Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Хозяин Волшебной Лавки. Том 3

Глава 1

Клиента звали Андрей Лыков. Под глазами залегли тени, и руки всё время двигались, то сцеплялись, то расцеплялись.

– Рябов сказал, что вы занимаетесь необычными вещами, – пробормотал он. – У меня именно такая. Необычная.

– Рассказывайте.

Андрей сел на гостевой стул и посмотрел мне в глаза. Взгляд был прямой, но усталый. Он явно долго решался прийти, и теперь, придя, не знал, с чего начать.

– Моя жена Софья умерла два месяца назад. – Он произнёс это спокойно, без надрыва: давно затвердевшее, уже привычное. – У неё на крыше дома был палисадник. Маленький, с цветами, со скамейкой. Она проводила там вечера. Я не поднимался, не любил высоту, и она не настаивала.

Он вздохнул.

– В общем, я решил привести палисадник в порядок. Но мне нужно было что-то делать руками. А через несколько дней начали расти цветы.

– Не те, что сажала Софья? – уточнил я.

– Нет. Другие. Которых в природе не бывает. Яркие, странные. Некоторые светятся ночью. И когда их трогаешь… – Андрей потёр переносицу. – Когда касаешься, видишь чужие воспоминания. Будто ты другой человек и проживаешь его момент.

Я посмотрел на Асю. Она стояла и слушала, оперевшись о колонну ящиков, чуть подавшись вперёд.

– Я сначала испугался, – продолжил Андрей. – Потом стало интересно. Начал трогать, смотреть. Каждый цветок привязан к одному воспоминанию. И, как я понял, все они о чём-то, что кто-то хотел забыть. Не обязательно плохом, но скрытом. Те, что уже посмотрел, я подписывал. Они появляются каждую ночь по несколько штук, и это довольно быстро стало моим… хобби, что-то вроде. Возвращался к тем, что мне понравились, гадал, что появится дальше. Некоторые воспоминания складывались в целые истории конкретных людей. Обрывочные, но чем дальше – тем больше кусочков пазла вставали на места, и это было очень занимательно, а иногда и забавно, не стану скрывать… – Голос стал тише. – И я не знаю, что со всем этим делать. Поэтому пришёл к вам.

Мы с Асей переглянулись. Она пожала плечами, потом кивнула. Дело действительно выглядело интересным.

Мы поехали втроём: я, Ася и Андрей. Дом был трёхэтажный, с узкой внутренней лестницей. Андрей поднимался по ней медленно, придерживаясь за перила, и я шёл за ним, слушая скрип ступеней и его дыхание.

Крыша была плоской, огороженной низким каменным парапетом. С неё открывался вид на крыши соседних домов, на шпили за каналом и на небо, большое и ровное, летнее. Палисадник занимал углок крыши, огороженный ящиками.

Обычные цветы давно увяли без ухода. Но среди них уже росли другие. Стебели толстые, мясистые, бледно-зелёные, с голубоватым отливом, которого я не встречал ни у одного растения.

На верхушках сидели цветки размером с ладонь: лепестки тонкие, почти прозрачные, с прожилками, светившимися изнутри едва заметным золотистым светом, но при этом сами лепестки могли быть самых разных оттенков, даже черными. Всего я насчитал около сорока.

– Вот эти я смотрел, – сказал Андрей, показывая на цветы с бумажными петельками. – Там, где бирки – это мои любимые. А эти, с верёвочками, не трогал.

Ася присела рядом с ящиком и провела ладонью над цветком, не касаясь.

– Маной тянет, – сказала она. – Из-под земли.

– Лад, чувствуешь? – прошептал я.

[Да, милый. Под землёй и правда что-то есть. Мана просачивается наверх и питает растения.]

Я посмотрел на цветы.

– Можно потрогать? – спросил я.

– Трогайте, – сказал Андрей. – Конечно.

Я коснулся первого цветка. Пальцы легли на лепесток.

Мир исчез.

Я стою на краю обрыва. Камень под босыми ногами горячий от солнца, шершавый, и пальцы цепляются за выступы, чтобы не соскользнуть. Внизу, метрах в десяти, тёмная вода с зеленоватым отливом.

По плечам и по спине скатываются капли: я уже мокрый, значит, прыгал раньше или облили.

С берега кричат. Голоса молодые, мужские и девичьи, весёлые.

– Давай! Давай! Не тормози!

Что-то внутри меня, что-то сильнее страха, глупое и весёлое, толкает вперёд. Я разбегаюсь. Два шага, три. Камень кончается под ногами, и дальше ничего нет, только воздух.

Полёт. Секунда, а может, и того меньше. Ветер в ушах, живот поднимается к рёбрам, и всё тело становится невесомым, и мир вокруг замедляется: небо наверху, вода внизу, берег сбоку, и крики растягиваются в одну длинную ноту.

Удар. Вода бьёт в подошвы, потом в бёдра, потом в грудь, и меня накрывает целиком. Холод, пузыри перед глазами. Я тону: инерция тянет вниз, и темнота вокруг становится гуще.

Потом разворачиваюсь и иду вверх, отталкиваюсь руками, ногами, через толщу воды, к свету, который наливается яркостью с каждым гребком.

Голова пробивает поверхность. Вдыхаю воздух. Солнце ударяет в глаза. С берега кричат, восторженно и одобрительно. И я улыбаюсь.

Я отдёрнул руку. Лепесток качнулся. Палисадник вернулся: камень парапета, небо, Ася и Андрей.

– Ты уже все? – удивилась Ася.

– Сколько меня не было? – уточнил я, только заметив что улыбка осталась на лице.

– Секунды две.

Внутри ещё звенело. Послевкусие прыжка: эйфория и привкус чужого адреналина, который медленно рассасывался.

Я подумал и коснулся второго цветка.

Перед глазами раннее утро, ещё серое, над водой стелется туман. Я бреду домой и держу курс примерно на свою парадную, хотя парадная плывёт и норовит уйти куда-то влево. В голове муть, во рту дрянь, ноги переставляются сами и не всегда туда, куда я их посылаю.

И тут из-за поленницы мне наперерез выходит здоровенный белый гусь с оранжевым клювом и круглым глазом без капли милосердия. Он вытягивает шею, разводит крылья во всю ширь и шипит так, что у меня разом холодеет в животе и хмель будто слетает наполовину.

– Тихо, тихо, – я выставляю перед собой ладони. – Свой я. Мимо иду.

Гусю безразлично, свой я или чужой. Гусь идёт в наступление.

Разворачиваюсь и бегу. Точнее, пытаюсь: ноги после бурной ночи слушаются скверно, мостовая скользкая от росы, и первые же шаги едва не валят меня наземь.

Гусь сзади, я слышу хлопанье крыльев и это его шипение, от которого хочется на стену лезть. На стену я и лезу, вернее, на дощатый забор: подпрыгиваю, цепляюсь за верхний край, подтягиваюсь, и в этот самый миг клюв смыкается на штанине пониже колена. Дёргаю ногой, ткань с треском расходится, я переваливаюсь через забор и шлёпаюсь по ту сторону прямиком в лужу.

Сижу в луже, мокрый насквозь. Через щель в досках на меня глядит круглый злой глаз, а потом гусь, очень собой довольный, разворачивается и уходит обратно к поленнице с таким видом, будто только что отстоял от захватчиков родную землю.

Я отдёрнул руку и засмеялся. Не сдержался: громкий смех вырвался сам собой, так что Ася с Андреем разом ко мне обернулись.

– Гусь, – выдавил я и снова рассмеялся. – Человек удирал по улице от гуся. И гусь, что характерно, победил.

Андрей улыбнулся уголком рта. Ася тоже рассмеялась, протягивая руку к другому бутону.

Третий цветок. Я помедлил, потом коснулся.

Полдень, и людная улица ведет к рынку. Я иду по самой её середине, и на мне женское платье. Хотя в этом воспоминании я мужчина.

Чужое платье, ясное дело. Тесное в груди, широкое в бёдрах, и подол путается в ногах при каждом шаге. Корсет затянут чьей-то безжалостной рукой, так что воздух я тяну мелкими глотками, полной грудью не вдохнуть. На голове шляпка, перо с неё лезет прямо в глаз. Туфли малы размера на два, и большого пальца на правой ноге я давно не чувствую.

Сзади бредут трое моих дружков и гогочут так, что чайки срываются с крыш.

– Спинку, спинку держи, барышня! – орёт один. – Кавалеры заглядываются!

Кавалеры и впрямь заглядываются. Толстый лавочник застыл в дверях с кульком в руке, забыв отдать его покупателю. Две тётки у лотка с зеленью переглядываются и крестятся разом. Мальчишка лет шести тычет в меня пальцем и что-то верещит матери, дёргая её за рукав. Откуда-то сбоку заходится лаем пёс, которому моё платье, надо думать, нанесло личное оскорбление.

Внутри всё горит от стыда, и больше всего на свете охота сорвать эту шляпку, скинуть проклятые туфли и нырнуть в первый попавшийся переулок, чтоб никто и никогда.

Но спор я проиграл честно. По-дурацки, поставив последние деньги на чужую клячу, которая возьми да и приди последней.

Так что я расправляю плечи, насколько позволяет корсет, подбираю подол, чтоб не растянуться носом в брусчатку, и шагаю дальше с высоко поднятой головой. Уж позориться, так с достоинством.

Я отнял руку, и крыша вернулась вместе с парапетом и встревоженным лицом Андрея рядом.

– Ну что там? – Ася приподняла бровь.

– Мужик проспорил и шёл через весь город в дамском платье, – я не сдержал усмешки. – С пером на шляпе. И, главное, с достоинством шёл. Понимаю его, я бы тоже хотел избавиться от такого воспоминания.

Андрей, видимо, «вдохновившись» нами, тоже подошел, протянул руку к одному из помеченных бирками цветков.

Мы с Асей посмотрели ещё некоторые воспоминания. Они были разные: и печальные, и трагические, и стыдливые. Такие, от которых люди обычно хотят избавиться. Больше всего воспоминаний было связано с болью, которую им причинили другие люди. Такие цветы Андрей любимыми не помечал.

После мы с Асей вернулись к палисаднику и осмотрели его внимательнее.

– Здесь, – сказала она, проверив всю землю. – Глубоко. Полметра, или чуть больше.

Лопата нашлась за дверью на крышу. Я снял пиджак и через несколько минут раскопал и вытащил на поверхность большие настольные часы.

Дерево подгнило, стекло треснуло, внутри все было забито землей. Но, достав их, я уже куда более отчетливо ощутил ману. И если этот артефакт в таком состоянии фонил ТАК, в рабочем состоянии он был чем-то, не далеко ушедшим от Лизы.

[Теперь понятно, что это. Артефакт для хранения воспоминаний. Старый, добротный. Человек приходит, отдаёт воспоминание, артефакт забирает. Похоже, когда Андрей попытался воскресить палисадник, он залил землю слишком сильно, вода повредила корпус, затекла внутрь и нарушила структуру.]

Я пересказал выводы лавки.

– У вас есть идеи, откуда ваша жена могла достать нечто подобное? – спросил я.

Андрей задумался.

– Дядя. Двоюродный, со стороны матери. Странный был человек, и тихий. Он всегда был при деньгах, при том что вроде как нигде особо не работал и часто уходил в запои. Умер давным-давно, еще до того, как мы поженились, от горячки. Детей у него не было, так что его квартира досталась Софье. Мы продали ее и мою старую квартиру и купили новую, в этом доме. Это единственное, что приходит на ум.

Скорее всего он угадал правильно. Дядя оказывал услуги «Лакуны» за немаленькие деньги с помощью этих часов, что не совсем законно. Предположу, что просматривал воспоминания, которые артефакт забирал, потому столько пил.

А когда он погиб, артефакт перешел Софье вместе с квартирой. И она зарыла в саду на долгие годы, чтобы никто не нашёл. Или чтобы самой не поддаться соблазну забыть что-нибудь ещё или, наоборот, вспомнить.

Я поставил часы на скамейку. Цветы в палисаднике, лишившись подпитки, почти сразу начали вянуть: лепестки теряли свечение, стебли обмякали. Через несколько минут от ярких, светящихся растений остались тусклые стебельки, клонившиеся к земле.

Андрей смотрел на них. Потом на часы. Потом на меня.

– Вы можете их починить?

– Сложно сказать, – подумав, ответил я. – Вода и земля за долгие годы слишком повредили корпус. Но я постараюсь. В крайнем случае попытаюсь перенести механизм в похожие часы.

* * *

Часы я правда засел чинить. Но довольно быстро стало понятно, что это – дело далеко не пары минут и, к сожалению, даже не пары дней. Как я и думал, когда мы доделывали «Якорь верности», далеко не все можно было решить Лунной Чернильницей и моноклем.

Корпус настолько прогнил, что чинить там, по сути, уже было нечего. А это цепляло столько проблем с внутренним устройством, что, по сути, все нужно было пересобирать заново. А устройство артефактной части часов оказалось настолько сложным, что шансы найти запчасти хоть где-то стремились к нулю.

Чтобы исправлять такие поломки мне нужна была мастерская. Чтобы иметь возможность воссоздавать: вытачивать, выстругивать, выплавлять детали на замену тем, что уже нельзя было восстановить.

Я сидел и смотрел на полуразобранный артефакт. Он уже даже близко не работал и, скорее всего, те воспоминания, что были внутри, рассеялись. Чужие жизни, чужие секреты, чужие ночные слёзы и утренние решения, всё уместилось в настольных часах с потрескавшимся корпусом, а теперь все это просто исчезло.

Я подумал о том, стала бы Катя им пользоваться. И сразу понял, что нет. Катя была из тех людей, которые несут всё, даже самое сложное, вперед по жизни, и жалуются только на сквозняки и на то, что я не ем суп.

За окном темнело. Набережная пустела. Сема на кухне гремел посудой, готовя ужин. Ася, судя по тишине на втором этаже, читала или спала.

* * *

Андрей пришёл через два дня. Я был в торговом зале, расставлял товар. Сема мыл витрину. Андрей вошёл, огляделся, нашёл меня взглядом. Выглядел иначе, чем в прошлый раз: тише, собраннее, и тени под глазами стали глубже.

– Петр, здравствуйте.

– Добрый день. Сразу скажу, у меня не получилось починить ваши часы. По крайней мере пока, – обозначил я.

– Это не важно, я не за тем. Но мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

– Что случилось?

– На крыше. Все цветы завяли. Но вырос новый, один. Сегодня ночью. Другой, не такой, как те. Больше, ярче. Я проснулся в три часа от странного ощущения! Поднялся – и правда. растет. – Андрей помолчал. – Я… я боюсь его трогать. Вы могли бы проверить? Пожалуйста.

Я оставил Сему за прилавком и поехал с Андреем, взял Асю.

На крыше палисадник выглядел иначе. Магические цветы окончательно увяли: тусклые стебли лежали на земле, лепестки рассыпались в серую пыль. Но в дальнем углу, у самого парапета, стоял один цветок.

Он был крупнее прежних, раза в полтора. Стебель прямой, толстый, с тёмно-зелёным отливом. Лепестки широкие, плотные, золотисто-розовые, с прожилками, которые мерцали ровным тёплым светом.

Он был другим: не болезненно-ярким, как те, что росли из сломанного артефакта, а живым, устойчивым. Здоровым, если это слово применимо к цветку, которого не должно было существовать.

– Лад, ты понимаешь, что происходит?

[Очевидно, это не утечка из артефакта. Этот цветок растёт сам.]

– Откуда?

[Вероятно, из земли. Из того, что в ней осталось. Остаточная мана от артефакта, смешанная с чем-то ещё.]

Я присел рядом с цветком. Осмотрел стебель, не касаясь лепестков. Запаха не было, но от цветка шло тепло. Мягкое, ровное, ощутимое ладонью на расстоянии нескольких сантиметров.

Я коснулся лепестка.

Та же крыша, тот же палисадник, только живой и ухоженный. Тёплый розоватый вечер, солнце оседает за дальними кровлями, и небо тянется персиковыми полосами по серому. Я стою с лейкой и поливаю герань вдоль парапета.

Я чужой в этом теле, но изнутри я и есть она. Софья. День выдался долгий, спина ноет, ноги гудят, и больше всего на свете мне сейчас хочется добраться до подушки.

За спиной открывается дверь, скрипят ступени под знакомым неторопливым шагом. Андрей. Я не оборачиваюсь, поливаю дальше.

– С годовщиной, Сонечка.

Лейка замирает у меня в руке. Годовщина, и я начисто про это забыла, закрутилась с самого утра и не вспомнила ни разу за весь день. У меня обрывается внутри: ни стола не накрыто, ни слова доброго не припасено, ничего…

– Андрюш, я… – поворачиваюсь к нему, и слова застревают. – Я забыла. Совсем забыла, представляешь? Вот же я растяпа.

– Да я заметил, – улыбается он. – Ты с утра летала, как угорелая. Потому и не напоминал.

Он держит руку за спиной, а теперь протягивает мне ладонь. На ней лежит маленькая шкатулка, обтянутая потёртым синим бархатом. Я ставлю лейку прямо на парапет, вытираю мокрые руки о фартук и беру её.

Внутри, на подкладке, лежит брошь. Виноградная лоза из золота, тонкая, с прожилками на крошечных листьях, а вместо ягод гроздь янтаря, и в каждой капле, если поднести к закатному свету, плывут золотые искры.

– Андрей, – выдыхаю я. – Это же… сколько это стоит? Ты с ума сошёл.

– Стоит того, чтоб ты на меня вот так смотрела, – говорит он. – Это, пожалуй, дороже всего.

Я прикалываю брошь к платью, прямо тут, на крыше, без зеркала, наугад, и всё равно знаю, что сидит криво. Андрей подходит, неуклюже поправляет её своими большими пальцами, чуть не колет меня застёжкой, бормочет «погоди, погоди» и наконец прилаживает ровно.

– Где ты только такую отыскал?

– У ювелира на Литейном. Стою, значит, у витрины битый час, приказчик уж косится, а я всё думаю: лоза или нет, лоза или нет. – Он садится на скамейку, и я опускаюсь рядом, привалившись к его плечу. – А потом вспомнил, как ты тут со своим виноградом носишься, который второй год не родит, даже с алхимическими удобрениями, а ты всё равно его холишь. Ну и решил: пусть хоть один виноград у тебя уродится золотой.

Я смеюсь, и усталость куда-то отступает. Мы сидим, болтаем о всякой ерунде. Солнце опускается ниже, фонари на улице зажигаются один за другим, и снизу долетает чья-то музыка и стук колёс по мостовой.

И где-то посреди этой пустяковой болтовни, под тяжестью его руки на плече, с янтарной лозой на груди, оно поднимается во мне само собой, тихо и без спроса. Вот мой дом. Не квартира внизу, не крыша, не скамейка. Этот худой человек, который час топтался у витрины, выбирая мне виноград. Вот он, мой дом.

Я убрал руку. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться: палисадник, увядшие цветы, каменный парапет. Андрей стоял у парапета и смотрел на меня.

– Вас долго не было, – сказал он. – Минуты две.

– Попробуйте, – сказал я, вставая. – Всё в порядке.

Андрей подошёл к цветку. Помедлил. Потом коснулся лепестка.

Его лицо изменилось, как меняется поверхность воды, когда в неё бросают камень: сначала рябь, потом волны, потом тишина. Глаза закрылись. Тело расслабилось. Он стоял, касаясь цветка, и через какое-то время я увидел, как по его щекам текут слёзы, тихие, и губы чуть улыбаются.

Я отошёл и сел на лавку.

– Лад, – прошептал я. – Ты видела?

[Нет, милый. Но я примерно почувствовала, что ты испытал, через нашу связь. Как я и думала, цветок вырос из того, что осталось в земле: остаточной мана от часов. А еще эмоций Софьи, переживавшей все свои самые грустные и прекрасные моменты в этом палисаднике.]

– Спонтанный артефакт? – догадался я.

[Да. Как Лиза. Сознания в нём нет и, вероятно, не будет, но воспоминание внутри не исчезнет и не рассыпется. Этот цветок будет жить, пока его поливают, разумеется.]

Андрей, наконец, убрал руку. Открыл глаза. Но на лице у него сияла искренняя улыбка.

Мы молчали до самого спуска с крыши. Здесь не нужны были слова, разве что Ася посоветовала Андрею пересадить цветок и не забывать поливать.

У входной двери Андрей протянул мне руку. Пожатие было крепким и коротким.

– Спасибо.

Я помолчал немного.

– Вам спасибо.

– За что? – не понял он.

– За воспоминания, – улыбнулся я.

Ася решила забежать на рынок, а я шёл по набережной к лавке, и вечернее солнце стояло низко, и по воде канала плыли длинные тени от домов. Часы в кармане тикали. Лавка молчала. Где-то впереди, за мостом, мерцали магические фонари, и от воды пахло летом.

На мосту стояла женщина с ребёнком и кормила уток. Ребёнок кидал хлеб обеими руками, утки дрались, а ребёнок смеялся. Я прошёл мимо, не останавливаясь.

Я дошагал до Лавки, но, протянув руку к дверной ручке, замер.

Все эти воспоминания, все эти мысли…

Судьба повернула все так, что мне был дан даже не просто второй шанс, а буквально вторая жизнь. И что я делал?

Продолжал то, что делал в последние годы перед смертью. Управлял лавкой, чинил всякое, справлялся с трудностями. Просто сейчас здоровье и специфика мира оказались такими, что подчас для починки нужны были не верстак и инструменты, а лопата и просмотр чужих воспоминаний.

Использовал ли я на полную данную мне жизнь? Нет. Определенно нет. И Катю в последнее время я, на самом деле, вспоминал все чаще. Может быть это был знак? Ее послание мне, что я что-то делаю неправильно?

Я убрал руку. Постоял несколько секунд, а потом развернулся и зашагал прочь.

Ворота особняка Ростовцевых выросли передо мной будто бы сами собой. Я остановился, глядя на кованую решетку. Замялся. Все было так странно, так быстро, резко и спонтанно.

С одной стороны моему внутреннему семидесятивосьмилетнему деду это не нравилось. С другой, я не мог не улыбаться: если ему это не нравилось, значит, я все делал правильно? Так, получается?

Но все равно что-то удерживало меня на улице, не давало сдвинуться с места.

Во дворе Ростовцевых стояли старые клены. Их никто не подрезал, так что ветви давно вылезли за ограду и нависали над дорогой, но на достаточной высоте, чтобы это никому не мешало.

И вот, пока я так стоял, не зная, что делать дальше, порыв ветра, поднявший полы моего пиджака, видимо, сорвал с одного из кленов большой разлапистый лист, и, покрутив его в воздухе, опустил на брусчатку прямо у меня под ногами.

Я наклонился и поднял его, покрутил в пальцах.

– Правильно, – улыбнулся я. – Они, молодые, пускай любуются цветами. Мы с тобой давно это переросли. Наши воспоминания не вместит ни один цветок, нужно хотя бы дерево. Я не забуду ни минуты, сколько бы лет я не получил на этот раз. Но пришла пора двигаться дальше. Правда?

Новый порыв ветра показался чуть теплее предыдущего.

– Я тоже тебя люблю, моя хорошая.

Кленовый листок я спрятал в нагрудный карман. А потом подошел к воротам и позвонил в колокольчик. Вскоре из дома вышел Игнат. При виде меня он весь как-то подобрался, поджался.

– Дмитрия Андреевича нет, он уехал по делам, – отчеканил он.

– А я не к нему, – улыбнулся я. – Скажите, Варвара дома?