Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Приземлилась на четвереньки с мокрым хлопком, развернулась, оскалила пасть.

Три метра. Слишком близко для прицельного выстрела, слишком далеко для удара ногой. ШАК-12 весил четыре с половиной килограмма, и в руках «Трактора» он превращался в дубину, способную проломить кирпичную кладку. Тело решило быстрее головы.

Приклад описал короткую тяжёлую дугу и врезался в бок безглазой головы с хрустом, от которого по рукам прошла вибрация, знакомая каждому, кто хоть раз бил прикладом по чему-то твёрже дерева. Кость под бледной кожей хрустнула, морда деформировалась, и тварь отлетела к стене, ударилась спиной, сползла по бетону, оставляя тёмный мокрый след.

И в ту секунду, когда она скользила по стене, свет фонаря упал на её тело под другим углом, и я увидел.

Ткань.

Не чешуя. Не мутировавшая кожа. Ткань. Остатки ткани, вросшие в бледную полупрозрачную плоть. Обрывки серо-зелёного материала с металлическими кнопками, которые я мог бы опознать с закрытыми глазами, потому что видел такие тысячи раз. Огрызок воротника-стойки, характерный для спецодежды промышленного класса. Номер на нагрудном кармане, пятизначный, проступающий сквозь наросшую поверх кожу, как татуировка проступает на теле утопленника. Край эмблемы «РосКосмоНедра», знакомая шестерёнка с молнией, искажённая, растянутая, но узнаваемая.

Стандартный рабочий комбинезон шахтного персонала, вросший в тело существа, ставший его частью, как проволока врастает в дерево, если её не снять вовремя.

Мозг выстроил цепочку за долю секунды. Сотни коконов. Слизь, которая покрывает всё. И твари, в которых вросла рабочая одежда. Не динозавры. Не мутанты из лаборатории. Люди. Шахтёры, техники, охранники, которые работали здесь десять лет назад и не вышли наружу, потому что выходить было уже некому. Что-то случилось. Что-то превратило их в то, чем они стали, упаковало в чёрные коконы и уложило спать.

До нашего прихода.

– Это не звери! – я заорал, и голос сорвался на хрип, потому что горло сжалось от понимания, которое пришло разом, целиком, как удар кувалдой. – Это персонал! Симбионты!

Мертвецы за баррикадой. Шесть скелетов, лежащих лицом вглубь шахты. Теперь я понимал. Они не просто стреляли в тварей. Они стреляли в коллег. В людей, с которыми завтракали в одной столовой, работали в одной смене, курили на одном перекуре. Люди, которых они знали по именам, по лицам, по привычкам. Которые превратились в безглазых тварей и полезли из темноты. А сзади был вход, который они заминировали и подорвали, потому что выпускать это наружу было нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Зажали с двух сторон. Живые мертвецы из глубины и каменная пробка за спиной. Шестеро посередине с пустеющими магазинами и надписью кровью.

Пятнадцатый выстрел. Шестнадцатый. Семнадцатый. Ещё одна тварь, ещё бывший человек, с остатком ботинка на правой ноге и огрызком идентификационного браслета на запястье, которое теперь заканчивалось трёхпалой когтистой лапой, сросшейся с металлом застёжки.

Восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый. Затвор встал на задержку. Пусто.

Я выдернул магазин, левая рука уже доставала из подсумка запасной. Три секунды. Магазин скользнул в приёмник, защёлка клацнула, затвор пошёл вперёд, досылая патрон. Три секунды, за которые ни одна тварь не успела добраться до нашей позиции, потому что огонь остальных четверых не прекращался ни на мгновение.

Группа работала. Каждый держал свой сектор, каждый контролировал темп огня, экономя патроны и не давая врагу прорваться. Гризли рубил центр, Фид и Док держали фланги, Кира снимала одиночных тварей, которые пытались обойти нашу позицию по стенам.

Если мы выберемся отсюда, я поставлю каждому пиво. Очень большое, холодное пиво, с пеной, которая будет стекать по стенкам кружки, пахнуть хмелем и нормальной человеческой жизнью, а не тлением и чёрной слизью.

Если выберемся.

Огневой вал работал. Автоматы группы молотили непрерывно, и всё, что двигалось в секторе обстрела, переставало двигаться. Твари падали одна за другой, спотыкаясь о тела собственных предшественников, и перед нашей позицией выросла настоящая баррикада из мёртвой плоти. Мокрые бледные тела лежали друг на друге, перемешанные с осколками коконов и чёрной слизью, и воздух стал горячим от пороховых газов, густым и едким, с привкусом кордита, озона и сладковатой вони, которую источали рваные раны.

Последняя тварь из первой волны выскочила из темноты, уже хромая, уже с простреленной передней конечностью, волочащейся по полу, как мокрая тряпка. Пуля Киры нашла её голову на полпути, и тварь покатилась по бетону, как мешок, сброшенный с грузовика.

Стрельба стихла.

Эта тварь из первой волны дёрнулась, поскребла когтями бетон и затихла.

Тишина навалилась, звенящая, хрупкая, полная остаточного эха выстрелов и шороха гильз, откатывающихся по полу.

– Готовы, – Док щёлкнул затвором, выбрасывая пустой магазин. Металлическая коробочка звякнула о бетон и откатилась к моей ноге. Он вставил свежий магазин быстрым привычным движением и передёрнул затвор. – Перезарядка. Кто считал, сколько мы положили?

– Не считал, – ответил Фид. Голос хриплый, надтреснутый. – Много.

– Я насчитала двадцать семь, – сказала Кира ровным голосом, в котором не было ни одышки, ни дрожи, словно она провела последние две минуты не в перестрелке с монстрами, а на пристрелочных стрельбах.

Двадцать семь. Из сотен. Капля в море. Если проснутся остальные…

Я потянулся к подсумку за свежим магазином для ШАКа. Пальцы нащупали ребристый корпус, и в этот момент глаз поймал движение.

На полу. Среди тел.

Сначала я подумал, что мне показалось. Что ноктовизор глючит, что нервы шалят, что мозг после двух минут боя выдаёт фантомные картинки. Бывает. На войне бывает всё.

Но потом я увидел снова, и на этот раз было некуда деться. Чёрная слизь двигалась. Я видел, как она стекала с ближайшего кокона, тянулась по бетону тонкими ручейками, добиралась до неподвижных тел и заползала в раны. Рваная дыра на месте головы первой твари, которую я застрелил минуту назад, шевелилась. Слизь набивалась внутрь, уплотнялась, формировала что-то, чему у меня не находилось названия. Что-то, отдалённо напоминающее череп. Кривое, бугристое, неправильное, но с пульсирующими сосудами на поверхности, и пальцы твари, которые секунду назад были мёртвыми, скрюченными, дрогнули и распрямились.

Она поднималась.

Они все поднимались.

Тела, нашпигованные пулями, с разбитыми головами, с разорванными грудными клетками, вставали. Медленно, рвано, как поломанные куклы, которых дёргает за нитки пьяный кукловод. Слизь текла к ним отовсюду, с пола, со стен, с потолка, стягиваясь к ранам, заполняя их, и то, что вставало, было уже не тем, что упало. Хуже. Деформированнее. С наростами и буграми на местах попаданий, словно пули не убивали тварей, а делали их уродливее и злее.

– Да мляя… – выдохнул Фид, и в его голосе я услышал ту особенную интонацию, которая означает не ругательство, а молитву.

– Док, – голос Гризли был хриплым, но ровным. – Объясни мне, что я вижу.

– Регенерация, – Док стоял неподвижно, наблюдая за процессом с тем жадным вниманием, которое у хорошего учёного побеждает инстинкт самосохранения. – Слизь работает как внешняя восстановительная среда. Питательный бульон. Стволовые клетки. Чёрт его знает что именно, но она затягивает любые повреждения. Пока они в ней находятся, пули бесполезны.

– Шеф, – голос Евы прорезался на внутреннем канале. – Подтверждаю. Скорость регенерации тканей: шестьдесят-девяносто секунд для критических повреждений. Источник: чёрная органическая среда на полу, стенах и потолке. Радиус действия неизвестен. Пока они находятся в пределах этой среды, их нельзя убить. Формулировка категоричная, но я не нахожу оснований для более мягкой.

Нельзя убить.

Надпись на стене. «Они не умирают». Не метафора. Не предсмертный бред. Не крик отчаяния. Техническое описание проблемы, написанное человеком, который увидел то, что сейчас видел я. Человеком, у которого хватило времени только на три слова и банку крови вместо краски.

Твари вставали. Те, что уже поднялись, разворачивались к нам. Те, что ещё лежали, корчились, дёргались, обрастая новой плотью. Путь назад, к проходу, откуда мы вошли в зал, перекрывали десятки тел, мёртвых, полумёртвых и уже не мёртвых, и проскочить через эту массу означало оказаться в гуще тварей, которых пули не убивают.

Я перезарядил ШАК-12. Двадцать патронов в магазине.

– Вперёд! – голос Гризли хлестнул по ушам. Я повернул голову и увидел, что он смотрит не назад, к проходу, а вперёд, в глубину зала, туда, где в темноте угадывался прямоугольник ещё одной гермодвери. – В лабораторию! Пока они собираются! Нам нужны данные!

Он сказал «данные». Вокруг нас вставали из мёртвых сотни тварей, слизь на полу шевелилась как живая, и этот сукин сын думал о данных.

– Ты спятил! – я выкрикнул это скорее рефлекторно, потому что мозг уже просчитывал варианты и приходил к тому же выводу, что и Гризли, только не хотел в этом признаваться. Назад нельзя. Оставаться нельзя. Значит, вперёд, в глубину шахты, навстречу тому, от чего бежали люди десять лет назад. Логика безумия, которая на войне работала чаще, чем логика здравого смысла.

Гризли уже бежал. Тяжёлый штурмовой аватар ломился через зал напрямик, сминая ботинками коконы и перепрыгивая через тела, и за ним, повинуясь командирскому инстинкту, рванули Фид, Кира, Док.

Я побежал последним. Шнурок метнулся впереди, цокая когтями по мокрому полу с такой скоростью, что его тело превратилось в серо-зелёную полосу на периферии ноктовизора.

Тварь выскочила из-за конвейерной ленты слева. Я не стал стрелять. Вместо этого плечо «Трактора» врезалось в металлический стеллаж, стоявший у стены, высотой в два человеческих роста, забитый ржавыми контейнерами и обломками оборудования. Активировал «Живой Домкрат» на долю секунды, ровно столько, чтобы превратить толчок в удар. Стеллаж накренился, замер на мгновение в точке невозврата и рухнул, ударившись о второй стеллаж, который повалил третий.

Домино.

Стальные конструкции падали одна за другой, лязгая, грохоча, рассыпая содержимое по полу, и за моей спиной выросла баррикада из перевёрнутого железа, контейнеров и ржавого хлама. Не стена. Задержка. Минута, может две, пока твари переберутся через завал. Достаточно, чтобы добежать до двери.

Откат перка прошёл волной слабости через мышцы, и колени на секунду стали ватными, но адреналин аватара компенсировал просадку, и я продолжал бежать, тяжело, грузно, как бежит гружёный самосвал по грунтовке, но бежал.

Гермодверь. Ближе. Двадцать метров. Десять. Гризли уже стоял у неё, упёршись плечом в створку, и та подавалась, скрежеща по направляющим, отодвигаясь в сторону с ржавым протяжным стоном. Фид проскользнул внутрь. Кира за ним. Док.

Я влетел последним, развернувшись на пороге, чтобы дать очередь в темноту зала, где уже мелькали бледные силуэты, перелезающие через упавшие стеллажи. Две пули ушли в темноту, осветив зал вспышками дульного пламени, как фотовспышкой, высветив на мгновение десятки фигур, ползущих, бегущих, карабкающихся через баррикаду.

Гризли навалился на дверь. Я встал рядом, и мы вдвоём толкнули створку, вжимая её обратно в косяк. Металл скрипел, сопротивлялся, и с той стороны по стали ударило что-то тяжёлое, раз, другой, третий, и каждый удар отдавался вибрацией в ладонях.

Дверь встала в пазы. Засов, покрытый ржавчиной, но ещё рабочий, скрежетнул и вошёл в гнездо.

Удары по ту сторону продолжались. Ритмичные, тяжёлые, настойчивые, как стук сердца в чёрных коконах. Сталь гудела.

Я выхватил резак. Активировал «Автоматическую Сварку». Голубое пламя зашипело, и я повёл его по стыку засова с рамой, вплавляя металл в металл, превращая механическое соединение в монолитное. Искры летели, оседая на моих перчатках, на полу, на ботинках Гризли, который стоял рядом и смотрел на дверь с выражением человека, решающего, выдержит она или нет.

Шов за швом. Три минуты работы. Засов стал частью двери, дверь стала частью стены. Чтобы открыть это снова, понадобится либо ещё один резак, либо достаточно взрывчатки, чтобы разнести половину шахты.

Удары за дверью стали реже. Потом прекратились. Тишина, густая и вязкая, заполнила помещение.

Я выключил резак и повернулся к Гризли.

Руки действовали раньше мыслей. Левая ладонь «Трактора» сгребла его разгрузку на груди, скомкав ткань в кулаке, и притянула к себе. Броня штурмового аватара скрипнула под хваткой инженерных сервоприводов, и лицо Гризли оказалось в двадцати сантиметрах от моего. Достаточно близко, чтобы видеть каждый капилляр в его глазах и каждую каплю пота на скулах.

– Слышь ты, – голос вышел низким, хриплым, с тем спокойствием, которое опаснее крика. – Мы так не договаривались. Ты нас подставил.

Гризли не стал вырываться. Не стал хвататься за моё запястье. Стоял и смотрел, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть виной, а могло быть расчётом, и разницу между этими двумя вещами на Терра-Прайм было не разглядеть даже через «Дефектоскопию».

– Был приказ, – сказал он. Тихо, ровно, как говорят люди, которые знают, что оправдание слабое, но другого не имеют. – Мне приказали…

– Эй вы!

Голос Киры прозвучал из глубины помещения:

– Посмотрите сюда.

Я не отпустил Гризли. Повернул голову, не разжимая кулака на его разгрузке, и посмотрел туда, откуда шёл голос.

Лаборатория. Стерильный бокс с бронестёклами, рядами разбитых приборов и опрокинутыми шкафами. В центре, под мёртвыми лампами, стояла медицинская каталка. Обычная, металлическая, на колёсиках с фиксаторами, из тех, что можно встретить в любом полевом госпитале от Судана до Сирии.

Каталка была накрыта старой простынёй. Серо-жёлтой, запылённой, со следами чего-то бурого на складках.

Кира стояла рядом. Её рука лежала на краю простыни, и луч нашлемного фонаря бил вниз, освещая ткань ярким белым пятном.

Она подняла край простыни и заглянула под неё.

Я видел только её спину. Прямую, неподвижную. Простыню, приподнятую на несколько сантиметров. Белый свет фонаря, падающий на то, что лежало на каталке. Тень, которую отбрасывало содержимое. Небольшую, компактную, неподвижную.

Кира обернулась. И впервые за всё время, что я знал её, молчание не было пустым. Оно было заполнено чем-то, от чего мне перехотелось знать, что лежит под простынёй.

Но я уже шёл туда.

Глава 9

Пальцы левой руки разжимались медленно. Гидравлика негромко щёлкнула, сбрасывая давление, и разгрузка Гризли выскользнула из моего кулака. Пять вмятин остались на тактической ткани.

Я толкнул Гризли от себя раскрытой ладонью. Не сильно. Ровно настолько, чтобы он сделал шаг назад и упёрся лопатками в заваренную дверь. Хотел бы ударить, но разбираться с ним нужно было не кулаками. Кулаки подождут.

Развернулся. Тяжело, всем корпусом, потому что «Трактор» не умел двигаться изящно и никогда не стремился. Три шага до каталки.

Шнурок семенил за мной, прижимаясь к полу так низко, что живот почти волочился по кафелю. За метр до каталки он остановился. Резко, как будто налетел на невидимую стену.

Перья на загривке встопорщились веером, уши прижались к черепу, и из горла полезло низкое вибрирующее рычание, которое я чувствовал через подошвы ботинок, как микроземлетрясение. Зверь стоял, расставив лапы, вцепившись когтями в стык между плитками. Он смотрел на каталку и рычал.

Троодон чуял что-то.

Умный зверь. Определённо умнее меня, потому что я всё равно подошёл.

Кира стояла рядом с каталкой.

Я протянул правую руку. Взялся за край простыни. Ткань была жёсткой от времени, ломкой, как старая газета. Пальцы сжали край.

Рывок.

Простыня слетела с каталки и повисла в воздухе на секунду, расправившись, как парус, и пыль взмыла вверх. Потом пыль осела.

И я увидел, что на хирургическом столе из нержавеющей стали лежало нечто. Мозг потратил полторы секунды, чтобы собрать увиденное в единую картину, и за эти полторы секунды я успел пожалеть, что не послушал Шнурка.

Верхняя часть была человеческой. Торс стандартного аватара «Спринт», бледный, с проступающим рельефом мышц под тонкой кожей, с ключицами и рёбрами, обтянутыми так плотно, что можно было считать каждую кость.

На нём висели изодранные остатки белого медицинского халата, задубевшего от времени и въевшейся в ткань бурой корки. Руки лежали вдоль тела. Потом взгляд опустился ниже, и человеческое закончилось.

Ниже пояса начинались ноги. Мощные задние конечности рептилии, покрытые серой чешуёй с зеленоватым отливом. Колени сгибались назад, как у всех двуногих ящеров.

Человек сверху. Ящер снизу. Соединённые в одно.

Я стоял и смотрел. Фонарь в моей руке не дрожал, потому что «Трактор» не умел дрожать, а вот человек внутри «Трактора» умел, и где-то на Земле, в капсуле стазиса, моё настоящее тело, вероятно, сейчас покрылось холодным потом.

Док протиснулся мимо моего плеча, задев рюкзаком с медкомплектом мой локоть. Он подошёл к каталке вплотную и направил фонарь прямо на место, где человеческая плоть переходила в рептильную. Белый луч залил стык.

Кира сделала шаг назад. Ствол её винтовки опустился, непроизвольно, впервые с момента нашего входа в шахту.

– Твою мать… – сказала она.

Два слова. От человека, который за последний час произнёс меньше предложений, чем я выстрелов.

Док склонился над телом. Ближе, ещё ближе, почти касаясь носом стыка плоти, и фонарь в его руке дрожал от возбуждения. Я видел его глаза, и в них горело то безумное пламя, которое зажигается у медиков, когда они видят что-то, чего не видел до них никто. Профессиональный азарт, который побеждает отвращение, страх и здравый смысл, потому что для настоящего врача нет отвратительных тел, есть только непонятные.

– Лазерный скальпель, – бормотал он, водя фонарём по линии распила. – Ровнее не сделаешь. Класс аппаратуры, космический, ей-богу. Нейрохирургия высшего пилотажа. Тот, кто это делал, знал нейроанатомию аватара лучше, чем я знаю содержимое своего медкомплекта. А я знаю его наизусть.

Он выпрямился. Повернулся ко мне. Лицо было бледным, но глаза горели.

– Кучер, – он заговорил быстро, сбиваясь, как человек, у которого мыслей больше, чем слов. – Это не мутация. Не радиация. Не местная вода и не плесень. Это направленный генетический сплайсинг. Рекомбинация тканей двух видов с хирургическим соединением нервных систем. Его собирали на столе, как конструктор. Как гребаный конструктор, понимаешь? Кто-то взял авик, взял раптора, распилил обоих по нужным линиям и сшил в одно целое.

– А слизь? – спросил я.

– Слизь работала как среда. Как ростовой фактор. Как… как цемент, который не даёт разойтись шву. Без неё ткани отторгли бы друг друга за сутки. С ней они срослись. Намертво.

Я молчал. Смотрел на существо на каталке и пытался уложить в голове масштаб того, что видел. Кто-то здесь, в этой шахте, в лаборатории, спрятанной под сотнями тонн породы, занимался тем, что сшивал людей с динозаврами.

Не метафорически. Буквально.

Скальпелем, скобами и чёрной дрянью. Создавал гибридов. Химер. Существ, которые совмещали в себе выносливость и регенерацию местной фауны с интеллектом и моторикой человеческого тела.

И судя по залу с сотнями коконов, эксперимент зашёл далеко. Очень далеко. Дальше, чем кто-либо планировал.

– Шеф, – голос Евы был лишён сарказма. – Анализ биосигнатуры завершён. Генетический профиль объекта на каталке содержит маркеры аватара класса 'Спринт" и маркеры двух видов местной фауны, предположительно дромеозаврид и неидентифицированного вида. Нейрочип модифицирован для двустороннего управления обоими наборами конечностей. Это проект по созданию идеального носителя. Они пытались скрестить выживаемость и физику местной фауны с человеческим интеллектом и моторикой аватаров.

Я отвернулся от каталки.

Осознание накатило не сразу. Оно подбиралось исподволь, как холод в неотапливаемом помещении, и к тому моменту, когда я повернул голову к Гризли, оно уже заполнило меня целиком.

Гризли стоял у заваренной двери. Потирал помятую разгрузку. Избегал прямого взгляда, как школьник, пойманный за списыванием, только школьники не подставляют людей под когти бессмертных тварей.

Два шага.

Я не помнил, как преодолел расстояние. Только помню звук, с которым спина Гризли впечаталась в толстое бронестекло лабораторного бокса. Тяжёлый глухой удар, от которого стекло жалобно скрипнуло, и по его поверхности поползла ветвистая микротрещина.

Левое предплечье «Трактора» легло Гризли поперёк горла, чуть ниже кадыка, и гидравлика вжала его в стекло с усилием, от которого глаза наёмника расширились, а ноги оторвались от пола на несколько сантиметров. Он повис на моём предплечье, скребя пальцами по наручу «Трактора», и хриплый свист из сдавленного горла был единственным звуком, который ему удавалось издать.

– Официальный заказ на датчики был наживкой, – я говорил тихо. Почти шёпотом. Но в лаборатории было так тихо, что каждое слово отскакивало от стен и кафеля, и все слышали. – Ты знал, куда мы идём. Выкладывай, сука, что за контракт у тебя.

Гризли дёрнулся. Мышцы штурмового аватара были мощнее моих в чистом сравнении, но гидравлика «Трактора» давала тройной коэффициент усилия на хвате, и в позиции, где я прижимал его к стене предплечьем, у него не было рычага.

Физика. Она работала одинаково, что на Земле, что на Терра-Прайм. Нет точки опоры, нет силы. Он это понял быстро, потому что дураки на Терра-Прайм не выживают дольше месяца, а Гризли выжил значительно дольше.

Глаза бегали. Влево, вправо, к двери, к группе, ко мне. Расчёт. Шансы. Варианты. Я видел, как он перебирает их, как перебирают карты в плохой комбинации, надеясь, что где-то между тузом и двойкой прячется козырь.

Козыря не было. Он это тоже понял.

– Да, – голос вышел хриплым, сдавленным, но внятным. Гризли перестал дёргаться и обмяк в моей хватке, повиснув на предплечье, как тряпичная кукла, только тяжелее. – Был заказ. От людей Штерна.

Штерн. Вивисектор, мучитель динозавров. Оказывается, щупальца у полковника тянулись дальше, чем я думал. Значительно дальше.

– Подробнее, – я чуть ослабил давление на горло, ровно настолько, чтобы он мог говорить полными предложениями, а не хрипами.

Гризли сглотнул. Кадык прошёлся по моему предплечью вверх и вниз.

– Спуститься в эту лабу, – заговорил он быстро, выплёвывая слова, как бегун выплёвывает мокроту на финише. – Забрать жёсткие диски с серверов. И активировать протокол зачистки.

– А мы?

– Вас должны были эвакуировать до активации.

– Должны были, – повторил я, и интонация, с которой я это сказал, заставила его вжать голову в плечи. – А если бы не успели?

Гризли промолчал. Молчание было красноречивее любого ответа.

– Мне нужен был БТР и снаряга, – выдавил он после паузы. – Официальный квест в Системе на датчики, это прикрытие. Чтобы комендатура дала машину и боекомплект. Без этого я бы не добрался до шахты. А «Семья» платит хорошо, Кучер. Очень хорошо. Достаточно, чтобы закрыть глаза на…

– На что?

– На детали, – он опустил взгляд.

Детали. Сотни коконов с тварями, которых нельзя убить. И существо на каталке, собранное из человека и ящера хирургическими скобами и чёрной слизью. Это его «детали».

Кира двигалась быстро. Я увидел движение боковым зрением, стремительный рывок, с которым её тело перетекло из неподвижности в действие, и дульный тормоз снайперской винтовки с глухим стуком упёрся Гризли в висок.

Металл вдавился в кожу, оставив белую вмятину, и палец Киры лёг на спусковой крючок.

– Ты притащил нас на убой ради левой премии, урод, – голос ровный, тихий, холодный.

Фид вздрогнул. Я увидел, как его лицо прошло через три выражения за секунду: шок, непонимание, осознание. Он не знал. Реально не знал, это было видно по тому, как расширились зрачки и как задрожала нижняя губа, на мгновение, прежде чем армейский рефлекс взял управление.

Руки вскинули автомат, и ствол нашёл Киру, потому что разведчик реагирует на угрозу ближайшему союзнику раньше, чем успевает разобраться, кто прав.

– Ствол вниз, Кира! – его голос был высоким, натянутым, с хрипотцой, которая выдавала адреналин. Руки чуть дрожали, и мушка автомата плавала, описывая мелкие круги на фоне плеча Киры. – Опусти пушку! Он наш командир!

– Бывший командир, – поправила Кира, не отводя ствола.

– Эй! Народ! – Док отступил на два шага в сторону, поднял раскрытые ладони на уровень груди, универсальный жест «я не при делах». – Давайте без лишних дырок в головах, а? Нам их и так снаружи хотят наделать, если кто забыл!

Комната стала маленькой. Слишком маленькой для пяти человек, три ствола которых смотрели не в одну сторону. Я чувствовал, как натягивается воздух.

Хватит.

Я отпустил Гризли. Он осел по стеклу, хватая ртом воздух. Я развернулся и встал между Кирой и Фидом.

Правая рука «Трактора» отвела ствол автомата Фида в сторону, сразу направившись к затвору, левая в тот же момент одним коротким движением отстегнула магазин, а правая толкнула затвор, выпуская патрон из патронника. Технический приём рассчитанный не на то, чтобы покалечить, а на то, чтобы превратить оружие врага в бесполезную железку. Магазин лязгнул о кафель.

После этого правое плечо вошло в пространство между Кирой и Гризли, оттесняя её назад, жёстко, весомо, сбивая линию прицела. Ствол винтовки скользнул по моему наплечнику и ушёл в сторону.

Я встал в центре комнаты.

ШАК-12 висел на груди, на ремне, и обе руки были свободны. Я обвёл всех взглядом. Медленно. Каждому по секунде. Фиду, который стоял с разряженным автоматом и смотрел на меня так, как смотрят молодые бойцы на старшего, который только что забрал у них игрушку.

Кире, которая отступила на шаг, но ствол держала в рабочем положении, и в её глазах вопрос читался ясно: «А ты кто такой, чтобы мне указывать?» Доку, который застыл с поднятыми ладонями и выражением человека, наблюдающего за поездом, который сходит с рельсов, и пытающегося решить, в какую сторону прыгать.

Гризли за моей спиной кашлял и массировал горло.

– Игрушки убрали, – сказал я. – Обе.

Тишина. Я дал ей повиснуть. Секунда. Две.

– Командир здесь теперь я, – голос вышел ровным, тяжёлым, как бетонная плита, и таким же непробиваемым. – Потому что этот, – кивок назад, через плечо, на Гризли, – мыслит кредитами. А я мыслю выживанием.

Фид открыл рот. Закрыл. Я видел, как он переваривает происходящее, как в его голове сталкиваются лояльность к командиру, с которым он ходил в рейды, и понимание того, что командир подставил их всех ради денег от людей, которые создали тварей за дверью.

– Кто не согласен, – продолжил я, не повышая голоса, – прямо сейчас срезаю сварку с двери. Выходите. Жалуйтесь мутантам. Уверен, они внимательно выслушают.

Пауза.

Фид сглотнул. Нагнулся, поднял магазин с пола. Медленно, показывая, что не собирается стрелять. Посмотрел на меня и кивнул. Коротко, без слов. Кивок означал то, что нужно было.

Кира щёлкнула предохранителем. Ствол винтовки опустился. Она тоже кивнула, одним движением, сухим и точным, как всё, что она делала.

Гризли за моей спиной тяжело дышал. Кашлянул ещё раз. Молчал. Я не стал оборачиваться. Его молчание было согласием, а большего мне не требовалось.

Власть перешла. Просто, быстро. Не потому что я хотел командовать. Я никогда не хотел. Командование означало ответственность за чужие жизни, а чужих жизней на моей совести и без того было достаточно. Но между «не хотел» и «должен» лежала пропасть шириной в одну заваренную дверь и глубиной в сотню бессмертных тварей, и в этой пропасти не было места для демократии.

Снаружи, за дверью, в заваренную гермостворку ударило что-то тяжёлое. Глухой, утробный звук, от которого по металлу прошла вибрация, и сварной шов моего резака тихо звякнул, принимая нагрузку. Второй удар. Третий. Ритмичные, настойчивые, как стук метронома в пустом зале. Металл пока держал. Ключевое слово «пока».

– Обыскать помещение, – сказал я. Голос командира. Новая роль, старая привычка. – Вентиляция, запасные выходы, чертежи, данные. Всё, что поможет нам выбраться. Время пошло.

Группа разошлась.

Фид двинулся к дальней стене, где в полумраке угадывались шкафы и полки. Кира скользнула к терминалу у левой стены, над которым тускло мерцал зелёный огонёк аварийного питания.

Док вернулся к каталке, потому что для него существо на столе было не кошмаром, а образцом для изучения, и оторвать его от образца можно было только физической силой. Гризли остался у двери, массируя шею и глядя в пол.

Я подошёл к металлическому стеллажу у правой стены. Тяжёлая конструкция с выдвижными ящиками на направляющих, покрытых ржавчиной. Потянул верхний.

Направляющие заскрипели, и ящик вышел с сопротивлением, выдохнув облачко пыли и запах старого металла. Внутри ржавые инструменты, зажимы, скальпели, пинцеты с почерневшими губками. Ампулы, пустые, с остатками засохшей жидкости на дне, с нечитаемыми этикетками. Шприцы в стерильных упаковках, пожелтевших от времени.

Второй ящик. Рывок. Резкое движение отозвалось в правой руке, и боль прострелила от запястья до локтя, острая, знакомая, как голос старого врага. Чиненый чип, который Алиса заменила на «Четвёрке», работал, но не идеально.

Мелкая моторика восстановилась, грубая сила тоже, а вот резкие рывковые движения по-прежнему посылали через руку электрические разряды, от которых сводило пальцы.

Шнурок подошёл и потёрся мордой о мою здоровую ногу. Тихое, осторожное движение, от которого на душе стало чуть теплее. Маленький хищник не понимал, что происходит, но чувствовал, что его человеку плохо, и предлагал единственное утешение, которое умел: присутствие.

Очередной удар в дверь заставил его вздрогнуть и прижаться плотнее, и я положил ладонь ему на загривок, коротко, на секунду. Перья были тёплыми.

– Народ, – голос Дока прозвучал от вешалки у входа. Он стоял, держа на вытянутой руке грязный лабораторный халат, снятый с крючка. Другой рукой он протирал пластиковый бейджик, закреплённый на нагрудном кармане, плюя на него и оттирая грязь большим пальцем, как мальчишка чистит найденную монетку. – Тут написано… минуту. «Старший научный сотрудник. Проект Х-7. Допуск: Альфа-один.»

Он поднял голову и обвёл нас взглядом, и веселье окончательно покинуло его лицо, уступив место выражению, которое я видел у людей, складывающих головоломку и нашедших ключевой фрагмент.

– Они не шахтёров скрещивали, – сказал он медленно, с расстановкой, вбивая каждое слово, как гвоздь. – Те твари снаружи, в которых вросла рабочая одежда… Это не подопытные. Это сами лаборанты и учёные. Люди, которые работали здесь, в этой лаборатории, в этих халатах. Их собственный эксперимент поглотил их.