Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Игнат моргнул. Левое веко дрогнуло чуть раньше правого, на секунду придав ему очень странное выражение.

– Варвара Дмитриевна… да, дома. Минуту, я доложу, – ответил он.

Затем развернулся и ушёл внутрь, оставив калитку приоткрытой. Стоя на дорожке из посеревшего гравия, среди старых клёнов, я слушал, как в глубине дома захлопнулась дверь. Вечернее солнце било сквозь кроны, укладывая на гравий ажурные пятна.

Как я и помнил с прошлых визитов, поместье выглядело не ахти. Краска на колоннах шелушилась, на крыше не хватало нескольких черепиц, ставня на втором этаже висела криво. Но сейчас, стоя у дома без необходимости торопиться и имея возможность спокойно осмотреться, я заметил, что дорожка была подметена, клумба у крыльца ухожена, а на подоконниках стояли цветы в глиняных горшках. Кто-то за этим домом явно следил.

Калитка скрипнула. Игнат вернулся, чуть расправив плечи.

– Прошу, Пётр Алексеевич. Варвара Дмитриевна ждёт вас на веранде, – обозначил он.

Поднялся по ступенькам за ним. В прихожей было прохладно. На полу у лестницы стояло ведро с мыльной водой, и молодая служанка, стоя на коленях, протирала паркет тряпкой.

Сверху по лестнице спустилась Анна, жена графа. Она шла не спеша, глядя перед собой, и, дойдя до служанки, просто переступила через её руки и пошла дальше, не замедлив шага. Служанка молча убрала руки, подождала и продолжила.

Анна прошла мимо, едва кивнув Игнату, и скрылась за дверью гостиной. Откуда-то со второго этажа доносился капризный детский голос: Алёша снова требовал чего-то. Где-то наверху гулко стукнуло, видимо, упал стул или табурет, и плач на мгновение затих, а потом возобновился с удвоенной силой.

Игнат провёл меня через коридор к застеклённой веранде в глубине дома. Коридор был длинный, с выцветшими обоями и парой тусклых пейзажей в тяжёлых рамах. Паркет поскрипывал, но был чистым.

Варя стояла у перил и поворачивалась уже мне навстречу. Простое летнее платье, рукава чуть закатаны. Я заметил небольшие следы земли на пальцах, которые она не успела отмыть. Похоже, копалась в клумбах или в цветочных горшках. Возилась долго, а такие следы за раз не отмоешь. Тёмные волосы, убранные назад, открывали лоб и тонкую линию шеи. Она увидела меня, и на мгновение замерла: удивление, потом улыбка.

– Добрый вечер. Я не ожидала, что вы вот так придете. Еще и не к отцу, а ко мне…

– Добрый вечер, Варвара Дмитриевна. Оказался неподалёку, решил зайти.

Это было неубедительно. Поместье Ростовцевых находилось в таком районе, куда было сложно попасть без повода. Варя тоже это поняла, судя по тому, как чуть дрогнули уголки её губ. Но не стала уточнять, и я был ей за это благодарен.

– Проходите. Я как раз собиралась пить чай.

Веранда выходила в сад. Через стекло был виден слегка запущенный розарий. Стёкла были протёрты, а на подоконнике стояла ваза с полевыми цветами, уже чуть подвявшими. На столе, на белой скатерти, стояли чайник и две чашки. После сообщения от Игната она, похоже, подготовилась, насколько успела.

Варя налила чай сама: чайник в левой, правой придержала крышку. Поставила передо мной чашку с тонким фарфоровым краем, подвинула сахарницу.

– Вам положить?

– Без, спасибо, – чуть улыбнулся я.

Чай оказался горячим, с лёгкой горчинкой, непохожий на магазинные сборы, которые я покупал в городе.

– Как ваши дела? – спросила Варя, устроившись в плетёном кресле напротив. – Чем вы вообще занимаетесь? Я только что поняла, что не в курсе.

– У меня лавка магических артефактов. Покупаю и продаю. Иногда чиню, если вещь того стоит. А иногда помогаю людям, у которых с артефактами возникают проблемы.

– Что значит «проблемы»?

– По-разному. Артефакт может сломаться и начать вести себя непредсказуемо. Может активироваться, когда не нужно. Может оказаться не тем, за что его принимали.

– Например?

– Был у меня один клиент не так давно. Пришёл с портретом своей бабушки.

Варя подняла чашку, слушая.

– Один клиент решил продать портрет, – рассказал я. – Семейная реликвия, висела в доме десятилетиями, и вдруг клиент объявил, что отнесёт его на аукцион. А портрет оказался живым. Бабушка Елизавета, давно покойная, каким-то образом оставила в краске часть себя, и когда внук заговорил о продаже, эта часть проснулась.

– Проснулась? – Варя чуть опустила чашку.

– Портрет стал двигаться. Глаза следили за ним, лицо менялось, когда кто-то подходил слишком близко. Клиент решил, что сходит с ума, и пришёл ко мне.

– И чем закончилось?

– Выяснилось, что бабушка не хотела, чтобы её продавали. По сути, портрет был спонтанным артефактом: не создан намеренно, а возник сам. Там, на самом деле, была очень печальная история. Елизавета, бабушка клиента, и художник, были влюблены, но ее насильно выдали замуж и художник, написав прощальный портрет любимой, подарил его им на свадьбу, а потом уехал. И картина впитала его тоску, став артефактом.

Варя как-то посмурнела.

– Да, действительно печальная история…

Я поспешил закончить историю.

– Моя знакомая провела ритуал переселения. Перенесла то, что осталось от Елизаветы, в новый холст. Теперь бабушка живёт у меня в лавке.

– Живёт. Портрет. У вас в лавке? – Варя, приподняв бровь, проговорила это медленно, проверяя каждое слово.

– Да. Двигается, смотрит, иногда пугает клиентов. Характер у неё, мягко говоря, непростой. Может уставиться в упор, и от этого взгляда не по себе становится даже людям, которых сложно чем-то удивить. Однажды она даже поймала вора.

– А что клиент?

– Клиент был счастлив. Портрет стал обычным, он его продал, решил свои проблемы и сейчас, насколько я знаю, у него все вернулось в норму.

Варя рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Жест, от которого у меня перехватило дыхание, потому что точно так же смеялась Катя. Не черты лица. Движение: ладонь ко рту, чуть повёрнутая, пальцы вместе.

Взял чашку и сделал глоток, давая себе секунду.

– Занятная у вас работа, Пётр Алексеевич, – сказала Варя, отсмеявшись. – И много таких клиентов? С портретами, которые не хотят, чтобы их продавали?

– С портретами пока один. Но каждая вещь рассказывает свою историю, если уметь слушать. Артефакт, по сути, это кристаллизованное намерение: кто-то когда-то очень хотел, чтобы вещь делала что-то конкретное, и вложил в неё достаточно умения, чтобы это получилось. Иногда намерение красивое. Иногда нет.

Варя слушала внимательно, чуть наклонив голову. Печали, что я заметил, в ней уже не было заметно.

– А вы? – спросил я. – Как поживает поместье?

Варя поставила чашку. Улыбка не ушла, но стала чуть суше. Да что же такое…

– Поместье поживает. Крыша течёт в двух местах и повар уволился на прошлой неделе. А вчера Алёша разбил окно в гостиной мячом для крикета. В остальном всё хорошо.

Она явно уже была привычна к списку дел, который никогда не кончается.

– Всё на вас? – догадался я.

– На мне. Николай помогает, когда приезжает, но он постоянно в разъездах, то конюшни, то стоянки, то ещё что-нибудь на маршрутах. Отец занят делами. Анна… – она не закончила, просто шевельнула рукой, и жест сказал всё, что нужно.

– Расскажите о себе что-нибудь не связанное с протекающей крышей, – попросил я. – Чем вы увлекаетесь?

Варя помолчала. Покрутила чашку на блюдце, выравнивая ручку.

– Вы знаете Марциала?

Я, разумеется, не знал. Она объяснила: скульптор прошлого века, работавший с мрамором, известный тем, что отказывался от заказных работ и всю жизнь вырезал одну и ту же женщину в разных позах. Никто не знал, кто она была: жена, любовница, или выдуманный образ.

– Пятьдесят три скульптуры, – сказала Варя. – Одна и та же женщина, и каждый раз другая. В последней, которую он закончил за неделю до смерти, она улыбается. Единственный раз из пятидесяти трёх.

Она говорила об этом так, как мастер говорит о своём ремесле: с теплом и точностью, которые приходят только от долгого знакомства с предметом. Я ее не останавливал и ее понесло. Называла имена, описывала школы, сравнивала приёмы, и по тому, как она жестикулировала, было видно, что знания эти не из книг.

– Есть ещё Лемешев, – продолжала она, и голос стал чуть живее. – Он работает с бронзой. Его лошадь стоит в фойе Грозовского театра, знаете где это?

Я знал. Проходил мимо несколько раз.

– Так вот, общепризнанно, что это лучшая его работа. Но они поставили её в угол, за колонну, где на неё падает свет только пару часов в день, утром, когда театр закрыт. Никто её толком не видит. А между тем, если встать правильно, видно, что у лошади одно копыто чуть приподнято. Не как на парадных памятниках, где конь рвётся вперёд. Чуть-чуть. Она готовится сделать шаг, но ещё не сделала. Лемешев поймал это мгновение, и его засунули за колонну.

Варя произнесла последние слова с такой искренней обидой, что я едва не рассмеялся. По её щекам выступил лёгкий румянец.

– Простите, – сказала она, – вам, наверное, это совсем неинтересно.

– Наоборот. Продолжайте.

Она посмотрела, проверяя. Не отвёл взгляда. Варя помедлила, потом продолжила, уже чуть тише, про выставку работ Лемешева в Белоречье, на которой была пять лет назад с отцом. Там стояли двенадцать бронзовых фигур, и она обошла каждую по три раза, пока отец не сказал, что ноги уже не держат.

Я слушал, не перебивая. Вечер стоял тёплый, чай давно остыл, и за розарием садилось солнце. Варя замолчала, заправила прядь за ухо и посмотрела в сад.

– А вы? – спросила она. – Вы всю жизнь в Грозове?

– Да, но еще полгода назад вы бы меня не узнали. Я был совершенно другим человеком. Вел совершенно другую жизнь. Кстати, был знаком с парочкой скульпторов из молодых дарований.

– Да? С кем?

Я напряг память. Лара представляла мне гостей, когда я пришел расспрашивать о Викторе и, благо, память на имена и лица у меня была отменной.

– Сталеваров, к примеру. Или Кириленко.

– О! Сталеварова я знаю! У него в начале лета была крупная выставка, кстати, в том же театре, где лошадь Лемешева. Я ходила. Вы тоже?

– Нет, я был занят. Как я и говорил, пришлось кардинально поменять жизнь и сейчас у меня не так много времени на искусство.

– И что же вас так поменяло?

– Лавка досталась от предыдущего владельца, и я решил, что лучше заняться ей, чем продолжать тратить жизнь непонятно на что.

Она кивнула. Не стала расспрашивать дальше, и я оценил это.

– Скучаете по прошлому?

Понятно, что она имела в виду, но я не мог не подумать о другом. О мастерской на Невском, о запахе канифоли и старого дерева, о звуке, с которым открывается крышка карманных часов, когда подносишь инструмент к механизму, о том, как утреннее солнце ложилось на верстак через окно, забитое паутиной.

По всему этому я, вне всяких сомнений, скучал.

– Иногда, – ответил я.

Несколько секунд мы молчали. Где-то в саду запела птица. Варя слушала, чуть повернув голову.

– Малиновка, – сказала она.

Мне было спокойно. Когда мы только сели, я попытался снова уловить то ощущение, что испытал при первой встрече. Ощущение того, что передо мной та, кого я слишком хорошо помнил, просто в другом теле.

Но очень быстро понял, что это и правда была секундная иллюзия. Варя не была Катей, разумеется. Они были похожи разве что характерами. Но это и не было плохо, на самом деле. Я бы вряд ли выдержал, продолжая снова и снова видеть фантомы.

Вдалеке скрипнула входная дверь.

Раздались шаги в коридоре, быстрые. Игнат сказал что-то, коротко и неразборчиво. Дверь веранды открылась, и вошёл граф.

Дмитрий Андреевич Ростовцев выглядел так, словно ехал верхом и не успел переодеться. Сапоги с налипшей землёй, пиджак распахнут. Он увидел меня, и скулы обозначились чуть резче.

– Пётр Алексеевич. Не ожидал вас, – сказал он.

– Добрый вечер, Дмитрий Андреевич. Был неподалёку, зашёл поприветствовать, но вас не было дома.

Граф перевёл взгляд на дочь. Варя спокойно его выдержала. Между ними прошло что-то, чего я не мог считать до конца, но общий смысл был ясен даже без контекста.

– Мы пили чай, – сказала Варя.

– Вижу, – граф повернулся ко мне. – Как ваши дела, Пётр Алексеевич? Лавка работает?

– Благодарю, всё в порядке. Как ваша поездка?

– Терпимо.

Короткие фразы, вежливые, пустые. Граф был со мной корректен, помня о том, что мы работали вместе, я помог ему с Черновым и Игнатом. Он знал, что мне можно доверять по делу, и это доверие стоило ему немало.

Но одно дело, когда полезный человек приходит по делу, и совсем другое, когда этот человек сидит на веранде с его двадцатилетней дочерью. Я бы на его месте, пожалуй, тоже был бы не слишком приветлив.

Допил чашку и поднялся.

– Спасибо за чай, Варвара Дмитриевна. Мне пора.

– Заходите ещё, – сказала Варя, и в её голосе не было стеснения.

Граф промолчал. Проводил взглядом до двери. Где-то наверху Алёша снова принялся плакать.

Обратная дорога промелькнула почти незаметно. Вечер был длинным, небо над городом оставалось светлым, и набережная Тихого канала встретила меня запахом воды и негромким плеском.

У двери Лавки, на нижней ступеньке, лежал сложенный вдвое листок бумаги, придавленный камешком. Поднял, развернул. Почерк был знакомым, но, пока не прочел, я не смог вспомнить, откуда.

«Вы воспользовались моим советом. Вскоре я потребую свою оплату.»

Ни подписи, ни даты. Впрочем, это и не было нужно. Автор был очевиден. Тот же, кто навёл на Лунную Чернильницу. Покровитель, которого я никогда не видел и о котором не знал ничего, кроме одного: он знал обо мне больше, чем мне было удобно.

Перечитал, сложил и убрал во внутренний карман. Рядом с кленовым листом.

* * *

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл человек, при виде которого у меня сработало сразу несколько внутренних сигналов.

Высокий, худощавый, коротко стриженный. Двигался так, как будто привык к строю: прямая спина, экономные движения, ни одного лишнего жеста.

На поясе, под расстёгнутой курткой, явно слишком тяжелой и плотной для +25 градусов на улице, висел кожаный ремень с несколькими футлярами и петлями, в которых угадывались не инструменты мастера, а что-то другое. Кобура на правом бедре, ещё одна, поменьше, под левой рукой. Лицо молодое, не больше тридцати, но взгляд был старше лет на десять.

Ася, сидевшая за прилавком рядом со мной с накладной, подняла голову. Заметила пояс, кобуру. Выпрямилась, напряглась. Пальцы левой руки чуть сжались.

Человек подошёл к прилавку, не оглядываясь по сторонам. Достал из внутреннего кармана документ в кожаной обложке, раскрыл, положил передо мной.

– Марк Жаров. Детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров, – представился он.

МОЛОТ. Не ОБЛИК, занимающийся колдовством и колдунами. Ася это тоже заметила и чуть расслабила пальцы. МОЛОТ означал артефакты, а не колдунов. Можно дышать.

Взял документ. Печать, подпись начальника отдела, номер жетона. Всё как положено. Вернул.

– Пётр Воронов, владелец. Чем могу помочь? – спросил я.

Жаров убрал документ и положил на прилавок конверт из плотной бумаги, а рядом свёрнутый в трубку лист с сургучной печатью.

– Вознаграждение от МОЛОТа за сданный вами артефакт. Зеркало Памяти, регистрационный номер… не важно, классификация «запрещённый». Пять тысяч рублей и почётная грамота ведомства.

Взял конверт, заглянул. Пять тысяч, действительно. Убрал под прилавок. Вспомнилось, как контрабандист просил за это самое зеркало пятьдесят тысяч, и я едва не заплатил.

– Благодарю. И за грамоту тоже. Повешу в рамку, – кивнул я.

– Это не всё, – сказал Жаров.

Я подождал.

Жаров не сел, хотя стул для клиентов стоял в шаге от него. Остался стоять, сцепив руки за спиной.

– Я пришёл вас проверить, Пётр Алексеевич.

– Проверить на что? – уточнил я.

– На компетентность. МОЛОТу нужны внешние консультанты по артефакторике. Не штатные, а привлекаемые по делу. У нас есть свои эксперты, но их мало, и они загружены. Ваше имя последние месяцы всплывает в разных местах. Ольга Старостина из Палаты Учёта отзывается о вас особенно положительно. Дело с Зеркалом тоже попало в поле зрения. Есть и другие источники.

– И если проверка пройдёт успешно?

– Вы получите приоритетное право выкупа артефактов на ведомственных аукционах. Плюс доступ к сводкам Палаты Учёта перед торгами. Лишь около десяти процентов специалистов имеют такую привилегию.

Сводки перед аукционами означали возможность заранее знать, что будет выставлено, и подготовить ставку. Приоритетный выкуп означал право забрать лот по стартовой цене, если не перебьёт никто из таких же, имеющих право, но в любом случае конкуренция будет ниже. Для лавки, торгующей артефактами, это было серьёзно.

– И как вы собрались проверять? – спросил я.

Жаров достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Развернул, положил на прилавок. Краткая сводка, напечатанная мелким шрифтом.

– Серия подмен. В трёх частных коллекциях Грозова за последние два месяца обнаружены подделки. Оригинальные артефакты заменены копиями. Все подделанные предметы принадлежат одному автору.

– Какому?

– Маттиас Хорн. Иностранный мастер, умер сорок два года назад. При жизни специализировался на женских аксессуарах: броши, заколки, браслеты, медальоны, из которых делал артефакты, повышающие, скажем так, женскую привлекательность. Использовал нестандартные техники. Работ сохранилось немного, каждая стоит от двухсот тысяч до миллиона.

Я слышал это имя. Попадалось в каталогах. Хорн был из тех мастеров, чьи вещи покупали не для использования, а для коллекции: красивые, штучные, с характером. Ценились именно за почерк автора. Подделать такое было бы крайне сложно.

– Копии качественные? – уточнил я.

– Идеальные. На момент обнаружения даже опытные оценщики не отличали. Проблема в другом: через несколько недель копии превращаются в пустышки. Маноконтуры пустеют, и вместо артефакта остаётся кусок металла. Именно так подмены и обнаруживали: владелец коллекции брал условную брошь и чувствовал, что она мёртвая.

На секунду стало смешно. Мои подделки, которые Сема подбрасывал в магазин Савельева, работали по тому же принципу: держали форму какое-то время, а потом рассыпались. Кто бы ни стоял за этими подменами, он знал тот же фокус. Возможно, тоже использовал лунное серебро.

– Замки, барьеры, охранные системы? – спросил я.

– Целы. Не взломаны. Датчики не сработали. Мы не понимаем, как подмены были произведены.

– Сколько подделок у вас в наличии?

– В общем счете семь.

– Можно посмотреть?

– Конечно. Для этого придётся поехать в отделение. Улики хранятся там.

Повернулся к Асе.

– Побудешь одна? – спросил я.

Ася кивнула. Посмотрела на Жарова, потом на меня. Во взгляде читалось: «Осторожнее с этим.» Кивнул ей в ответ.

– Поехали.

Глава 3

Ехали мы в извозчичьей пролётке. Жаров сел напротив. Молчал. Явно не из неловкости, а по привычке.

Следственный отдел МОЛОТа располагался на третьем этаже каменного здания в Старом городе, в квартале от управы стражи. Ничего общего с бюрократическими коридорами ОБЛИКа, где я бывал несколько раз. Впрочем, оно и не удивительно.

Кабинеты были маленькие, за каждой дверью слышались голоса. На стене в коридоре висела доска с пришпиленными листами, на некоторых были нарисованы манаконтуры каких-то артефактов.

Несколько человек прошли мимо, кивнув Жарову, и в каждом из них чувствовалось то же, что в нём самом: выучка, экономность, внимание. Ни один не посмотрел на меня дольше секунды, но я был уверен, что каждый запомнил моё лицо.

По дороге к хранилищу прошли мимо открытого кабинета, и я успел увидеть стену, сплошь увешанную схемами и светописями. На одной из них красным были обведены светописи семи разных предметов из женских сумочек, очевидно, те самые подделки. Кто-то работал над этим делом параллельно, составлял карту, искал связи. МОЛОТ не шутил.

Жаров провёл меня в хранилище улик: комната с металлическими стеллажами, каждая полка пронумерована. Попросил подождать перед столом, ушел в ряды стеллажей, вернулся, держа в руках три коробочки, поставил. Открыл.

Брошь. Заколка для волос. Браслет.

Все три вещи были небольшими и красивыми. Брошь в виде стилизованного листа с тонкими прожилками, заколка для волос с орнаментом из переплетённых линий, браслет с мелкими звеньями, каждое чуть отличающееся от соседнего.

Даже мёртвые, без действующих контуров, они выглядели дорого. Мастер, делавший подделки, обладал безупречным вкусом: ни одна деталь не была грубой, ни одна линия не фальшивила. Если бы увидел их на витрине, не зная историю, купил бы не раздумывая хотя бы как очень красивый подарок той же Варе.

– Можно взять? – спросил я.

Жаров кивнул. Я поднял брошь, повертел в пальцах. Вещь была лёгкой, металл прохладным. Ни вибрации, ни тепла. Пустышка. Контуры были пусты, как Жаров и сказал. Положил, взял заколку. То же самое: тишина внутри. Мёртвый металл, раньше прикидывавшийся живым.

– Мне нужно изучить их в лавке, – сказал я. – У меня там инструменты, которых здесь нет.

Жаров помолчал. Посмотрел на подделки, потом на меня.

– Это улики.

– Понимаю. Можете присутствовать. Ничего не пропадёт.

Ещё одна пауза. Потом кивок.

В лавке Ася принесла чай (Жаров отказался) и ушла к себе. Я разложил три предмета на рабочем столе в кабинете. Зажёг лампу, хотя за окном было ещё светло: для работы моноклем нужен был ровный свет без бликов. Надел монокль, подождал, пока глаз привыкнет.

Первой взял брошь.

Контуры были мертвы и пусты, так что обычным магическим восприятием я не мог увидеть ману внутри, но сами контуры еще находились внутри материала. И монокль отлично показывал остаточную структуру: тончайшие линии, проложенные с хирургической точностью. Повернул брошь, рассматривая каждый слой.

– Три уровня контуров, – сказал я вслух. – Несущий, рабочий, стабилизирующий. Стандартная архитектура для аксессуарных артефактов. Но способ нанесения нестандартный.

Жаров стоял у стены, скрестив руки. Слушал.

– Не гравировка. Гравировщик оставляет характерные заусенцы на поворотах, микросколы в местах, где резец меняет направление. Здесь ничего подобного. Линии чистые, как нарисованные. – Повернул брошь ребром. – Не штамповка: штамп даёт одинаковую глубину по всей длине, а эти линии плавают, становятся то глубже, то мельче. Подстраиваются под рельеф металла. Не травление тоже.

На рисунок жидкой маной это похоже тоже не было. Однако, пожалуй, о том, что я владел Лунной Чернильницей, Жарову знать было не обязательно. Это не был запрещенный артефакт или что-то подобное, но тем не менее.

– То есть? – спросил Жаров.

– Контуры нанесены вручную, но не резцом. Инструмент другой, что-то очень тонкое и гибкое. Переменная глубина, которая подстраивается под структуру основы. Одинаковый почерк на всех трёх уровнях. Такая работа занимает часы, возможно, даже дни, на одну вещь.

При этом очень характерный почерк в том, как линии меняют толщину. Предположу, что тот, кто создавал эти подделки, использовал что-то вроде упора для локтя, чтобы у него не дрожала рука, и в моменты пауз, когда менял положение кисти, как раз и появлялась эта плавающая толщина.

«Запланированное устаревание» было организовано не тем способом, что я использовал для подделок Савельева. Я просто не создавал питающий контур, а фальсификатор Хорна делал стабилизирующий контур, тот, что отвечал за сохранение формы, заведомо слабым. Перемычки на этом уровне были тоньше, чем на двух других, и расставлены реже.

Мастер мог сделать идеальную с точки зрения качества копию, но специально испортил работу, чтобы подделка в итоге вскрылась. Скорее всего для того, чтобы после распространения слухов иметь возможность продать оригиналы дороже.

Положил брошь. Перешёл к заколке. Тот же почерк. Те же приёмы: переменная глубина, отсутствие заусенцев, индивидуальная обработка каждого участка.

Но также заметил и кое-что новое: на стыках между уровнями контуров мастер использовал микроперемычки, крошечные соединения, которые связывали несущий слой с рабочим. Обычно перемычки ставят через равные промежутки. Здесь они стояли неравномерно, сгущаясь в местах наибольшего напряжения. Мастер знал, где металл будет сопротивляться, и укреплял именно там.

Это, кстати, была отличная идея. Надо будет запомнить. Хотя в целом эти подделки вызывали у меня только негативные ощущения. И не из-за самого факта преступления.

Талант, потраченный на воровство. Мастер, прячущийся за подделками. Что-то в этом было неправильным, и дело было не в законе, а в самом ремесле. Человек, способный работать на таком уровне, мог бы зарабатывать открыто, честно, и очень неплохо зарабатывать. Вместо этого он прятался.

Это удручало.

– Все три вещи сделал один человек, – продолжил я. – Почерк идентичный. Способ нанесения нестандартный: ни один из известных мне методов не даёт такой результат. Либо это собственная разработка, либо техника, которой я раньше не встречал. Также, очевидно, он намеренно заложил в артефакт дефект – слишком тонкие перемычки стабилизирующего контура.

Жаров помолчал.

– Наши эксперты определили, что подделки идентичны по стилю и насчет тонких перемычек тоже у меня есть информация. Но то, что вы сказали про толщину линий и теорию про упор для руки я слышу впервые.

– На всякий случай подчеркну, что это лишь теория. Хотя я почти уверен, что нечто подобное имело место.

Жаров вытащил из кармана блокнот, записал что-то коротким движением. Убрал. Посмотрел на меня, и в его взгляде, ровном и внимательном, мелькнула готовность допустить, что он не зря пришёл.

– Вы определили больше, чем наши эксперты за две недели, – сказал он. Без комплимента в голосе, просто факт.

– Ну, вы ведь не просто так ко мне обратились, верно?

Жаров чуть помедлил.

– Верно. Хорошо. Подделки нужно вернуть в хранилище.

– Разумеется, – кивнул я.

Собрал вещи обратно в коробки, аккуратно, каждую в свой войлочный мешочек. Отдал Жарову. Тот принял, убрал в сумку.

– Вам надо будет проехать со мной и зафиксировать на бумаге все, что вы обнаружили. Отчетность.

Я немного поморщился. Мне хватало и собственной бухгалтерии. Но ради приоритетного права выкупа можно было и потерпеть.

– Хорошо, поехали.

Кабинет Жарова оказался маленьким, на одного человека, и обставленным с той же экономностью, с какой его хозяин двигался и говорил. Стол, два стула, металлический шкаф с замком. На стене карта Грозова. На столе стопка папок, стакан с карандашами, книга. Ничего лишнего.

Жаров забрал коробки с подделками и ушёл в хранилище, оставив меня с бланком экспертного заключения, отпечатанным типографским шрифтом, с пустыми графами.

Имя консультанта, дата, предмет экспертизы, выводы, подпись. Бюрократия.

Заполнил. Почерк у меня был аккуратный, строчки ложились ровно. Через часы Лавка подсказывала формулировки. Жаров вернулся через пятнадцать минут, дождался, когда я закончу, взял бланк, пробежал глазами, кивнул, убрал в папку. Сел за стол напротив.

– Следующий шаг: я отправлю ваше заключение на подтверждение нашему штатному эксперту, – обозначил он.

– Разумеется.

В этот момент в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянул мужчина в штатском, лет сорока, с усталым лицом и чернильным пятном на манжете.

– Марк, слышал? Раевский умер, – сказал он.

Жаров поднял голову.

– Какой Раевский?

– А ты много Раевских знаешь? Виктор. Коллекционер. Нашли утром в хранилище. Слуги забеспокоились, что не вышел к завтраку. Проверили датчик хранилища, увидели, что система защиты активна, но дверь закрыта изнутри. Открыли экстренным ключом. Он внутри, мёртвый. Защита цела, ни один барьер не сработал, замки не взломаны.

– Причина смерти?

– Пока не установлена. Его забрали в морг. Капитан забрал дело у стражи. Сходи, если хочешь подробности.

Коллега кивнул и ушёл. Жаров некоторое время смотрел в стену. Потом повернулся ко мне.

– Виктор Семёнович Раевский. Крупнейший частный собиратель работ Маттиаса Хорна в Грозове. Двадцать с лишним предметов в коллекции.

– И он найден мёртвым в собственном хранилище. С нетронутой защитой, – добавил я.

– Да.

Повисла пауза. Совпадение было слишком очевидным, чтобы его игнорировать: подделывали именно Хорна, и крупнейший коллекционер Хорна оказался мёртвым в запертой комнате.

– Подождите здесь, – сказал Жаров. Встал и вышел.

За стеной разговаривали, где-то хлопнула дверь, в коридоре простучали быстрые шаги. Через приоткрытое окно доносился шум улицы. В карту на стене были воткнуты булавки: три красных (места подмен?), несколько синих (подозреваемые? свидетели?), жёлтые нитки между ними.

Рядом с картой была приколота светопись: женщина в вечернем платье, на шее ожерелье. Подпись внизу, неразборчивая. Возможно, одна из владелиц подменённых вещей.

От нечего делать я повернул к себе книгу: «Каталог работ М. Хорна. Издание Белоречской академии». Страницы были заложены тонкими полосками бумаги, некоторые абзацы подчёркнуты карандашом. Жаров явно не просто расследовал: он внимательно изучал предмет. Закрыл книгу, положил обратно.

Жаров вернулся через полчаса. Вошёл, сел, положил руки на стол. Лицо было таким же ровным, но в плечах чувствовалось напряжение: разговор с начальством дался не просто так.

– Дело Раевского моё. Выбил у Лосева.

– Ну, – я немного не понял посыл. – Поздравляю?

– Спасибо. Поедете со мной?

– На место?

– На место. Тело уже увезли, но хранилище опечатано. Наши эксперты осмотрели, ничего не нашли. Хочу, чтобы вы посмотрели тоже. Может быть снова найдете что-то, что наши упустили.

Я поднялся.

И мы снова похали в пролётке. Жаров молчал, перечитывая какие-то записи из блокнота. На полпути сказал, не поднимая глаз:

– Раевский жил один. Вдовец. Дети в другом городе. Прислуга приходящая: кухарка, садовник, горничная. По вечерам в доме никого, кроме него.

– Удобно для того, кто хочет проникнуть незамеченным, – прокомментировал я.

– Удобно, – согласился Жаров и снова замолчал.

Дом Раевского стоял на Кленовой улице, в тихом квартале, где деревья были старше домов. Двухэтажный особняк, ухоженный, с кованой оградой и садом, в котором работал садовник. Или, вернее, работал до сегодняшнего утра: сейчас он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на входящих с выражением недоумения на лице.

У входа дежурил человек МОЛОТа в форме. Жаров предъявил документ, кивнул на меня: «Консультант.» Пропустили.

Внутри все было вполне на уровне: паркет, ковры, тяжёлые шторы. Пахло воском и чем-то цветочным. На стенах висели картины, на полках стояли вазы. Богатый дом, обжитой, с тем особым порядком, который создаётся годами, а не слугами. Хозяин любил свои вещи и знал им место.

Хранилище располагалось в подвале. Лестница вниз, тяжёлая дверь (бронированная сталь, три замка, артефактный барьер на косяке). Дверь была открыта: экстренный ключ торчал в верхнем замке.

Внутри оказалось просторнее, чем ожидал. Не кладовка, а полноценная комната: метров десять в длину и чуть меньше в ширину, потолок высокий, по периметру стояли застеклённые витрины из тёмного дерева, в каждой на бархатных подложках лежали артефакты.