Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Ты чего? – спросила она.

– Ты… я хочу, чтобы ты кое-что увидела, – видеть Сему, совершенно спокойно бросающегося в бой с военными артефакторами и устраивающего засады контрабандистам, настолько нервничающим, было невероятно мило и невероятно забавно. – Пойдем со мной… пожалуйста.

Ася, полностью недоумевающая, кивнула. Сема первый поднялся по лестнице, несколько раз оборачиваясь и проверяя, идет ли Ася дальше. Потом зашел в открытую дверь сада и, судя по тому, как мелькнули его пятки, внутри резко ускорился, подскочив к лавочке.

Ася вошла, сделала пару шагов, не сразу поняв, куда смотреть. Я остановился у входа.

Скамейка стояла, деревянная, некрашеная, немного кривая. Рядом стоял Сема. Руки опущены, забинтованные пальцы чуть подрагивали.

Ася, наконец, увидела скамейку. Замерла. Голова чуть наклонилась вбок, как всегда, когда она пыталась понять что-то неожиданное. Подошла. Провела пальцами по розе на спинке.

Медленно, как будто проверяя, настоящая ли. Потом по листочкам. Потом по кривоватому стеблю. Пальцы остановились на том месте, где стамеска соскользнула и оставила неровную бороздку.

Повернулась к Семе, стоявшему сбоку от скамейки, будто сотрудник на планерке во время презентации своего проекта. Он смотрел на неё, сжимая и разжимая пальцы, и я заметил, что он натурально вспотел.

Ничего не говорил. Ждал.

Ася подошла к нему. Замерла на секунду. Потом встала на край лавочки, потянулась слегка вперед и поцеловала парня в щёку. А потом резко спрыгнула, развернулась и побежала в Лавку. Дверь её комнаты хлопнула.

Рука Семы медленно поднялась к щеке. Он прижал ладонь к тому месту, где секунду назад были её губы. Выражение лица было такое, будто его ударила молния.

Постоял так секунд десять. Потом опустил руку, посмотрел на скамейку, потом на небо потом на меня. Сел на скамейку. Она чуть скрипнула под его весом. Левая ножка, та, что короче, качнулась и встала ровно.

* * *

Вечер. Кабинет. Камертон в руках.

После повышения ранга что-то изменилось. Камертон вибрировал с разными артефактами: у заряженного амулета чуть выше, у пустого ниже, у повреждённого с лёгким дребезжанием.

Разница была тонкой, на грани ощущения, и смысл её пока ускользал. Но она была. Раньше не было, теперь есть. Маленький шаг. Но он был сделан.

Стук в дверь.

– Хочу поговорить. Отказ не принимается.

Ася вошла, села на табурет у стены. Ноги подобрала, обхватила колени руками. Волосы распущены, лицо спокойное, но в глазах что-то, чего я раньше не видел.

Помолчала. Потом:

– Почему ты взял Сему, хотя я была против?

Тон означал и упрёк, и любопытство одновременно. Вопрос, который она держала в себе месяцами. Скамейка, видимо, стала последней каплей. Не той каплей, которая переполняет чашу, а той, которая заставляет наконец посмотреть, чем чаша наполнена.

Я положил камертон на стол.

– Потому что увидел, что он неплохой человек. Честный, работящий, терпеливый. Я понимал, что ты злишься. Но я также видел, что даже если бы у вас не сложилось, он не стал бы докучать. Не стал бы настаивать, не стал бы давить. И я понимал, что в итоге, если бы в тебе так ничего бы не екнуло, он бы в итоге перерос это, потому что его чувства – это не одержимость, а нереализованная первая влюбленность, которая, наложившись на его характер, дала такой вот не самый стандартный эффект. Пока тебя не было рядом, он не мог забыть эту влюбленность, постоянно о ней думая и идеализируя. Но мозги у него работают совершенно нормально, и со временем, если бы ему не было, за что зацепиться, он бы переключился на кого-нибудь другого. И просто продолжил бы работать рядом с нами и всё. А переубедить такого человека в тот момент я не смог бы, даже если бы захотел, и, попытавшись прогнать его, я бы сделал только хуже.

Ася молчала. Пальцы на коленях чуть сжались.

– А ты что теперь думаешь? – спросил я.

Ася посмотрела в окно. За окном темнело, фонари на набережной зажигались один за другим.

– Не знаю. – Помолчала. – Я всегда считала его хорошим. Даже тогда, в трактире. Злилась не на него. Злилась на себя: уехала, ничего ему не объяснив. Просто сбежала. Ненавидеть его не за что. Он ничего плохого не сделал, ни тогда, ни сейчас. – Пауза. – То, как он себя ведёт. Терпеливо, тактично. Мастерит скамейку с розой, потому что запомнил то, что я рассказывала между делом. Порезался, забинтовал пальцы и продолжил. Это… цепляет. Не могу сделать вид, что не цепляет.

– И?

– И я чувствую что-то. Что-то, что пока не могу определить. Не знаю, как это назвать. Не уверена, что хочу называть.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что иногда молчание было правильнее любых слов.

Ася не нуждалась в советах. Она нуждалась в том, чтобы произнести вслух то, что крутилось в голове, и чтобы кто-то это услышал. За пятьдесят пять лет с Катей я научился одному: когда человек рассказывает тебе о том, что чувствует, самое ценное, что можно сделать, это не мешать.

Ася встала. Расправила юбку. Посмотрела на меня.

– Спасибо, что выслушал.

Вышла. Дверь закрылась тихо.

Я подождал, когда щелкнет дверь ее комнаты и только тогда позволил себе хмыкнуть. М-да. Детишки.

Ася сбежала из ковена в шестнадцать, причем, насколько я понимал, в том ковене были одни женщины. После побега она была занята исключительно поисками Лавки, и, судя по истории с трактиром семиных родителей, она активно скрывалась и параноила.

В итоге если у нее и были какие-то влюбленности или отношения с мальчиками хоть в каком-то виде, то только до шестнадцати, и то я сильно в этом сомневался. Колдуньи ковена явно были не из тех, кто одобряет подобные вещи.

Про Сему и говорить не нужно было, там все было понятно. По сути для обоих это были первые подобные чувства. И тут в каком-то смысле Сема выглядел и действовал куда взрослее Аси, но все равно это казалось настолько умилительно, что я каждый раз едва сдерживал улыбку.

Понятно, что в каком-то смысле моя такая реакция выглядела циничной. Ведь я сам до Кати лишь пару раз целовался с девочками в школе, и то это было настолько давно, что я сам иногда сомневался, правда ли это происходило, или я просто это в какой-то момент придумал и сам в это поверил.

Но то, что у меня были только одни отношения, все-таки не значило, что я плохо понимал любовь. Все-таки мы с Катей успели пережить очень разное.

И потому, несмотря на оговорки, я вполне мог смотреть на неловкости этих двоих с отеческим, а скорее даже дедовским пренебрежением и иронией. Правда, с другой стороны, у меня в этой жизни постепенно, вероятно, куда медленнее, чем было принято даже в этой эпохе, складывались новые отношения, и я ни за что бы не сказал, что с Варей веду себя и ощущаю себя совершенно свободно и между нами нет неловкостей.

И, кстати о Варе. За всеми этими разбирательствами с Крюковым и недельным сном я, получается, уже почти две недели ее не видел. Это надо было исправлять, и в качестве некой компенсации за отсутствие подготовить сюрприз-«извинение». Лавку я Варе, конечно, вырезать не собирался, но метод удивить и порадовать ее у меня был гарантированный.

* * *

Парковая улица, за Берёзовой аллеей. Тот же дом, те же липы, уже облетевшие, тот же запах выпечки из окон. Полгода не виделись, с той вечеринки, когда я искал Еву и потом вызнавал у Лары про Виктора.

Немного неловко было заявляться сразу с просьбой, но в целом я собирался при возможности познаковить Варю с Ларой и местной богемой, среди которых были и молодые скульпторы, а значит мне так или иначе предстояло бывать тут чаще, так что это можно было хотя бы начать сегодня.

Лара открыла дверь и две секунды молча смотрела на меня. Потом расплылась в улыбке.

– Петр! Живой. А я уж думала, ты в свою лавку замуровался.

– Почти. Работы было очень много, – ответил я.

– Заходи.

Квартира выглядела так же: картины вперемешку на стенах, рамы наползают друг на друга, стопки книг на каждой горизонтальной поверхности. На кухне пахло яблоками и корицей, как я ей и советовал когда-то. Лара усадила меня за стол, поставила перед носом тарелку с куском пирога и кружку чая, не спрашивая, хочу ли.

Между кусками яблочного пирога я объяснил цель своего визита. Через три дня должна будет пройти выставка скульптуры в Грозовской художественной галерее и я хотел поинтересоваться, нет ли у Лары знакомых, которые смогут достать два приглашения.

– Для кого второе? – Лара подвинула мне ещё кусок.

– Варвара Ростовцева. Мы с ней… общаемся.

Лара подняла бровь. Чай в её кружке замер на полпути ко рту.

– Дочь графа Ростовцева?

– Да.

– Интересно. Очень интересно. – Она заговорщицки мне улыбнулась, откинулась на стуле, скрестила руки. Пышные кучерявые волосы перехвачены лентой, лицо круглое, загорелое, глаза цепкие. Лара была из тех людей, которые выглядят легкомысленными ровно до того момента, пока не посмотрят на тебя вот так. – Организаторов я знаю. Приглашения будут. Но с одним условием.

– Слушаю.

– Ты будешь приходить в гости чаще, чем раз в полгода. А от я обижусь.

– Вообще без проблем, – кивнул я. – Варя очень интересуется скульптурой, я сам хотел вас познакомить, потому что вы явно найдете общий язык.

– Варя? – с улыбкой переспросила Лара.

Я внезапно ощутил себя на месте Аси, а на своем месте увидел ее. Разница была в том, что я был достаточно стар, чтобы не лгать ни собеседнику, ни себе самому, и уметь четко оценивать свое состояние и свои эмоции.

– Да. Она мне нравится. Хочу чтобы все прошло в лучшем виде.

Лара одобрительно хмыкнула за такую честность.

– Все будет в лучшем виде, Петенька. Кто я такая, чтобы вставать на пути любви…

Она явно ждала, что я после этих слов засмущаюсь или начну отрицать. Но я лишь пожал плечами и откусил еще кусок пирога. В той школе, где ты училась, Ларочка, я преподавал.

Прождав без итога почти минуту, Лара недовольно хмыкнула.

– Непробиваемый. Ты как это делаешь?

– Большой жизненный опыт.

– У тебя? У тебя еще даже усы не растут!

– Я каждое утро бреюсь, – спокойно ответил я. – И поэтому выгляжу моложе, чем есть на самом деле. Намного моложе.

Она фыркнула, уже просто от смеха.

– Я так понимаю, что мне в этой перепалке не выиграть.

– Без шансов.

– Ладно. Будут вам приглашения. Именные. Такие, что можно будет пройти даже за кулисы выставки и пообщаться с мастерами.

– Спасибо, Лар.

– Пожалуйста, Петь. Уверена, ты не налажаешь, но скажу просто для проформы: не налажай.

– Ни в коем случае, – кивнул я.

Глава 15

Галерея на Дворцовой представляла собой трёхэтажное здание с широкими окнами, из каждого лился свет. У входа кареты стояла прислуга, всюду сновала нарядная публика. Женщины в мехах и вечерних платьях, мужчины в тёмных костюмах. Из приоткрытых дверей доносилась музыка: кто-то играл на рояле, негромко, скорее для фона.

Встретились с Варей мы на углу Дворцовой и Семеновской, как договорились. Она приехала одна: Николай не мог (граф отправил на объект), помог ей выбраться из дома через знакомую, к которой Варя якобы поехала в гости.

На ней было тёмное платье с кружевным воротом, волосы убраны вверх, серёжки с камнями. На лице читалась решимость, которая в другой ситуации могла бы показаться упрямством.

– Готова? – с лёгкой улыбкой спросил я.

– Готова.

Я подал ей руку. Мы пошли ко входу.

У дверей стоял распорядитель: высокий, в чёрном костюме, с папкой в кожаной обложке. Проверял имена, отмечал, пропускал. Очередь двигалась быстро: имя, галочка, кивок, проходите.

– Добрый вечер. Пётр Воронов и Варвара Ростовцева, – представил я нас.

Распорядитель провёл пальцем по списку. Вверх, вниз. Ещё раз. Палец остановился, вернулся наверх, прошёл заново. Посмотрел на меня.

– Извините. Вашего имени нет в списке. Ростовцева есть, Воронова нет.

– Должно быть. Приглашения организованы через Ларису Берзину, – спокойно ответил я.

Распорядитель посмотрел в список снова. Покачал головой. Лицо вежливое, но непроницаемое.

– К сожалению, нет.

С учетом того, что имя Вари было в списке, это явно была не ошибка Лары, и я сильно сомневался, что это сами организаторы меня вычеркнули. А значит кто-то надавил на них за кулисами.

Между тем, как Лара устроила приглашения, и сегодняшним вечером кто-то позаботился о том, чтобы одно из двух имён исчезло. Не оба, только моё. Тонкая работа: не грубый запрет, а вежливое «вас нет в списке». И я почти не сомневался в том, кто это мог бы быть.

– Хорошо, – сказал я. Спокойно. Без раздражения, без попытки настоять. Повернулся к Варе. – Варя, иди. Тебя ждут.

Варя посмотрела на меня. Потом на распорядителя. Потом снова на меня. Глаза потемнели, подбородок чуть приподнялся.

– Без тебя я не пойду, – сказала она тихо и твёрдо. За спиной распорядителя пара, ожидавшая своей очереди, переглянулась.

– Хорошо, – пожал я плечами. – Тогда пойдём отсюда.

Мы развернулись и пошли обратно по ступеням. Варя держала мою руку и не отпускала. Музыка из открытых дверей удалялась за спиной.

Уже у подножия ступеней нас перехватила Лара, только подъехавшая в экипаже.

– Стойте! – Посмотрела на нас с непониманием. – Что произошло?

– Моё имя убрали из списка, – ответил я.

– Это как так? – возмутилась она, после чего перевела взгляд на Варю. – Лариса, очень приятно познакомиться.

– Варвара, – представилась моя спутница.

Девушки пожали друг другу ладошки, что выглядело забавно. После чего Лара, вернувшись к деловому тону, строго проговорила:

– Стойте здесь! – и пошла вверх, к очереди.

Через стекло было смутно видно, как она подошла к распорядителю, наклонилась, заговорила тихо и быстро. Распорядитель слушал, кивал. Лара выпрямилась, сказала что-то ещё. Распорядитель посмотрел на папку, потом на Лару. Кивнул.

Лара снова вышла, вернулась.

– Идёмте. Все в порядке. Ишь, чего удумали! – сказала она.

Поднялись обратно по ступенькам, вошли. Распорядитель не поднял глаз, когда мы проходили мимо.

Галерея внутри была красивой: высокие потолки с лепниной, паркет, свет из хрустальных люстр. Новый зал со скульптурами открывался направо от главного фойе: широкая арка, за ней простор и белые стены. Шампанское, разговоры, смех. Запах духов и воска.

Пару часов Варя и я ходили по залам. Скульптуры в новом зале были другого уровня, чем в музее: крупнее, амбициознее, некоторые в полный рост. Мрамор, бронза, дерево, одна из чёрного камня, который я даже не опознал.

Варя почти горела азартом. Объясняла, показывала, рассказывала, восхищалась. Переходила от фигуры к фигуре, и голос её набирал высоту и скорость, глаза прямо блестели.

                                                      

Лара присоединилась к нам через полчаса. Привела с собой скульптора, одного из тех, чьи работы сегодня выставлялись, невысокого бородатого мужчину с руками, покрытыми мелкими шрамами от инструментов. Представила Варю: «Варвара Дмитриевна, большой ценитель скульптуры».

Скульптор усмехнулся скептически, но через пять минут разговора с восторженной этой встречей Варей скепсис исчез. В какой-то момент она спросила его о детали в одной из работ, которую, как выяснилось, никто до сих пор не замечал, и он расплылся в улыбке так, что борода поехала в стороны, тут же пустившись в пространные объяснения.

Варя и Лара тоже нашли общий язык мгновенно: две женщины, которые говорили об искусстве не потому что положено, а потому что любили. Лара была громче, Варя точнее, и вместе они создавали вокруг себя поле, в которое втягивались случайные прохожие.

Это было очень тёплый вечер. Варя рядом, расслабленная, счастливая. И мне было хорошо. Просто, без условий, без лишних мыслей. Хорошо. Давно не было так хорошо.

[Наслаждайся, милый. Ты заслужил.]

Я и правда наслаждался.

А в начале третьего часа вечера в галерее появился граф Ростовцев.

Я почувствовал изменение в зале раньше, чем увидел его: головы повернулись, разговоры стихли на полсекунды, потом возобновились, но тише. Появление графа на публичном мероприятии было событием.

Тёмный костюм, белая рубашка, запонки серебряные. Лицо каменное. Рядом с ним шла Анна, его молодая жена. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она явно знала, зачем они здесь, и ей это не нравилось, но она не спорила.

Они прошли через зал. Граф увидел Варю. Направился прямо, не оглядываясь, не замедляясь. Подошёл.

– Варенька, вот ты где. – сказал он, и Варя вся напряглась, подобралась, как кошка, но кричать граф не стал, даже наоборот, сказал лишь: – Нам пора.

Тихо. Вежливо. Рука легла Варе на локоть. Хватка мягкая, но уверенная. Анна стояла на шаг позади, молчала.

Было очевидно, что граф пытался провернуть. Скандалить и показывать какие-то яркие эмоции на подобном мероприятии было сродни выстрелу в ногу собственной светской репутации.

Если бы Варя, например, попыталась начать упираться и спорить, то именно она выглядела бы истеричкой. А если бы я попытался «отбить» ее у графа, то тут же получил бы клеймо смутьяна и драчуна.

Однако графу, как и Ларе недавно, я мог бы сказать: там, где ты учился, я преподавал.

Сделав голос громче достаточно, чтобы это услышала половина притихшего зала, но при этом не переходя на крик или повышенные тона, я обратился к Варе.

– Варвара, вы хотите уйти отсюда сейчас?

Варя посмотрела на отца. Потом на меня. Потом снова на отца.

– Нет! – прямо ответила она.

Граф застыл. Рука на локте Вари не двинулась, но пальцы побелели. Теперь ему уже пришлось бы тащить дочь силой, при людях. Это было ниже достоинства, и он это понимал. Но его дочь только что отказала ему при чужих людях, и это ударило сильнее, чем он ожидал.

Граф отпустил Варин локоть. Повернулся ко мне. Шагнул ближе. Наклонился. Шёпот, слышный только мне:

– Вы мне обещали помочь с Морозовым. Ничего не сделали. И после этого вы приводите мою дочь на публичное мероприятие, нарушая мой прямой запрет?

– Я не давал вам обещаний, Дмитрий Андреевич. Я сказал, что подумаю. И я думаю. К тому же я никогда не говорил, что принимаю ваш запрет. Когда вы его озвучили, я просто сказал, что услышал вас, – тихо ответил я.

– Вы позорите мою семью.

– Никто здесь не позорит вашу семью. Варвара пришла на выставку скульптуры. С человеком, который ей нравится. Это не позор.

Варя после этих моих слов зарделась, и граф это заметил.

Он выпрямился. Лицо побелело. Я видел, как что-то в нём ломается: контроль, терпение, манеры. Жилка на виске запульсировала.

– Ты никто! – Голос накрыл весь зал. – Ты лавочник! Ты недостоин моей дочери!

Зал замер. Тишина, полная и мгновенная, как будто кто-то выключил звук. Шампанское застыло в бокалах.

Все смотрели. Скульптор, с которым недавно разговаривала Варя, закашлялся, поперхнувшись чем-то с фуршета. Лара, стоявшая у дальней стены, замерла с бокалом у губ. Анна побледнела. Рояль замолчал.

Варя стояла рядом со мной. Не отступила, не опустила голову. Стояла прямо, и по её лицу было видно, что каждое слово отца било по ней, но она не позволяла себе согнуться.

Граф тяжело дышал. Лицо красное, жилка на виске пульсировала. Он ждал ответа. Ждал, что я закричу в ответ, что ударю, что дам повод. Любой повод.

Я стоял. Молчал. Ждал. Секунда. Две. Три. Четыре. Граф открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я заговорил именно в этот момент.

Негромко. Спокойно. Но в установившейся тишине слышно всем.

– Дмитрий Андреевич, вы только что при всех этих людях опозорили не меня, а себя и свою дочь. Если хотите поговорить, вы знаете, где меня найти. Но, прежде чем приходить, определитесь, хотите ли вы оскорблять меня или ищете моей помощи. А позволять вам продолжать сейчас я не намерен.

Протянул Варе руку. Она взяла. Пальцы легли в мою ладонь крепко, без колебания.

И на этом мы пошли к выходу. Зал расступался перед нами молча. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел прямо. Одна женщина у стены чуть кивнула Варе, другая отвернулась. Лара у дальней стены подняла бокал на сантиметр, когда мы проходили мимо.

Забрали наши пальто. Вышли. На крыльце я остановился. Холодный воздух ударил в лицо. Варя стояла рядом, не отпуская мою руку. Молчала. Из галереи за стеклом доносился гул: зал оживал, разговоры возвращались.

– Пётр, – сказала Варя.

Я посмотрел на неё. Глаза блестели, но не от слёз. От чего-то другого.

– Ты в порядке? – спросила она.

Она спрашивала меня. После того, что только что произошло с ней, после того, как её отец прилюдно устроил скандал, она спрашивала, в порядке ли я.

– Я? Конечно в порядке. А ты как?

– Нормально, – ответила она.

Мы помолчали. Мимо проехала карета, цокот копыт разнесся по мостовой.

– Пойдём, – сказал я. – Погуляем.

Сначала мы шли молча. Долго, минут десять. По Дворцовой, через площадь, мимо закрытых магазинов с тёмными витринами. Ветер с моря гнал соль. Варя шла рядом, руки в карманах пальто, воротник поднят. Каблуки стучали по мостовой ровно и тихо.

Потом она заговорила. Не о галерее, не об отце. О скульптуре, которую видела в новом зале: женщина с веером, бронза, работа неизвестного мастера. «Веер был сделан так, что казался бумажным. Бронза, а выглядела как бумага. Как он это сделал?»

Я предположил: чеканка по тонкому листу, потом монтаж на каркас. Варя покачала головой: нет, это литьё, но очень тонкое, такого она не видела.

Потом она перешла к Ларе: «Мне она понравилась. Настоящая. Говорит, что думает, и не извиняется.» Потом о скульпторе, с которым они больше часа обсуждали его и чужие работы.

Разговор тёк легко, и в нём не было ни слова о том, что произошло в зале. По молчаливому согласию: не сейчас. Потом. Или никогда. Были вещи важнее: бронзовый веер, кучерявая Лара, бородатый скульптор. Ноябрьский вечер и фонари на мостовой.

К Лавке мы дошли через полчаса. Набережная, знакомая дверь, колокольчик.

Ася стояла за прилавком, перебирала накладные. Подняла голову, увидела нас: Варя в вечернем платье с кружевным воротом, я в костюме. По нашим лицам, видимо, поняла, что вечер был непростым.

Глаза чуть сузились, как всегда, когда она считывала ситуацию быстрее, чем ей объясняли.

– Есть хотите? – спросила она.

Варя посмотрела на неё. Потом на меня. Потом снова на Асю. Улыбнулась, устало, но искренне.

– Очень, – ответила моя спутница.

Ася кивнула и крикнула наверх:

– Сема! Погрей ужин на четверых!

Из кухни донеслось: «Понял!» И сразу за этим звук открывающегося шкафа и стук кастрюли о плиту. Сема не спрашивал, почему на четверых и кто четвёртый. Ася сказала, значит, нужно.

Варя стояла в торговом зале, осматриваясь. Лиза в раме смотрела на Варю очень внимательно, будто пытаясь вспомнить, когда ее видела. Варя заметила, подошла ближе, улыбнулась портрету. Лиза не ответила, но выражение лица чуть смягчилось.

– У тебя тут стало уютнее, – сказала Варя. Провела пальцем по прилавку, по тёплому дереву.

– Работаем, – ответил я.

[Спасибо ей. Она мне нравится.]

Ужин организовали в саду, сели в беседке. В саду было вечно тепло, так что пальто мы с Варей сняли. Сема принёс еду.

Горячее жаркое с картошкой и морковью в большой глиняной миске, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, чайник. Расставил на столе быстро, привычно. Варя наблюдала за ним.

– Ты сам готовил?

– Сам, – сказал Сема.

– Вкусно пахнет.

– Спасибо. – Сема чуть кивнул. Ни смущения, ни гордости. Просто принял.

Мы сели. Варя рядом со мной, напротив Ася и Сема. Варя ела с аппетитом, не стесняясь: после вечера в галерее, прогулки по вечернему Грозову и всего, что было между ними, голод у нее был настоящим, и я это прекрасно понимал, потому что сам испытывал то же самое.

Она взяла второй кусок хлеба, обмакнула в подливу и съела, явно не задумываясь о том, что дочери графа, наверное, так не полагается. Но здесь она не была дочерью важного человека. Здесь она была голодной девушкой после долгого вечера.

Начав с Семы, который решил рассказать секрет приготовления своего жаркого, постепенно завязался разговор. Теплый, неторопливый, со временем он разогнался, стал по-настоящему живым и дружеским. Если во время прогулки я отвел от Вари негативные мысли, то сейчас мы втроем наполняли ее позитивными.

О том, что пора расходиться, я вспомнил только когда Варя вдруг изо всех сил зевнула. Ася предложила остаться в ее комнате, но Варя отказалась. Как бы там ни было, ее домом было поместье.

Я собрался ее проводить. И мы встали из-за стола. Вернулись в торговый зал. Варя остановилась, посмотрела вокруг. Потом отдельно на Асю.

– Спасибо за ужин. И за разговор, – сказала Варя всем.

Потом шагнула и просто обняла Асю. Та замерла. Спина прямая, руки по бокам. Секунда. Две. Потом расслабилась, чуть неловко положила руку Варе на спину.

– Приходи ещё, – сказала Ася. Коротко, без улыбки, но голос был мягче обычного.

Семе Варя пожала руку. Сема пожал в ответ, аккуратно, стараясь не раздавить тонкие пальцы в своей огромной ладони.

Мы вышли. Нашли извозчика на набережной. Я помог Варе сесть и экипаж тронулся. Ехали мы молча, и Варя в какой-то момент привалилась к моему плечу, её дыхание стало ровнее. Не уснула, но почти. Колёса стучали по мостовой, фонари проплывали мимо.

У особняка остановились. Окна были тёмными, только в одном, на втором этаже, горел свет. Варя выпрямилась, посмотрела на меня.

– Не жалей о сегодняшнем, – сказала она.

– Я не жалею.

Потом немного подумала и, протянувшись, кратко поцеловала меня в щеку, а потом, совсем как Ася недавно, выскочила из повозки и поспешила к воротам.

Я машинально приложил пальцы к щеке, где еще ощущалось тепло ее губ. М-да. Детишки…

* * *

Утро выдалось пустое. Дождя не было, но небо стояло низкое, серое, и за всё утро в торговый зал так никто и не заглянул. Я разбирал на прилавке мелкую механику, ту, что давно просила руки, и не торопился: в такие дни спешить было некуда.

Звякнул колокольчик ближе к полудню. Вошёл немолодой мужчина, за шестьдесят, в добротном пальто, знававшем лучшие годы: локти стерты, одна пуговица новее прочих, посажена недавно и не в тон. У порога он снял шляпу, огляделся и подошёл к прилавку, но не как покупатель.

– Добрый день, – поздоровался я. – Чем могу помочь?

– Добрый. – Помялся он, переложил шляпу из руки в руку. – Мне говорили, вы беретесь помогать в разных делах. Лукьян Ильич меня зовут. Я к вам с некоторой бедой, если позволите.

– Слушаю.

Внучка его, Дуня, выходила замуж. Жили они вдвоём, больше родни не было. А у жениховой семьи было заведено, что невеста приносит богатое приданое, и без него в род не берут.

Денег у Лукьяна на такое не было, собрать было не из чего. И решил он продать единственное ценное, что в доме есть: напольные часы, что достались ещё от деда и всю жизнь простояли в углу.

– Часы не из простых, – сказал он. – В них заложена дорогая артефактная составляющая, для большого дома. Они знают всех, кто в доме живёт, и где кто сейчас. Захочешь позвать кого через всё крыло, они твой зов разнесут по комнатам. Чужой войдёт без спросу, они хозяину дадут знать. В усадьбе такому цены нет. Но у меня квартира. – Он развёл руками. – Три комнаты. Я этим добром сроду не пользовался, незачем было. Так что не жалко. Наследство наследством, а Дуню замуж выдать важнее.

Дед, продающий дедовы часы ради внучкиного замужества. У меня кольнуло где-то под рёбрами, тихо и знакомо. Марина помню в её пятнадцать просила платье, которое нам было не по карману, и я тогда полночи прикидывал, что продать.

– И что с часами не так? – спросил я.

Лукьян позвал оценщика на дом. Тот часы посмотрел и сказал: ход идёт, а магия выработалась, за столько-то лет иссякла без остатка. Мёртвые часы, кому они нужны. В мастерскую их тоже не свезти, тяжелы, а помочь некому.

– Я слышал, вы с таким помогаете, – сказал он. – Мне быстро надо. Свадьба на носу. Если можете, поедемте, посмотрите на месте. Я заплачу, сколько скажете.

По-хорошему дело было не моё. Не срочное, не загадочное, обычная починка артефакта, какую и без меня сделали бы в любой мастерской, дай ей неделю. Но недели у него не было, и часы он продавал не от хорошей жизни.

– Поедемте, – сказал я. – Посмотрю. Все равно торговля почти не идет.

Сёму я позвал сверху, чтобы он постоял за прилавком, взял ящик с инструментом и вышел с Лукьяном на набережную ловить извозчика.

Жил Лукьян в доходном доме на тихой улице, на третьем этаже. Квартира оказалась небольшая и чистая: его спальня, она же кабинет, спальня Дуни, гостиная, кухня. Не тесно, но и лишнего нигде ничего нет, всё на счету.

Подготовка к свадьбе, по крайней мере той части, что касалась невесты, шла полным ходом. По гостиной сновали девушки: одна сметывала на живую нитку что-то белое, две возились с венками. На столе горой лежали цветы, и в этой горе кто-то забыл напёрсток.

Невесты видно не было, но из-за прикрытой двери её комнаты доносились голоса и смех: Дуню обряжали, примеряли, и выходить к чужому мужчине ей было не время, так что с Лукьяном мы к ней даже не заходили.

Зато в гостиной стоял жених, молодой и нарядный. Лукьян нас познакомил, звали его Егор. Он смерил меня взглядом сверху вниз.

– Вы уж побыстрее, – сказал он. – А то ведь без приданого и свадьбы может не быть.

Лукьян отвёл глаза. Я кивнул.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказал я.

Лукьян повёл меня к себе. Часы стояли в углу спальни-кабинета, большие, старые, красивого тёмного дерева, с тяжёлым маятником за стеклом. Ход шёл: маятник качался, стрелки держали время. Мёртвой в них была только та часть, которой не видно.

Я открыл корпус и взялся смотреть. Снаружи всё было цело, дерево хозяин берёг. Но внутри, под механизмом, там, где жила магия, было пусто и холодно. Тем не менее делать предстояло немного: восстановить несколько контурных перемычек, самых тонких и потому истончившихся со временем. Полчаса работы, не больше.

Разложил инструмент, принялся. Из гостиной доносились голоса девушек, смех, лёгкая возня свадебных хлопот. Работалось спокойно.

Минут через двадцать пять в кабинет заглянул Егор.

– Ещё не закончили? – уточнил он.

– Скоро. Минут десять.

Он не ушёл. Постоял, поглядел, как я работаю, потом спросил, и спросил с интересом, какого я в нём не ждал:

– А сколько он вам платит за это?

– Мы не уговаривались, – ответил я, не отрываясь от работы.

– Я к тому, что выезд мастера-артефактора, я слыхал, удовольствие не из дешёвых. А у старика, насколько я знаю, с деньгами туго. – Он чуть понизил голос, будто делился наблюдением. – Совсем туго.

– Много я не возьму, – сказал я, не отрываясь от часов. – Работа простая. Да и приехал ненадолго, заодно ноги размял.

Егор хмыкнул, помолчал и вернулся к своему:

– Вы всё-таки побыстрее. Без приданого свадьбы не будет.

Тут я отложил манащуп. По-хорошему меня это не касалось: клиент платил за часы, а не за мои мысли. Но повторял он это уже во второй раз, причем совершенно не к месту, и я не мог больше игнорировать.