Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Простите если влезаю не в свое дело, но скажите, Егор. Я верно понял, что, останься эти часы сломанными, вы на Дуне не женитесь?

– Традиция, – сказал он, пожав плечами. – Наша семья не на помойке себя нашла, чтобы брать в род кого попало, у кого и приданого собрать не из чего.

– А Дуню вы любите?

Он даже удивился вопросу.

– Конечно. Умна, красива, хозяйственна. И меня любит. Нам хорошо вместе.

– И при этом вы готовы её упустить из-за часов, потому что ваша семья так решила. Жить-то вы будете с ней, Егор, а не ваша семья. С её умом и красотой.

Он открыл рот, закрыл. Нахмурился. Зашёл с другой стороны:

– Так традицию не я придумал.

Из гостиной плеснуло смехом, кто-то из девушек вскрикнул весело, что-то уронили. Егор оглянулся на дверь, потом снова на меня. Я тем временем свёл два контура и проверил ход.

– Допустим, часов бы не было вовсе, – сказал я. – Лукьян и сам говорит, с деньгами туго. Не нашлось бы приданого, и что? Вы при всей вашей любви даже не стали бы свадьбу затевать?

Он снова открыл рот, чтобы что-то сказать, замер. На этот раз надолго.

[Кажется, до него начинает доходить.]

– Так часы же есть, – наконец выдал он уже совсем неуверенно.

– А когда вы делали предложение, вы про них знали?

Он запнулся.

– Нет. Не знал.

– Тогда зачем делали? Если не были уверены, что ваша семья её примет без приданого, на что вы рассчитывали, делая предложение?

– Я сделал предложение, потому что полюбил, – сказал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, без гонора.

– Вот и я о том. Вы сами не видите тут некоторого противоречия?

Егор не ответил. Постоял, глядя мимо меня, на часы, на их сердцевину под снятой крышкой. Потом бросил коротко:

– Работайте.

И вышел.

[Глупый ещё, милый. Но, кажется, не насквозь.]

– Хочется верить.

Дочинил я часы быстро. Когда замкнул контуры, система вновь ожила как ни в чем не бывало. Все перепроверил, закрыл корпус, собрал инструмент в ящик.

В гостиной меня ждал Лукьян. Девушки куда-то подевались, цветы со стола перекочевали в корзину, напёрсток так и лежал, забытый.

– Готово, – сказал я. – Работают. И магия, и ход.

Он обрадовался, поблагодарил, а потом замялся, понизил голос:

– А скажите… вы Егору что-то говорили? Он какой-то сам не свой вышел. К Дуне даже не зашёл, буркнул, что дела, и уехал.

– Да ничего особенного. – Я застегнул ящик. – Больше он спрашивал. Интересовался, сколько вы мне заплатите.

– Точно! – спохватился Лукьян. – Сколько с меня?

– Три тысячи.

Часы стоили не меньше сотни тысяч, но часть этих денег я взял за «вызов». Он расплатился сразу, без торга, и проводил меня до двери, ещё раз поблагодарив.

Вернулся Лукьян через два дня. С интересными новостями.

Глава 16

За окном было серо, по стеклу сползали капли, а набережная блестела после ночного дождя. Торговли все ещё не было, к тому же рано. На улице было пусто, только дворник внизу скрёб мостовую, и скрёб уже долго, всё на одном месте.

Сёма был наверху, на кухне, оттуда тянуло хлебом и чем-то жареным. Ася перебирала вчерашние накладные, складывала по стопкам. А я сидел за прилавком над тремя листами, которые не давались мне уже несколько месяцев.

Записная книжка Виктора. Большую её часть я уже разобрал: записи о делах, чьи-то имена, даты и так далее. А эти три листа в конце выбивались.

Ряды значков вперемешку с буквами без какого-либо понятного мне смысла и последовательности, плотные столбцы без единого места, за которое можно было бы зацепиться при расшифровке.

Я подступался к этим листам по-всякому: переписывал столбцы, искал повторы, прикладывал к ним всё, что знал о шифрах, и всякий раз упирался в глухую стену.

Бросил бы давно, да Виктор не оставлял мне такой роскоши. За последние недели он перекрыл мне поставки через Боброва, отнял у Тимофея мастерскую Штерна, подвёл под меня Крюкова с поддельным ожогом и заметкой в газете.

Я мог бы использовать часть компромата из этой книжки, но каждая такая попытка, как с Ростовцевым, могла привести к обратному эффекту, а мне не хотелось слишком рисковать. Нужно было что-то убойное, настоящая бомба, которую я сброшу на лагерь Виктора. И я был почти уверен, что это нечто скрывалось как раз в последних трех листах, не просто ведь так они были зашифрованы настолько сложным кодом. Виктор не стал бы прятать под такой шифр пустяк.

[Опять ты за своё, милый. Отдохнул бы хоть до завтрака.]

Даже Лавка в меня уже особо не верила.

– Скоро брошу, – сказал я тихо, чтобы Ася не слышала. Лавка не поверила, я и сам не поверил. Повернул лист к свету ещё раз, как будто от этого что-то менялось. Не менялось.

Колокольчик звякнул. Дверь впустила сырость и одного знакомого человека: немолодого, за шестьдесят, в добротном, но потёртом на локтях пальто. Лукьян. Я встал, отложил книжку.

– Доброе утро, Лукьян. С чем пожаловали?

– Доброе, Пётр Алексеевич. – Он снял шляпу, помялся. – Я поблагодарить пришёл. Вы ведь мне, как оказалось, не одни часы починили.

– А что ещё?

– А вы не знаете? – Он даже удивился. – Жених-то Дунин, Егор, ушёл тогда от нас сам не свой, ни слова не сказавши. Я уж решил, всё, расстроилось дело. А вчера приходит снова и говорит: всё обдумал, не нужны мне ваши часы, и приданое ваше не нужно. Женюсь, говорит, на Дуне, а не на её приданом, и традицию нашу семейную в нашем случае сам отменю, с роднёй объяснюсь. А часы, говорит, продайте, коли нужда, себе на поправку. – Лукьян развёл руками. – Я как услышал, так и сел. С чего бы вдруг? А после смекнул: это вы ему тогда у часов что-то сказали. Больше некому было.

– Ну, – хмыкнул я. – Поговорили немного.

– Немного. – Он усмехнулся, но без обиды. – А Дуня моя теперь по-людски замужем будет. И вы говорите, немного.

Свадьба, выходит, не расстроилась, и что-то у Егора в голове встало на место. Приятно было, чего там.

– Так вот. – Лукьян выпрямился, и в этом движении мелькнул человек, привыкший держаться прямо за конторкой. – За часы я вам заплатил, а за это нет. И так не оставлю, не приучен. Скажите прямо, чем отдать. Долга на себе носить не умею: пока не отдам, не сидится.

Денег мне от него не нужно было, тем более тех, что он считает по копейке. Я хотел отговориться, но зацепило другое.

– Деньгами не надо. А что у вас за нужда? Может, и без денег сочтёмся. Знакомых по городу у меня поднабралось, мало ли.

Он помолчал, потом рассказал. Служил по конторской части много лет, в банке. В банке Морозовых. Я аж дернулся. Может спустя столько месяцев это, наконец-то, была возможность?

– Восемнадцать лет, по сверкам да по сводкам, – продолжал Лукьян. – Пока пару лет назад не выставили.

– За что выставили?

Лицо у него затвердело.

– В том и беда, что вроде ни за что. Заметил я раз в книгах нестыковку. Может, и не злодейство, может, кто из старших просто обсчитался, с кем не бывает. Я по совести доложил, как положено. А вышло, будто лезу не в своё. Через месяц меня и попросили. Тихо да гладко, не подкопаешься, – вздохнул он.

Банк Морозовых. Человек, который восемнадцать лет читал их сводки и однажды уже разглядел в них кривое.

– Тогда, может, и сочтёмся. – Я достал и показал записную книжку, развернул их к нему, подвинул под лампу. – Взгляните на одну запись.

Лукьян придвинул стул, сел, склонился над листами. Поправил очки. Повёл пальцем по первой строке, по второй. Замер. Поднёс лист ближе к лампе.

– Откуда это у вас? – спросил он, не отрываясь от бумаги.

– Досталось. История долгая.

Он не стал допытываться, только хмыкнул и опять повёл пальцем.

– Это наше. Сто процентов. Так у нас в банке писали внутренние сводки, чтобы посторонний с ходу не прочёл, а свой читал как открытое. Значки вместо разрядов, буквы вместо счетов. – Он постучал ногтем по столбцу. – Принцип я помню прекрасно. Не один год по нему сверял все до рези в глазах.

После чего, помолчав немного, начал раскручивать данные. Медленно, вполголоса. Под его пальцем мёртвые значки оживали один за другим: вот это, говорил он, код отделения, вот тип проводки, вот сумма с датой сверки.

То, что для меня было сплошной рябью, для него складывалось в привычный вид, в разлинованную страницу. Я смотрел, как он работает, и поймал себя на старой памяти. В первой жизни был у меня знакомый бухгалтер, Семён Палыч, сухонький, въедливый, ходил в нарукавниках даже по воскресеньям.

Он так же вёл пальцем по ведомости, так же бормотал под нос и так же видел в столбцах цифр живых людей и их дела, которых не видел больше никто. Помер задолго до Кати, я и забыл о нём начисто на полвека. А тут, глядя на чужого человека над чужими листами, вспомнил.

– Давайте мне передиктовывайте без кода, чтобы потом мы все сверили, – сказал я, спохватившись.

– Да, давайте, – кивнул он и начал заново.

Часа полтора мы сидели над книжкой, пока в конце концов не получили три новых листа с уже куда более осмысленными последовательностями цифр и значков. Правда, хотя я умел подавать налоговые декларации и знал, как свести кредит с дебетом, эти банковские схемы для меня все еще были дремучим лесом.

Но, благо, у меня все еще был под рукой живой декодировщик.

Лукьян, переведя взгляд на расшифрованные данные, начал читать столбец за столбцом уже куда быстрее, и чем дальше, тем больше хмурился. Снял очки, протёр платком, надел обратно. Перечитал то, что уже разобрал.

– Что-то тут не вяжется, – сказал он наконец.

– Что именно?

– А вот этого, по правде, не скажу. – Он развёл руками. – Данных мало, три листа всего. И доступа у меня давно нет, чтоб поднять остальное да свериться. Но глаз намётанный, восемнадцать лет всё же, и глаз мне говорит: не так оно, как должно быть. Где-то здесь криво.

Он повёл пальцем по одной строке, потом по другой, ниже, потом вернулся наверх. Постучал ногтем по коду, который попадался чаще прочих.

– Как минимум вот за это цепляюсь. Двенадцатое отделение. – Он поднял на меня глаза. – Двенадцатое закрыли. Давно, ещё при мне. А когда отделение закрывают, что бывает? Счета переводят в другие, остатки выгребают, книги сдают в архив, и всё. Отделение мёртвое. Ноль оборотов. Ни копейки больше через него не пройдёт, по уставу не может.

– А тут?

– А тут, глядите. – Он провёл пальцем по столбцу сверху вниз. – Проводка. И другая. И ниже ещё. Через мёртвое отделение деньги ходят, будто оно живёхонько. Так не бывает.

– Можно понять, куда идут деньги?

– Туда уже не дотянусь, листов мало. – Он откинулся на стуле. – Вижу, что ходят, и что суммы немалые, а откуда вся ниточка тянется и куда уходит, по трём страницам не размотать. – Он помолчал, побарабанил пальцами по столу. – Скажу как есть, по совести: мутно тут. Очень мутно. Через закрытое отделение деньги гоняют в одном только случае, когда не хотят, чтоб их видели.

Мы замолчали. Я еще раз сам пробежался глазами по тексту, и понял, примерно осознав схему, которую Лукьян объяснял, что последние несколько цифр на самом последнем листе ни с чем не стыковались.

– А это что?

– А это… просто число, похоже. – Он пожал плечами. – К чему оно тут, не знаю. Может, срок какой, может, день, на который что-то назначено. Кстати, это уже на следующей неделе, если это дата.

Я кивнул, сложил услышанное. Выходило скупо, но всё же это явно было очень важно: у Виктора в банке были какие-то тёмные дела, и шли они через мёртвое двенадцатое отделение, мимо всякого учёта. Воровство это, перекачка денег или что иное, по трём листам было не разобрать. Но конец нитки нашёлся, и теперь клубок можно было попытаться размотать.

Лукьян поднялся, расправил спину, потёр поясницу. Вид у него был довольный: расплатился сполна, теперь никому ничего не должен.

– Ну вот. Помог чем смог. Стало быть, мы в расчёте.

– В расчёте. Спасибо, Лукьян. Выручили.

– Это вам спасибо. – Он надел шляпу, взял зонт. У двери задержался, обернулся. – Только вы поосторожнее с этими листами. Не знаю, чьи они и откуда, и знать не хочу. Но если за ними Морозовы, то Морозовы шутить не любят.

Дверь за ним закрылась, колокольчик дзинькнул и стих.

Ася подошла, посмотрела на листы через моё плечо.

– Разобрал? ‐ спросила она.

– Разобрал, что Виктор гоняет деньги через банк так, как не должен. Через отделение, которого вроде как и нет.

– И что теперь?

– Теперь поеду смотреть это отделение.

[Поедешь, милый, возьми Сему. Незачем тебе одному по чужим закрытым местам ходить.]

– Хорошая мысль.

* * *

Двенадцатое отделение стояло на тихой улице в стороне от центра, зажатое между мастерской с глухими ставнями и доходным домом. Здание было невысокое, в один этаж, с вывеской, которую давно сняли: на штукатурке остался светлый прямоугольник чище окружающей стены и ряд дырок от гвоздей.

Окна заколочены досками, над крыльцом, в углу карниза, какая-то птица свила гнездо и бросила, и оно торчало размокшим серым комом, лишнее на казённом фасаде.

Извозчик высадил нас на углу и укатил. Дождь перестал, но небо висело низко, и с крыш ещё капало. Людей на улице почти не было: прошла женщина с корзиной, проехала подвода, и снова пусто.

– Постой у входа, – сказал я Семе. – Погляди по сторонам. Я обойду.

Сема кивнул, встал у заколоченной двери, сунул руки в карманы. В своей огромной фигуре, на голову выше всякого прохожего, он смотрелся на пустой улице так, что подходить к этому зданию никому бы не захотелось. На том и стоял, спокойно, не шевелясь.

Я пошёл вдоль стены. Часы лежали в кармане, и я чувствовал Лавку рядом, как всегда чувствовал вне стен.

[Камень как камень. Сквозь него, ты знаешь, не вижу, но снаружи тут ничего живого, ничего магического. Обычные мёртвые стены.]

После того как я достиг первого ранга, моя чувствительность к мане стала сильнее, но до Лавки, даже смотрящей через меня, я пока не дотягивал, так что на всякий случай позволял ей тоже все осматривать.

Обошёл здание кругом. Заглянул во двор через щель в покосившемся заборе: бурьян по пояс, поломанная телега без одного колеса, ржавое ведро у стены.

Поискал, ходят ли сюда: ни свежих колей у ворот, ни натоптанной тропы. Земля раскисла от дождя и лежала нетронутая, без единого следа, гладкая, как тесто. Сюда не подъезжали и не подходили, и давно.

Подёргал заколоченную дверь во двор. Доски сидели плотно, гвозди порыжели от ржавчины, их не вынимали и не забивали заново ни разу. Здание стояло мёртвое и снаружи, и внутри, как ему и положено.

Где-то я уже видел такие дома. В первой жизни их было полно по окраинам: конторы, что закрылись и стоят заколоченные, пока не снесут, и мимо них ходишь годами, и забываешь, что внутри когда-то сидели люди и делали дело.

[По листам через него деньги текут рекой, а тут паутина да бурьян.]

– Петр Алексеевич! – раздался голос Семы.

– Иду!

Я вернулся к главному входу и обнаружил Сему, стоявшему с удивленным лицом у открытой двери. На одной из створок держались прибитые доски, которыми они были заколочены.

– Я ничего не ломал, – начал оправдываться Сема. – Просто дернул. Возможно, чуть сильнее, чем нормально, но если бы тут все было действительно забито, я бы точно гвозди не выдернул. А тут – посмотрите, гвоздей-то и нет, считай!

Я пригляделся. И действительно, из досок торчали крупные и толстые гвозди, но всего на сантиметр, а дальше гвозди были начисто срезаны. То есть это был, грубо говоря, муляж. Двери выглядели заколоченными, чтобы их никто не трогал, и в них все-таки торчали гвозди, чтобы створки не распахивал ветер, и чтобы отвадить тех, кто все-таки решился бы подойти и дернуть просто так.

Сему с его силой, однако, эти гвозди уже не остановили.

Итого, что мы имели. По данным из записной книжки через двенадцатое отделение шли деньги, проводка за проводкой, но вряд ли тут регулярно бывали люди. В отделение скорее всего заходили для каких-то сделок или вроде того, потому и был создан этот муляж, но вряд ли тут было что-то кроме этого.

Нужный нам узел был не здесь. Узел был там, где сидит человек, который эти бумаги ведёт и эти деньги гоняет.

– Что делаем? – спросил Сема. – Внутрь пойдем?

– Нет, – покачал я головой. – Не думаю, что в этом есть смысл. Большую часть времени тут пусто. Здесь нам ничего не светит.

Сема оглядел заколоченные окна, гнездо под карнизом, светлый след от снятой вывески.

– Зря, выходит, ехали? – расстроился он.

– Не зря.

Три листа расшифрованных данных лежали в кармане, с датой, которой я не понимал. Но, очевидно, она достаточно важна, чтобы встать в конец записной книжки, и одно отделение, через которое не должно было идти ни копейки, а шли, кажется, сотни тысяч и миллионы.

Дальше эту нитку с бумаги было не размотать, но это не значило, что мы оказались в тупике. Это значило, что заходить нужно с другого конца.

С самого Виктора.

– Поехали домой, – сказал я Семе. – А завтра у меня дело в банке.

* * *

Банк Морозовых занимал угол на Соборной. Тяжёлое здание серого камня, солидное всем своим видом. Внутри, под высоким потолком, тянулся операционный зал: мраморные стойки, латунные решётки. Раздавался негромкий шорох бумаг.

Всё тут было устроено так, чтобы посетитель оробел: высота, гулкая тишина, чинная медлительность за решётками. На меня не подействовало, в свои годы я навидался контор побольше этой.

Я подошёл к служителю и попросил передать управляющему, что явился Пётр Воронов. Служитель, смеривший меня недоумевающим взглядом, все-таки скрылся, чтобы доложить.

Через какое-то время он вернулся, молча открыл мне дверь и повёл мимо очереди, мимо клерков за решётками, по широкой лестнице на второй этаж. Наверху было тише, чем внизу: ковёр глушил шаги, тяжёлые дубовые двери шли одна за другой, и за каждой угадывался чей-то покой и чьи-то деньги.

Кабинет был под стать хозяину: просторный, прибранный до последней мелочи, бумаги сложены на столе стопками вровень. В этой ровности читался человек, что держит в таком же порядке и всё остальное, и людей в том числе.

Виктор поднялся навстречу не сразу, ровно настолько медленно, чтобы я заметил, что он не торопится. Светлые волосы, серые глаза, чёрный сюртук без единой складки. Молод, а держался так, будто весь этот банк под ним стоял всю жизнь.

– Пётр Алексеевич. – Он указал на кресло перед столом. – Чем обязан?

Садиться я не стал. Стоя я смотрел на него чуть сверху, и это было единственное мелкое преимущество, какое я мог себе тут позволить.

– Хочу, чтобы вы оставили Ростовцевых в покое, – заявил я.

Виктор чуть приподнял брови, выждал, не будет ли продолжения. Продолжения не было.

– Вот как. – Он сложил руки на столе. – И с чего вдруг такая забота?

– С того, что хватит.

– Хватит. – Он повторил мягко, без нажима. – Это не довод, Пётр Алексеевич. Это настроение. У вас ко мне есть что-то, кроме настроения?

Кое-что у меня было, и немало. Но этого Виктор знать не должен был, и даже не должен был знать, что у меня вообще что-то есть. Я пришёл сюда не выложить, а скрыть, и заодно, если повезёт, разозлить: злой, он держался бы хуже.

– Достаточно, – сказал я. И больше ничего.

[Слушает внимательно, милый. Ждёт, что проговоришься.]

Виктор ждал. Я молчал. Он задал ещё вопрос, потом другой: что у меня есть и чего лезу не в своё дело. Спрашивал ровно, тихо, не повышая голоса ни на йоту.

Зашёл он и с другой стороны: не стоит ли кто за мной, не Ростовцевы ли надоумили, не им ли я служу. Я и на это не ответил ничего. На каждый вопрос я отвечал так, чтобы не ответить, держал угрозу пустой, как коробку без дна. И с каждым моим «необъяснением» лицо его делалось раздраженнее.

– Знаете, – сказал он наконец, – я ждал большего. Думал, вы пришли с ходом. А вы пришли с пустыми руками и надеетесь, что я испугаюсь самого вашего прихода. – Он поднялся, обошёл стол и принялся ходить по кабинету, неторопливо, заложив руки за спину. – Это слабо, Пётр Алексеевич. На вас не похоже.

Он отошёл к окну, заговорил о том, что у каждого свои дела и что соваться в чужие вредно для здоровья. Я слушал вполуха, а сам глядел на стол. У самого края лежала его ручка: тяжёлая, с серебряным пером, явно личная, не казённая.

Пока Виктор стоял ко мне спиной и говорил окну, я накрыл ручку ладонью, и она перешла ко мне в рукав без единого звука. Виктор обернулся. На столе он перемены не заметил, да и не смотрел на стол.

– Идите домой, Пётр Алексеевич. И впредь не отнимайте у меня время пустой болтовней. – Он вернулся к столу, сел, покачал головой. – Я в вас разочарован. Будем считать, разговора не было.

Я не стал спорить. Кивнул, повернулся и вышел. Пусть считает, что я блефовал на пустом месте. Чем крепче он в это верил, тем лучше для меня.

А я пока подготовлю совершенно другой ход.