базового училища. Я организую тебе обучение и оплачу первый год. Твоей задачей будет там удержаться и ко второму курсу получить стипендию. Уверен, ты справишься.

Илья посмотрел на меня.

– Пётр Алексеевич, я… – осторожно начал он.

– Подожди. Сначала я скажу.

Он замолчал. Руки на коленях сжались в кулаки.

– Ты понимаешь, что произошло? – спросил он.

– Понимаю.

– Расскажи.

Илья сглотнул.

– Они говорили про родителей. Что отец сам виноват. Что мать тоже. Что таким не место среди нормальных людей. – Голос был ровный, тихий. Выговаривал каждое слово отдельно, как будто каждое было отдельной занозой, которую нужно было вытащить. – Я разозлился. Активировал пластину и ударил. Не думал. Просто ударил.

– Парень мог серьёзно пострадать.

– Я знаю. Я потом стоял и смотрел, как он лежит у стены, и не мог пошевелиться. Остальные убежали. Приятели тоже. Потом Денис сел, потрогал затылок. Кровь была на пальцах. Немного. Но была.

– Если бы дело дошло до МОЛОТа, они бы начали проверять пластину. Выяснили бы, откуда материалы. Военный склад, секретный архив. Тебя бы лишили артефакта, а Леонида Сергеевича привлекли бы за халатность и скорее всего посадили бы. Ты об этом подумал?

Молчание. Потом, тихо:

– Нет.

– Нет, – повторил я. – Потому что в тот момент ты думал о другом. Думаю, это не первый раз, когда тебя задирают? Сомневаюсь, что к тебе и друзьям просто подошли незнакомые парни и начали поливать грязью твоих родителей.

– Не первый…

– Что изменилось на этот раз? – спросил я.

– Я…

– Дай я угадаю. Тебе было хорошо после работы с зеркалом. Ты почувствовал, что можешь, что умеешь. И когда тебя задели, ты ударил. Потому что мог. Я прав?

Илья смотрел в пол. Костяшки на коленях побелели. Потом он кратко кивнул.

– Я не виню тебя за злость, – продолжил я. – Злость понятна. То, что они сказали про твоих родителей, заслуживало ответа. Но ответ и удар маной по человеку без дара это разные вещи. У каждого действия есть последствия. Для тебя, для дяди, для того парня, которого ты ударил, для меня. Сила без контроля это не сила. Это проблема.

Тишина. За окном по набережной медленно проехала повозка. Скрипнули колёса, цокнули копыта и затихли.

[Он понял. Не добивай.]

Илья поднял голову.

– Я подвёл вас, – сказал он.

– Ты подвёл себя. Меня подвести сложнее, чем ты думаешь.

Он посмотрел на меня. В глазах стояло что-то, с чем пятнадцатилетние мальчики обычно не знают, что делать. Не слёзы. Что-то глубже.

Я достал из ящика стола браслет. Серебряный, без украшений, с пустым гнездом под треугольный камень. Присел перед Ильей, протянул ему.

– Это артефакт. Расширяет манаёмкость. Наденешь, сам поймёшь, как работает. Для меня это важная вещь. Я хочу, чтобы ты её хранил.

Илья посмотрел на браслет. Потом на меня. Потом снова на браслет.

– Вы уверены?

– Уверен.

Он взял. Повертел. Надел на левое запястье.

Секунда. Две. Глаза расширились. Пальцы левой руки чуть дрогнули, словно почувствовали ток.

– Внутри стало… шире, – сказал он. – Просторнее. Резервуар. Он увеличился.

– Хорошо. – Я помолчал. – Постарайся, чтобы ничего подобного не повторилось, Илья.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

– Обещаю, Пётр Алексеевич.

– Хорошо. Я тебе верю. Пока что не уходи. К восьми должен подойти мой знакомый детектив из МОЛОТа. Он пообещал замять жалобу родителей того парня, но хочет посмотреть на тебя и на пластину. Я рассказал ему обо всем, пришлось. Так что, если ты покажешь себя не с лучшей стороны, арестуют уже не только твоего дядю, но и меня. Ты понял?

Илья задрожал.

– Из МОЛОТа? – переспросил он.

– Ага. И он будет разговаривать с тобой совсем не так, как я. Будет твоим наказанием. Ты ведь не думал, что обойдешься без наказания?

– Хо… хорошо… я тогда… внизу посижу…

– Посиди.

Он встал. У двери остановился.

– Спасибо, Петр Алексеевич. За всё.

Илья вышел. Шаги по коридору были быстрыми, но не торопливыми. Не убегал. Уходил.

Я откинулся на спинку стула. Посмотрел на пустое гнездо в ящике, где лежал браслет. Связь с часами и перстнем. Связь, в которой я до сих пор не разобрался. Браслет не сработал на поисковый ритуал, и с часами и перстнем он никак не резонировал.

Более того, на нем была наложена такая маскировочная магия, что даже Лавка не могла разобраться. И было совершенно непонятно, почему он обладает какими-то свойствами, а часы и перстень, в которых были камни – нет.

Но Илье браслет был нужнее. Объем маны в моей работе играл минимальную роль, а мальчику это было постоянным напоминанием о его обещании.

[Ты правильно сделал, милый.]

– Надеюсь.

[Он сильный, но молодой. Молодые ошибаются. Главное, что он учится.]

– Я знаю. Я тоже когда-то был молодым. Правда, давно.

[Не так уж и давно. Тебе двадцать два.]

– Снаружи. По факту пятнадцать мне было шестьдесят три года назад.

* * *

Колокольчик звякнул, и в Лавку вошёл мужчина лет сорока пяти, широкий в плечах, с загорелым лицом и мозолистыми ладонями. Фартук не снял, видимо, пришёл прямо с работы. В правой руке он держал… пустоту. Вернее, на вид – просто воздух, но пространство в форме невысокого человека было заполнено маной.

– Здравствуйте. Мне сказали, вы разбираетесь в артефактах.

– Здравствуйте. Пётр Воронов. Разбираюсь, – сразу ответил я.

– Егор Жуков. С верфи. Мне нужна помощь. Мой сын нашёл шляпу. Теперь снять не может.

Из воздуха справа от его кулака раздался жалобный голос:

– Пап, ну не надо! Ну пап!

Ася за прилавком подняла бровь. Сема, раскладывавший товар на дальней полке, обернулся.

[Невидимость! Но контур чисто визуальный, не скрывающий не звук, ни ману. Дешёвая работа, милый. И ее явно замкнуло. Хотя разобраться – дело на пять минут.]

Лиза на стене наклонила голову, пытаясь рассмотреть то, чего не было видно.

– Шляпу-невидимку, так понимаю, – констатировал я.

– Да. На развале, – Егор Тарасович встряхнул невидимое, и голос из пустоты жалобно пискнул. – Барахолка на Портовой. Нашёл, надел. Снять не может. Уже второй день невидимый. Я его уже выпорол, но шляпу снять не могу, он орет, что я ему сейчас волосы все оторву. А без этого он так и будет бегать и хулиганить.

– Что нахулиганил?

– Да что там… За три дня этот обормот успел наворовать фруктов на Духтовом рынке, подсмотреть за женщинами в городских банях и покидаться орехами в патрульных стражников. Вчера вечером пришёл ко мне сам, признаваться. Перепугался, видите ли.

– Я не перепугался! – возразил голос из воздуха. – Просто решил, что хватит.

Егор Тарасович посмотрел на пустоту рядом с собой.

– Гришка, ты ревел полночи и просил маму.

Пустота замолчала.

– Что делать, не знаю, – закончил Егор Тарасович. – Может, вы поможете.

[Воровал, подглядывал, хулиганил. Я люблю детей, но этому нужен урок, милый.]

– Гришка, подойди к прилавку, – сказал я.

– А вы меня видите? – голос ребенка был настороженный.

– Вижу ману, которая тебя прячет, – ответил я.

Шаги. Половица скрипнула в двух местах. Потом тишина. Чуть пахнуло чем-то сладковатым: яблоки? Видимо, не все украденные фрукты были съедены. Часть осталась в карманах.

Надел монокль. Контур проявился сразу: один замыкающий, по периметру шляпы. Снял монокль.

– Егор Тарасович, можно вас на два слова? – попросил я.

– Да, конечно. Стой на месте, где бы ты ни был! Слышишь меня⁈

– Да… – ответила пустота.

Я отвёл отца к дальней витрине, подальше от того места, где скрипнули половицы.

– Шляпа обычная, дешёвый артефакт, контур простой. Сниму без проблем. Но парню нужен урок. Если вы не против, я его немного попугаю.

Егор Тарасович посмотрел на меня, потом в сторону, где стоял невидимый сын. Кивнул.

– Делайте что считаете нужным. Я ему уже двадцать раз говорил, но до него не дошло.

Я вернулся к прилавку и озвучил:

– Гришка. Шляпа, которую ты надел, проклята.

Глава 8

Тишина. Потом ребенок сдавленно ответил:

– Ч-что?

– Проклята, – повторил я. – Мой монокль это показал. Чтобы снять проклятие, нужно извиниться перед всеми, кому ты навредил за эти дни. Лично, вслух, при свидетелях. Иначе шляпа не снимется. Останешься невидимым.

– Навсегда⁈

– Навсегда.

[Милый, ты ужасный человек. Замечательно!]

– А… а если я просто очень сильно попрошу прощения у Бога? Мысленно? Без свидетелей?

– Нет. Лично. Перед каждым. В лицо.

Пауза. Потом из воздуха раздалось прерывистое дыхание. Не плач, но близко.

– Пойдём, – сказал я. – Ася, ты со мной?

Ася уже застёгивала верхнюю пуговицу на жакете.

– Разумеется, – ответила она с выражением лица, не предвещавшим ничего, кроме удовольствия от предстоящего зрелища.

– Сема? – позвал я.

Сема посмотрел на нас, потом на то место, где предположительно стоял Гришка. Покачал головой.

– Нет, спасибо. У меня дела, – ответил он.

Затем поставил артефакт на полку и вернулся к работе.

[Правильно, Сема. Присмотри за залом, пока они гуляют.]

* * *

Духтовый рынок начинался за мостом через Тихий канал: два ряда лотков под полосатыми навесами, ящики с яблоками, грушами, сливами. Запах спелых фруктов и нагретого дерева. Торговцы, покупатели, мальчишка с тележкой. На мосту Ася поравнялась со мной и негромко спросила:

– Она правда проклята?

– Нет. Один замыкающий контур, снимается за минуту, – тихо ответил я.

– И ты собираешься протащить его по всему городу?

– Он целый день воровал, подглядывал и кидался в людей. Минута с расшивочной иглой этого не исправит.

Ася хмыкнула. Но не возразила.

Егор Тарасович шёл первым, держа Гришку за невидимый воротник. Ася и я двигались следом. Со стороны, вероятно, мы выглядели странно: трое взрослых и мужчина, который ведёт за руку воздух.

– Ну, – сказал я. – Где ты воровал?

– Вон у того дядьки, – голос раздался из пустоты, совсем тихий. – С красными яблоками. И у тётки с грушами. И ещё вон там, где сливы.

Три лотка. Подошли к первому. Торговец, крепкий мужик в кожаном фартуке, раскладывал яблоки горкой.

– Здравствуйте, – сказал я. – Мой знакомый хочет вам кое-что сказать.

Торговец поднял голову. Посмотрел на меня, на Егора Тарасовича, на Асю. Больше никого не увидел.

– Я… – голос Гришки раздался из воздуха примерно на уровне груди торговца. – Я у вас яблоки вчера украл. Четыре штуки. Извините.

Торговец уставился на пустое место, откуда шёл голос. Медленно перекрестился.

– Матерь Сумерек…

– Он невидимый, – объяснил Егор Тарасович устало. – Шляпу нашёл. Длинная история.

Женщина с соседнего лотка вытянула шею, прислушиваясь. Покупатель, выбиравший груши, замер с грушей в руке.

– Он готов отработать, – добавил я. – Придёт в субботу, поможет с ящиками.

Торговец перевёл взгляд на Егора Тарасовича. Потом снова на пустоту. Почесал затылок.

– Четыре яблока, говоришь?

– Четыре, – подтвердил Гришка из воздуха.

– Ладно. В субботу к шести утра. Не придёшь, найду. – Помолчал, потом добавил: – И видимым приходи.

Второй лоток. Женщина с грушами оказалась сговорчивее: выслушала, покачала головой, погрозила пальцем в пустоту. «Мальчишки, чтоб вас…» На отработку не настаивала, взяла с Егора Тарасовича пять копеек за украденное и успокоилась.

При прощании, впрочем, поинтересовалась у Аси: «А он правда невидимый? Или это вы все сговорились меня разыграть?» Ася заверила, что невидимый. Женщина покачала головой и вернулась к грушам.

Третий лоток: старик со сливами. Выслушал, сплюнул, сказал «Бог простит» и вернулся к сортировке. Ася за моей спиной прикрыла рот ладонью.

– Первая точка, ещё две остались, – сказал я.

Из воздуха послышалось тихое страдание.

* * *

Общественные бани стояли, логично, на Банной улице, за прачечными. Здание каменное, с облупившимся фасадом и широким крыльцом. У входа на лавке сидели двое мужчин с полотенцами на плечах, пили квас из глиняных кружек.

– Здесь? – спросил я.

Из воздуха раздалось невнятное мычание. Что-то утвердительное, но крайне нежелающее уточнять.

– В женское отделение подглядывал? – на всякий случай переспросил я.

Мычание стало ещё невнятнее.

– Гришка, – дернул его отец.

– Да, – сказал он наконец. Еле слышно.

– Пошли.

Управляющая оказалась женщиной дородной, с красным лицом и руками, способными, вероятно, согнуть кочергу. Стояла за стойкой, считала выручку.

– Здравствуйте. Мой юный знакомый хочет перед вами извиниться за инцидент в женском отделении несколько дней назад, – начал я.

Управляющая нахмурилась. Отложила монеты. Потом её глаза расширились.

– Так это он⁈ Это из-за него девки визжали, что их кто-то трогает⁈

– Я не трогал! – взвился голос из воздуха. – Я только смотрел!

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы управляющая побагровела от шеи до корней волос.

То, что последовало, я не берусь воспроизводить дословно, но по содержанию это был подробный перечень того, что она сделает с Гришкой, когда увидит. Вернее, перечень того, что она сделала бы, если бы увидела, потому что увидеть она его не могла, и этот факт злил её ещё больше.

В перечне фигурировали мочалка, ведро с холодной водой, кочерга и отдельно городская стража. Двое мужчин на лавке перестали пить квас и слушали с нескрываемым интересом.

Гришка были невидим, и слава Богу, потому что сейчас уши у него наверняка горели. Знал это не потому, что видел, а потому, что слышал, как он переминается с ноги на ногу и тяжело дышит. В какой-то момент раздался звук, похожий на подавленный всхлип.

Егор Тарасович стоял рядом, опустив голову, с видом человека, которому не впервой извиняться за сына, но в банях ещё не приходилось.

Ася отошла на два шага, повернулась спиной и, судя по подрагивающим плечам, беззвучно давилась смехом. Периодически она вынимала из кармана платок и прикладывала к лицу, делая вид, что промокает пот.

Управляющая выдохлась минуты через три.

– Извините, – сказал Гришка из воздуха. Голос у него был совсем маленький. – Правда извините. Я больше никогда.

– Ещё раз увижу… то есть… если ещё раз… тьфу! – управляющая махнула рукой и ушла внутрь, хлопнув дверью. Потом дверь открылась снова: – И передайте ему, что если он ещё раз появится в радиусе ста шагов от моих бань, я его достану, даже невидимого!

Один из мужчин на лавке поднял кружку с квасом, словно произнося тост.

Ася повернулась ко мне. Лицо было красным. Глаза блестели.

– Ни слова, – предупредил я.

– Ни слова, – подтвердила она, кусая губу.

По дороге к стражникам Гришка шёл заметно тише, шаги его стали короче, осторожнее. Воздух рядом с Егором Тарасовичем, казалось, съёжился.

– Последняя остановка, – сказал я.

Из пустоты не ответили.

* * *

Стражников нашли на Литейной, двух, в форменных куртках, у будки на углу. Благо, как подтвердил парень, это были те же, что вчера. Один молодой, усатый, второй постарше, с сержантскими нашивками.

Подошёл к ним первым, пока Егор Тарасович с невидимым Гришкой ждали в десяти шагах.

– Добрый день, – сказал я. – Сержант, у меня к вам просьба. Вчера, насколько мне известно, в вас кидались орехами. Так вот, это был мальчишка четырнадцати лет. Надел артефакт-шляпу, стал невидимым, снять не может. Я ему сказал, что это проклятье, чтобы проучить, и теперь веду по маршруту извинений. Пожалуйста, не наказывайте его, он уже получил сполна, но, будьте любезны, попугайте его немного, чтобы запомнил.

Сержант посмотрел на меня. На молодого. На пустое место, где предположительно стоял Гришка. Усмехнулся.

– Так вот что это было. Ладно, забирать не будем, раз вы его так. Ведите, – кивнул он.

Я махнул рукой и Егор Тарасович подвёл Гришку. Сержант скрестил руки на груди. Молодой стражник встал рядом, нахмурившись.

– Гришка, – сказал я. – Рассказывай.

Тишина. Потом проскулил голосом мыши, попавшей в мышеловку:

– Простите за то, что кидался в вас орехами!

Сержант наклонился к пустоте. Голос стал казённым и тяжёлым.

– Нападение на представителей городской стражи при исполнении. Статья сорок два. До трёх месяцев заключения. Или штраф в три тысячи рублей. – Повернулся к Егору Тарасовичу: – Отец? Документы при себе?

Егор Тарасович, подхватив игру, побледнел. Впрочем, может, и не подхватил: побледнел он по-настоящему.

– Ребята, ну пожалуйста. Он же мальчишка. Дурак, не спорю, но мальчишка. Не губите, – взмолился он.

Молодой стражник, войдя в роль, добавил:

– Невидимый, без документов, нападает на стражу. Протокол однозначный, сержант.

– Протокол однозначный, – кивнул сержант. – Придётся составлять рапорт. – Достал из кармана блокнот, полистал. Нашёл чистую страницу. Послюнявил карандаш. – Имя, фамилия, возраст?

Из воздуха послышался звук, похожий на всхлип. Потом второй. Потом Гришкин голос, срывающийся:

– Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Честное слово. Пожалуйста!

Сержант выдержал паузу. Длинную, профессиональную. Посмотрел на Егора Тарасовича. Потом в пустоту.

– Ладно. Раз сам пришёл и извинился, на первый раз прощаем. Но если ещё раз…

– Никогда! – выпалил Гришка. – Клянусь! Никогда! Больше!

– Смотри у меня, – сержант поднял палец.

Мы отошли. Сержант подмигнул мне за спиной Егора Тарасовича. Молодой стражник, отвернувшись, беззвучно смеялся.

* * *

Вернулись в Лавку. Сема за прилавком поднял голову от тетради.

– Ну как прошло? – поинтересовался он.

– Познавательно, – сказала Ася.

– Воспитательно, – добавил я.

Подвёл Гришку к прилавку. Надел монокль. Нашёл точку замыкания контура, взял из футляра расшивочную иглу, коснулся. Контур разомкнулся. Шляпа отошла от головы.

Передо мной стоял рыжий конопатый парень лет четырнадцати, с красными ушами и мокрыми глазами. Худой, в мятой рубашке, штаны на коленях испачканы.

Волосы под шляпой слиплись, на лбу красная полоса от края. Он стоял и моргал, глядя на собственные руки, словно не верил, что видит их.

– Спасибо! – выдохнул он. – Никогда больше! Ничего! Клянусь!

– Клятв не нужно, – сказал я. – Просто подумай перед тем, как в следующий раз захочется надеть на себя что-нибудь с барахолки.

Гришка судорожно кивнул. Потом вдруг посмотрел на шляпу в моих руках.

– А она правда проклята? – спросил он.

Егор Тарасович за его спиной покачал головой: не говорите.

– Правда, – сказал я.

Гришка побледнел и отодвинулся от шляпы на шаг.

Егор Тарасович положил руку сыну на плечо. Посмотрел на меня.

– Сколько я должен?

– Ничего. Урок бесплатный. Шляпу оставлю у себя, с вашего позволения. Такие вещи не должны гулять по барахолкам, – ответил я.

Егор Тарасович пожал мне руку. Увёл сына. Колокольчик звякнул. Через стекло витрины было видно, как они идут по набережной: Егор Тарасович впереди, широкий, в фартуке, Гришка за ним, сутулый и притихший.

Ася, дождавшись, пока они скроются за мостом, села на клиентский стул и наконец засмеялась. В полный голос, без попытки сдержаться. Зонт под потолком хлопнул.

– Бани, – сказала она сквозь смех. – Бани были лучше всего!

– Бани были поучительнее всего, – поправил я.

– Нет. Лучше!

[Ася, дорогая, ты так зонт с петель снимешь. Хотя, тоже признаю, бани были великолепны.]

Шляпу я убрал на нижнюю полку за прилавком. Обычный барахольный артефакт, ничего ценного. Но пусть лежит. На всякий случай.

* * *

Колокольчик снова звякнул в половине одиннадцатого.

Вошла высокая, выше меня, полная женщина в дорожном платье, с корзиной в обеих руках. Корзина была явно тяжёлая: женщина несла её чуть наклонившись вправо, компенсируя вес.

За ней, заполнив собой дверной проём, мужчина под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Ему пришлось пригнуть голову при входе. Оба загорелые, обветренные, с дороги.

Сема стоял, выкладывая из ящика артефакты Тимофея. Увидел. Руки замерли. Латунный амулет, который он держал, выскользнул из пальцев и звякнул об пол.

– Мама⁈

– Семён! – женщина поставила корзину прямо на пол, в двух шагах от двери, и бросилась к сыну. Обхватила и сразу начала ощупывать плечи, руки, лицо. – Ты похудел! Я же говорила! Говорила ему, что ты тут голодаешь!

– Мам, я не голодаю, – Сема стоял, опустив руки, и на его лице медленно расплывалась улыбка, которую он, кажется, даже не пытался контролировать.

– Не голодает он! А рёбра? Раньше не торчали!

– Мам…

– Не «мам»-кай мне! Я вижу!

Мужчина в дверях оглядел Лавку. Прилавок, полки, зонт под потолком, картину на стене. Взгляд был медленным, основательным. Остановился на мне. Кивнул.

[Милый, это его родители. Посмотри на маму. А папа! Теперь видно, в кого Сема такой большой.]

Марфа Ильинична и Григорий Петрович. Приехали без предупреждения.

– Пётр, – я протянул руку.

Григорий Петрович пожал. Хватка была крепкая, я бы даже сказал железная. Другой рукой он придерживал лямку дорожной сумки на плече.

– Григорий. Спасибо, что за парнем смотрите. – Голос у него был низкий, ровный.

Он посмотрел мне в глаза, оценил и, похоже, сделал выводы. Какие именно, по лицу прочитать не удалось.

Марфа Ильинична уже отпустила Сему и переключилась на корзину. Достала свёртки: пироги в промасленной бумаге, банку варенья, что-то копчёное, завёрнутое в ткань, мешочек с сушёными травами. Выкладывала на прилавок, не спрашивая разрешения, расставляя с хозяйской привычкой женщины, которая кормила людей всю жизнь.

[Пироги! Настоящие домашние пироги! Милый, ты чувствуешь? Давно так не пахло в моих стенах.]

– Это вот с яблоком, это с капустой, а это с мясом, на дорогу пекла, половина осталась. Варенье сливовое, прошлогоднее, но хорошее. Травки сушёные, для чая, у нас в Новограде все пьют. А вот это, – она развернула ткань, – домашняя буженина. Григорий сам коптил. Трое суток!

Григорий Петрович стоял у двери и молчал. На лице не дрогнул ни один мускул. Но когда жена упомянула буженину, чуть выпрямился.

Ася спустилась по лестнице. Остановилась на последней ступеньке. Она слышала голоса и, вероятно, поняла, кто пришёл, до того как увидела. Жакет был застёгнут на все пуговицы, волосы убраны аккуратнее обычного. Подготовилась.

Марфа Ильинична замерла с банкой варенья в руке. Посмотрела на Асю долгим, внимательным взглядом. Сверху вниз, снизу вверх.

Потом улыбнулась, широко и тепло.

– Асенька! – поприветствовала она.

Ася сделала шаг назад. Инстинктивно. Потом поняла, что отступать некуда, и спустилась.

– Здравствуйте, Марфа Ильинична.

Марфа Ильинична поставила банку на прилавок, подошла к Асе, нависла над ней, взяла за руки. Руки у Аси были тонкие, у Марфы Ильиничны большие, мягкие и широкие, и контраст был разительный.

– Похорошела за эти годы. Правда, Гриша?

Григорий Петрович кивнул. Не потому что оценивал Асину внешность, а потому что за годы привык соглашаться с женой во всех вопросах, не касающихся бухгалтерии.