Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Тишина. Только удары в дверь, глухие, мерные, настойчивые.

Я посмотрел на халат в руке Дока. На бейджик с выцветшей фотографией, на которой угадывалось лицо, улыбающееся в камеру.

Ирония. Тот, кто создавал монстров, сам стал монстром. На Терра-Прайм эксперименты заканчивались так часто, что впору было вписать это в контракт мелким шрифтом: «Результат может отличаться от ожидаемого. Включая превращение в бессмертного мутанта.»

Гризли шевельнулся у двери. Я услышал, как он откашлялся, и повернул голову. Наёмник стоял, привалившись к стене, и в его позе читалось желание вернуть хоть каплю того авторитета, который я у него забрал вместе с командованием. Желание быть полезным. Показать, что он не просто наёмник с теневым контрактом, а источник информации, которая стоит того, чтобы его пока не убивали.

– В общем, – заговорил он, и голос был хриплым, потому что моё предплечье оставило на его горле память, которая пройдёт не скоро. – Насколько я знаю здесь нашли не только праймий.

Я повернулся к нему полностью. Лицо держал нейтральным, но внутри что-то щёлкнуло, как щёлкает боёк при взведении курка. Информация. За информацию на Терра-Прайм можно было простить многое. Не всё. Но многое.

– На нижних горизонтах, – продолжил Гризли, – вскрыли пещеру. Природную полость в горной породе, глубоко под основными выработками. Там был источник. Этой чёрной дряни.

Он кивнул на стены, на пол, на тонкий слой слизи, который покрывал каждую поверхность лаборатории.

– Неизвестный катализатор. Биологический агент с регенеративными свойствами, которые выходили за рамки всего, что наука видела раньше. «Семья» почуяла деньги. Огромные деньги. Регенерация тканей, восстановление органов, потенциальное бессмертие. Вывезти его на поверхность не вышло, он разлагался на воздухе. Терял свойства за несколько часов. «Семье» пришлось строить лабораторию втайне, прямо здесь, в забое.

Опять Штерн. Паутина тянулась от полковника во все стороны, как от паука, который плетёт сеть годами и контролирует каждую нить.

– А потом, – Гризли замолчал на секунду, – потом что-то пошло не так. Связь оборвалась. Шахта закрылась.

– Заперли, – закончил я. – И забыли. Пока не понадобилось забрать исследования. Интересно же что получилось.

Гризли кивнул. Коротко, тяжело. Картинка постепенно складывалась.

Я повернулся к Кире. Она стояла у терминала, и её пальцы бегали по клавиатуре, покрытой чёрной плёнкой. Экран мерцал зелёным, слабый аварийный режим, который каким-то чудом продержался десять лет на резервных батареях. Буквы на экране были мелкими, расплывчатыми, но читаемыми.

– Ева, – сказал я мысленно, – подключись к терминалу. Вытяни всё, что сможешь.

– Уже работаю, шеф. Беспроводное соединение установлено. Протоколы безопасности устаревшие, обхожу за секунды. Данные фрагментированные, но восстановимые. Дай мне минуту.

Я ждал. Удары в дверь продолжались, и интервалы между ними сокращались. Металл гудел, и мне показалось, что один из сварных швов тихо скрипнул, как скрипит трос под нагрузкой, близкой к разрывной.

– Есть, – голос Евы зазвучал в голове, быстрый, деловитый. – Проект 'Химера". Гриф 'Совершенно секретно". Куратор: полковник Г. А. Штерн. Цель: создание автономных биологических юнитов для работы в условиях Терра-Прайм. Юниты должны обладать регенерацией местной фауны, адаптацией к повышенному кислородному фону, способностью к самообеспечению пищей и, внимание, управляемостью через стандартный нейрочип Корпорации.

Они создавали солдат. Бессмертных, самовосстанавливающихся, питающихся чем попало и управляемых дистанционно через нейрочип. Армия, которой не нужны базы, снабжение, эвакуация раненых. Армия, которая не умирает.

Я озвучил для группы, коротко, выжимая из Евиных данных суть:

– Проект «Химера». Они пытались создать рабочую силу и солдат. Существ, которым не нужны фильтры кислорода, которые жрут всё подряд и регенерируют в чёрной среде. Управление через нейрочип.

Пауза. Все переваривали.

– Но чёрная слизь, – продолжил я, – оказалась не просто катализатором. Она поглотила их умы. Перехватила контроль.

Создатели создали инструмент. Инструмент создал создателей заново. По своему образу и подобию. И запер в коконах, ожидая. Чего именно ожидая, я не знал и не хотел знать, потому что варианты, которые подбрасывало воображение, были один хуже другого.

Я заметил в углу лаборатории, за опрокинутым стеллажом, бронированный настенный сейф. Компактный, вмурованный в стену, с электронным замком, экран которого давно погас.

Подошёл, достал резак. Баллон был почти пуст после заварки двери, но на петли сейфа хватит. Активировал «Автоматическую Сварку» в режиме резки. Голубое пламя зашипело, и я повёл его по верхней петле. Металл потёк за двадцать секунд. Нижняя петля, ещё пятнадцать. Резак чихнул и погас, выработав топливо до капли.

Дверца сейфа повисла на замке, который без петель потерял смысл. Я поддел её пальцами «Трактора» и отогнул, как крышку консервной банки.

Внутри лежали инъекторы. Четыре штуки, аккуратно уложенные в ряд, каждый заполнен красной жидкостью. Боевой стимулятор, судя по маркировке. Чистый, высшей пробы, из тех, что корпоративные медики выдают элитным штурмовым группам перед операциями, за которые не пишут рапортов.

Рядом с инъекторами лежал металлический цилиндр. Тёмный, матовый, длиной сантиметров пятнадцать, с гнездом крепления на одном конце и маркировкой, которую я не опознал. Модификатор. Брони или оружия, без инструкции не определить.

Система мигнула на визоре:

[ОБНАРУЖЕНА ДОБЫЧА]

[СТИМУЛЯТОР «КРАСНЫЙ ФЕНИКС» ×4 – КАЧЕСТВО: РЕДКОЕ]

[МОДИФИКАТОР «НЕИЗВЕСТНЫЙ ОБРАЗЕЦ» ×1 – ТРЕБУЕТСЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Я убрал инъекторы в подсумок. Цилиндр туда же. Лут есть лут. На Терра-Прайм не бывает лишнего снаряжения, бывает только недостаточное.

Я выпрямился и повернулся к главному серверу лаборатории.

Значит, данные ценные. Значит, забираем. Потому что информация, которую враг хочет уничтожить, по определению является информацией, которую я хочу сохранить. Аксиома, проверенная на трёх континентах и подтверждённая на четвёртой планете.

Я сделал шаг к серверу, и в этот момент…

Док стоял у бронестекла, разделявшего лабораторию и внешний коридор, прижав ладонь к мутной поверхности и вглядываясь наружу. Где нормальный человек отворачивался, Док вперялся.

– Эй, – позвал он, не оборачиваясь. – Посмотрите на это.

Я подошёл. Бронестекло было толстым, сантиметров пять, с мелкими пузырьками внутри и слоем грязи снаружи, через который мир по ту сторону виделся как сквозь мутную воду. Но увидеть можно было достаточно.

В коридоре, на полу у стены, лежала оторванная конечность. Вероятно, мы отстрелили её в бою, или она застряла в двери, когда мы её закрывали, и оторвалась. Неважно. Важно было то, что с ней происходило сейчас.

Чёрная слизь на полу коридора двигалась. Медленно, целенаправленно, тонкими ручейками она стекалась к оторванной руке

А потом лужа потекла. По полу, в сторону зала, откуда мы пришли. Против уклона. Вверх по бетону. Медленно, но неостановимо, унося растворённый биоматериал обратно, к телам, к коконам, к гнезду.

Кормёжка. Она возвращала потерянное. Утилизировала повреждённые части и отправляла сырьё на переработку. Безотходное производство. Замкнутый цикл. Тварей нельзя убить, потому что каждый убитый фрагмент поглощался средой и использовался заново.

Идеальная система. Если бы меня попросили описать ад, я бы затруднился придумать что-нибудь более законченное.

Док отлепился от стекла. На его лице работала мысль. Он потёр подбородок грязной перчаткой, и заговорил.

– Слизь, – сказал он. – Это не просто клей. Не просто среда для регенерации. Она единая. Понимаете? На стенах, на полу, на потолке, в коконах, в ранах тварей, везде. Одна и та же субстанция. Связанная. Нейросеть. Улей.

Он повернулся к нам, и глаза у него были яркие, лихорадочные, как у игрока, который увидел выигрышную комбинацию.

– Общая кровеносная система, – продолжил он, повышая голос, набирая обороты. – Каждый кокон подключён к ней. Каждая тварь питается через неё. Она распределяет ресурсы, передаёт сигналы, координирует поведение. Коллективный разум на биологической основе. А если это улей…

– То где-то есть матка, – закончил я.

Док щёлкнул пальцами и ткнул в мою сторону.

– Именно. Где-то в самом низу шахты. Источник, который эту слизь производит и контролирует. Ядро системы. Гризли говорил про пещеру на нижних горизонтах? Вот там она и сидит. Убей ядро, и вся сеть ляжет. Коконы сдохнут. Регенерация остановится. Твари станут обычными кусками мяса, которые можно убить обычными пулями.

Теория. Логичная, построенная на наблюдениях и здравом смысле. У меня не было оснований ей не верить. У меня также не было оснований верить, потому что теории на Терра-Прайм стоили примерно столько же, сколько обещания корпорации на рекламных плакатах.

Но кое-кто в комнате поверил. Сразу. Безоговорочно. С мгновенной жадностью, которая загорается в глазах людей, увидевших шанс превратить смертельную опасность в смертельное богатство.

Гризли.

Я видел, как изменилось его лицо.

Алчность. Древняя, простая, сильнее страха, сильнее стыда, сильнее инстинкта самосохранения. Золотая лихорадка, которая гнала людей через океаны, через пустыни, через минные поля. И, видимо, через шахты с бессмертными мутантами.

Он шагнул ко мне. Глаза горели. Руки жестикулировали, широко, размашисто, как у торговца на базаре, расписывающего достоинства товара.

– Кучер, – голос стал другим, быстрым, горячим, с той убедительной интонацией, которую я слышал у вербовщиков, мошенников и командиров, отправляющих солдат в безнадёжные атаки. – Послушай. Ты слышал, что он сказал. Матка. Одна цель. Мы спускаемся, находим её, убиваем. Они все разом сдохнут. Все до единого!

Он придвинулся ближе. Понизил голос, но азарт прорывался сквозь шёпот, как пар сквозь щели котла.

– А железа Матки… Чистый концентрат из ядра… Ты понимаешь, сколько это стоит? «Семья» на чёрном рынке отвалит миллионы. Миллионы, Кучер! Каждому! Не тысячи. Не сотни тысяч. Миллионы. На Земле можно будет купить собственный остров. Дом на берегу океана. Всё, что угодно. За один спуск. Один рейд. Пошли вниз!

Он выдержал продавщицкую паузу и добавил, глядя мне в глаза:

– Я поделюсь контрактом. Поровну. Честно. Каждому по доле.

Я смотрел на него молча.

Миллионы. Остров. Дом на берегу океана. Слова, которые должны были зажечь огонь в животе и погнать вперёд, в темноту, навстречу неизвестному ядру неизвестной твари на нижних горизонтах неизвестной шахты. Красивые слова.

У меня был сын. Живой или мёртвый, на «Востоке-5», за сотни километров отсюда. И чтобы добраться до него, мне нужно было выбраться из этой дыры. Живым. С целыми руками, ногами и головой. Мёртвый миллионер не спасёт сына. Мёртвый бедняк тоже, но бедняк хотя бы не полезет в жерло вулкана за горстью алмазов.

Я опустил взгляд. Отстегнул магазин ШАК-12. Металл магазина лёг в ладонь знакомым весом. Я посмотрел в окошко индикатора. Четырнадцать патронов. Четырнадцать тяжёлых пуль двенадцатого калибра, каждая из которых могла снести голову твари. На тридцать секунд. После чего слизь вырастит новую.

Магазин вернулся в приёмник с характерным щелчком.

– Хер тебе, а не остров, – сказал я. Голос ровный, спокойный, без интонационных украшений. – Чтобы зачистить улей, нужен взвод штурмовиков с огнемётами, сапёрная группа с термобарическими зарядами и эвакуационный вертолёт на поверхности. А не кучка наёмников с половиной боекомплекта и одним медиком, у которого главное оружие это сарказм.

Док хмыкнул. Гризли открыл рот.

– Мы ищем вентиляционную шахту, – продолжил я, не дав ему вставить слово. – Пробиваем потолок и выходим наверх. На поверхность. К «Мамонту». К нормальному воздуху и нормальной жизни. Это приказ.

Последние два слова я произнёс с тем весом, который не допускал толкований. Слово, которое в армии означает «делай или объясняй трибуналу, почему не сделал», а на Терра-Прайм означало «делай или объясняй тварям, почему стоишь на месте».

Я посмотрел на группу. По очереди. Каждому в глаза.

Кира кивнула. Это значило: «Согласна. Работаем.»

Фид выдохнул. Длинный, облегчённый выдох, который он, вероятно, держал в лёгких с того момента, как Гризли произнёс слово «миллионы». Его плечи опустились, и на лице проступило облегчение. Он кивнул.

Док поднял руки в жесте капитуляции.

– Я за выход, – сказал он. – У меня на Земле кот некормленый.

Гризли стоял. Челюсти сжаты. Кулаки тоже. Желваки ходили под кожей на скулах, как поршни под капотом. Я видел борьбу.

Она продолжалась секунды три, и я готов был к тому, что он сорвётся и полезет спорить, доказывать, уговаривать, и тогда мне пришлось бы снова прижать его к стеклу и объяснить в более доходчивой форме.

Но Гризли был профессионалом. Плохим командиром, жадным наёмником, лживым сукиным сыном, но профессионалом. Профессионал умеет считать. Четырнадцать патронов, четыре бойца с неполным боекомплектом, неизвестное расстояние до ядра, неизвестное количество тварей на пути и ноль информации о том, что такое «Матка» и как её убить.

Арифметика покойника. Та самая, про которую мне говорил Гриша в кабинете на «Четвёрке».

– Твоя взяла, старик, – сказал он с привкусом проглоченной обиды. Кулаки разжались. Медленно, палец за пальцем, как будто каждый отпускал свой собственный миллион.

Удары в дверь прекратились.

Как будто кто-то нажал кнопку «выключить», и тишина навалилась на лабораторию,

Фид первым заметил перемену. Его голова дёрнулась к двери, и я увидел, как напряглись мышцы шеи, как пальцы перехватили автомат удобнее, как глаза сузились. Разведчик. Привычка слушать тишину так же внимательно, как другие слушают звуки. Потому что в красной зоне тишина часто означала, что хищник затаился и ждёт.

– Они перестали, – сказал он.

– Слышу, – ответил я.

Тишина. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

На войне есть два вида тишины. Первая, когда противник отступил, перегруппировался, ушёл. Вторая, когда противник перестал ломиться в дверь, потому что нашёл другой путь.

Мне очень хотелось, чтобы это была первая. Чутьё, которое кормило меня предчувствиями на минных полях, говорило, что вторая.

Шнурок подтвердил.

Маленький хищник, забившийся под стол во время моего разговора с Гризли и притихший, вдруг начал скулить. Истошно, панически, на высокой ноте, от которой волоски на руках вставали дыбом.

Он выскочил из-под стола и попятился в центр комнаты, прижимаясь к полу так низко, что живот волочился по кафелю. Хвост поджат, перья прилизаны, и всё тело дрожало мелкой непрерывной дрожью.

Потом он задрал морду и посмотрел вверх. На потолок.

Я поднял голову.

Луч фонаря скользнул по потолочным панелям, по мёртвым лампам, по кабель-каналам. И нашёл вентиляционные решётки. Широкие квадратные решётки промышленной вентиляции, каждая полметра на полметра, закреплённые на саморезах в потолочных панелях. Четыре штуки, по одной в каждом углу лаборатории. Стандартная система воздухообмена для подземного помещения.

Из ближайшей решётки доносился звук.

Похожий на то, как густая жидкость продавливается через узкое отверстие. Бульканье. Чавканье. И тихое шипение, как будто что-то горячее касается холодного металла.

Пш-ш-ш-ш.

На пол лаборатории упала первая капля.

Она шлёпнулась на белый кафель с негромким влажным звуком и расплылась тёмной кляксой. За ней вторая. Третья. Из всех четырёх решёток одновременно, как дождь, начинающийся с первых крупных капель перед грозой.

Пш. Пш. Пш-ш-ш.

– Наверх! – я выкрикнул, и рука уже тянулась к ШАКу. – Все смотрят наверх!

Четыре фонаря ударили в потолок.

Вентиляционные решётки набухали. Чёрная жидкость проступала сквозь прорези, продавливалась между ламелями, свисала тяжёлыми нитями, которые тянулись к полу и обрывались, шлёпаясь каплями.

Поток нарастал. Капли сливались в струйки, струйки в ручейки, и через решётки уже лилось, густо, мерно, как мазут из опрокинутой бочки.

Слизь хлынула на пол. Чёрные лужи растекались по белому кафелю, сливались, расширялись, и комната, которая минуту назад была просто грязной и заброшенной, превращалась в…

– Они в вентиляции! – голос Фида. – Они пролезли через систему воздуховодов!

Да. Они пролезли. Твари, которые не смогли пробить заваренную дверь, перестали пробивать. Потому что зачем ломать стену, если можно просочиться сквозь вентиляцию?

Слизь была жидкостью. Жидкость проходит там, где не пройдёт тело. А слизь несла в себе всё, что нужно для сборки нового тела. Биоматериал. Генетическую информацию. Программу.

Путь наверх через вентиляцию, который я планировал как отход, был залит чёрной дрянью. Забит. Закупорен. Они превратили наш запасной выход в собственную точку входа.

Лужи на полу бурлили.

Они росли на глазах, выстреливая из жидкости тонкими стержнями, ветвились, утолщались, формируя скелетную структуру, на которую тут же начинала натягиваться плоть.

Сборка. Живые 3D-принтеры из биоматериала, твою мать.

Тварь формировалась прямо на полу лаборатории.

Вторая лужа бурлила у дальней стены. Третья под окном бронестекла. Четвёртая у самых ног Дока.

Пять тварей. Шесть. Формирующихся одновременно, в разных точках комнаты, как солдаты, десантирующиеся в тыл противника.

Вентиляция продолжала лить. Поток усиливался.

Док отступил назад. Его спина упёрлась и он обернулся.

Гермодверь. Тяжёлая, стальная, с жёлто-чёрной маркировкой радиационной опасности по периметру и трафаретной надписью, которую я прочитал через всю комнату, потому что буквы были крупные, красные, рассчитанные на то, чтобы их видели издалека: «НИЖНИЕ ГОРИЗОНТЫ. УРОВЕНЬ ДОПУСКА: АЛЬФА-1. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.»

Нижние горизонты. Туда, куда хотел спуститься Гризли. Туда, где по его словам лежала пещера с источником чёрной дряни. И… где сидела Матка, конечно.

Туда, куда я категорически отказался идти тридцать секунд назад.

– Кучер! – Док кричал, срывая голос, и глаза на его лице были белыми от ужаса. – Твою мать, что делаем, Кучер⁈

Первая тварь встала. Полностью, целиком, собранная из ничего за пятнадцать секунд. Она стояла на четвереньках в луже слизи, мокрая, блестящая, и раскрытая пасть повернулась ко мне.

Я вскинул ШАК-12.

Глухой удар выстрела заполнил лабораторию, отразился от стен, и пуля двенадцатого калибра вошла в безглазую голову твари и вынесла всё, что было внутри.

Тело осело, обмякло, конечности подогнулись, и тварь шлёпнулась обратно в лужу, из которой выросла.

Три секунды. Слизь уже потянулась к огрызку шеи, уже заползала внутрь, уже бугрилась.

Я посмотрел на тварь с растущим черепом. На поток из вентиляции. На лужи, в которых собирались новые тела. На решётки в потолке, через которые я собирался выводить группу наверх, и которые теперь были залиты чёрной жижей.

Потом перевёл взгляд на гермодверь за спиной Дока. Жёлто-чёрная маркировка. Красные буквы. Нижние горизонты. Пещера. Матка.

Единственная дверь в комнате, которая не была ни заварена, ни залита слизью.

Единственный выход, ведущий не наверх, а вниз.

Я поправил ремень ШАКа на плече. Стянул потуже, чтобы не болтался при беге. Проверил подсумки на ощупь, не глядя, потому что глаза были заняты тварями, которые поднимались вокруг нас, как грибы после дождя, только грибы не имели когтей и не пытались тебя сожрать.

Лицо под визором окаменело. Я чувствовал это изнутри, чувствовал, как мышцы вокруг глаз и рта стянулись. И выражение стало тем, которое появлялось на моём лице перед разминированием. Перед тем, когда вариантов не остаётся и единственный выбор, это вперёд.

– План «А» пошёл по известному месту, – сказал я. Голос ровный. Почти спокойный. – Отходим в нижний шлюз. Вариантов нет. Идём убивать Матку.

Глава 10

– Отходим! – рявкнул я. – К нижней двери! Огнём прикрывайте!

Фид среагировал первым. Развернулся на пятках и открыл огонь от бедра, веером, не целясь, потому что в комнате, где враги росли из пола на расстоянии вытянутой руки, прицельная стрельба была роскошью, а заградительный огонь необходимостью.

Автомат загрохотал, и гильзы полетели из окна выбрасывателя яркой латунной струёй, звеня о кафель и подпрыгивая. Пули входили в формирующиеся тела с влажным чмоканьем, разрывая бледную кожу, дробя хрупкие кости, которые ещё не успели затвердеть. Твари оседали, расплёскивая слизь, но через секунду начинали собираться заново.

Кира встала рядом с Фидом и работала винтовкой в ином ритме.

Одиночные. Прицельные. Каждая пуля в голову.

Не для того, чтобы убить, убить здесь было нельзя, а для того, чтобы откинуть назад, сбить формирование, выиграть ещё три-четыре секунды, пока слизь восстановит разрушенный череп.

Метроном. Выстрел, пауза, выстрел.

Бледные силуэты валились один за другим, и на мокром полу лаборатории извивалась каша из конечностей, слизи и формирующейся плоти.

Я прикрывал левый фланг из ШАКа. Двенадцатый калибр работал грубо, наотмашь, превращая каждое попадание в мясную кашу. Тварь, поднявшуюся из лужи у бронестекла, снесло назад и впечатало в стену, оставив на стекле мокрый тёмный след вокруг неё.

Другая, выросшая почти у моих ног, получила пулю в грудь и разлетелась на куски, которые шлёпнулись на кафель и немедленно начали стягиваться обратно, как капли ртути, бегущие к центру.

Двенадцать. Одиннадцать. Десять патронов.

Периферийным зрением я поймал движение справа. Не тварь. Гризли. Он не стрелял.

Штурмовая винтовка висела на ремне, болтаясь у бедра, и обе руки наёмника были заняты другим. Он стоял у главного сервера, к которому Ева подключалась минуту назад, и прикладом автомата бил по пластиковой панели на передней стенке.

Раз. Два. Пластик треснул, лопнул, полетели осколки. Гризли сунул руку внутрь, зацепил пальцами что-то в глубине корпуса и рванул на себя.

Серверный диск. Толстый прямоугольник в металлическом корпусе с мигающим зелёным диодом, который гас и загорался, гас и загорался. Данные. Все данные проекта «Химера», которые Ева скачивала по беспроводному каналу, лежали на этих дисках. И Гризли выдирал их из стойки с тем же выражением, с каким мародёр выдирает золотые зубы у трупа.

Второй диск. Рывок, треск разъёмов, обрывки кабелей повисли лохмотьями. Гризли сунул оба диска в глубокий набедренный подсумок и застегнул клапан.

Я видел. Крысятничество, чистой воды.

Пока мы жгли патроны, прикрывая отход, он обеспечивал себе гонорар от «Семьи». Деловой подход. Рациональный. Если бы я не был занят тем, что стрелял в бессмертных мутантов, которые росли из пола, я бы набил ему морду.

Но тварей становилось больше с каждой секундой, вентиляция продолжала лить чёрный мазут, и приоритеты были расставлены жёстко: сначала выжить, потом бить морды.

Девять патронов. Восемь.

Я развернулся к гермодвери. Жёлто-чёрная маркировка, красные буквы. «НИЖНИЕ ГОРИЗОНТЫ. УРОВЕНЬ ДОПУСКА: АЛЬФА-1.»

Панель управления справа от двери мерцала тусклым красным огоньком, означавшим блокировку. Электронный замок, активный, питающийся от тех же аварийных батарей, что и терминал.

Времени на вежливость не было.

Бронированный кулак «Трактора» врезался в панель. Пластик разлетелся, электронная плата треснула пополам, и из корпуса вывалился клубок проводов, разноцветных, тонких, перепутанных.

Я сгрёб их левой рукой, рванул, выдирая из гнёзд, и отсортировал по памяти. Красный, питание. Синий, сигнал блокировки. Зелёный, привод засова. На любой планете, в любой армии, в любую эпоху электромеханические замки строились по одной и той же схеме, потому что инженеры всех стран и корпораций учились по одним и тем же учебникам, и за это я был им благодарен.

– Ева, – мысленно и быстро позвал я, – замыкай. Зелёный на красный, импульс через нейроинтерфейс.

– Есть, шеф.

Импульс прошёл через мои пальцы, через оголённые провода, в электропривод замка. Короткий, точный, двенадцать вольт, достаточно, чтобы соленоид дёрнулся и убрал фиксатор. Засовы лязгнули. Тяжёлый, металлический звук, от которого по створке прошла вибрация. Замок открылся.

Я отступил на шаг и пнул дверь ботинком «Трактора».

Тяжёлая стальная створка распахнулась внутрь, ударившись о стену с гулким грохотом, и из-за неё дохнуло воздухом, тёплым, густым, с привкусом серы и чего-то органического, от чего «Генезис» мигнул очередным предупреждением. За дверью темнота. Фонарь выхватил из неё металлические перила, решётчатый пол площадки и первый пролёт лестницы, уходящий вниз по спирали и растворяющийся во мраке.

– Внутрь! – я заорал, перекрывая грохот стрельбы. – Живо!

Шнурок проскочил первым. Серо-зелёная полоса метнулась у меня между ног, когти процокали по решётчатому полу, и маленький хищник исчез в темноте лестничного пролёта. Инстинкт. Бежать от того, что страшнее тебя, в направлении, где этого пока нет. Умный зверь.

Док рванул следом, тяжело топая ботинками по металлическим ступеням, рюкзак с медкомплектом подпрыгивал на его спине. Кира прекратила стрелять, развернулась и проскользнула в дверь одним текучим движением, не касаясь косяка. На пороге обернулась и дала ещё два выстрела в лабораторию, точных, экономных, потом скрылась внутри.

Фид пятился к двери, поливая комнату из автомата короткими очередями. Вспышки дульного пламени освещали его лицо снизу, и в этом стробоскопическом свете оно казалось маской из чёрного и оранжевого. Он перешагнул порог задом, запнулся о край, но удержался на ногах и, продолжая стрелять, завалился за створку.

Гризли запрыгнул следом. Молча, без лишних движений. Подсумок с ворованными дисками хлопал по бедру.

Я влетел последним. Перешагнул порог, развернулся и обеими руками схватился за край стальной створки. Тяжёлая, тонна с лишним, на ржавых петлях. Потянул на себя. Петли скрипели, створка шла неохотно, и в сужающуюся щель я видел лабораторию, залитую чёрной слизью, из которой поднимались бледные тела, десятки, одновременно, как саженцы из грядки, и ближайшее уже тянуло ко мне когтистую руку.

Дверь захлопнулась.

Удар стали о сталь, от которого содрогнулась лестничная клетка. Засов я не стал трогать, потому что электроника замка была мертва после моего взлома. Вместо этого выхватил резак.

Баллон пуст. Я вспомнил это в тот момент, когда нажал на кнопку зажигания и ничего не произошло. Пустой щелчок. Топливо кончилось ещё в лаборатории, когда я резал сейф.

Чёрт.

– Фид! – я обернулся. – Горючее! Всё что есть! Быстро!

Фид порылся в разгрузке и бросил мне маленький цилиндрический баллончик. Сменный картридж для полевой горелки, тонкий, как палец, с резьбовым соединением. Не идеал. Топлива в нём на тридцать секунд работы, может, сорок, если экономить. Но выбирать не приходилось.

Я свинтил пустой баллон с резака, навернул новый. Активировал «Автоматическую Сварку». Голубое пламя зашипело, и я повёл его по стыку двери и рамы, начиная сверху, где зазор был шире. Металл темнел, краснел, белел. Капли расплавленной стали падали на решётчатый пол площадки и остывали оранжевыми бусинами. Искры летели.

Сварной шов тянулся по периметру. Верх, правая сторона, низ. На левой стороне баллон чихнул, пламя замигало, и я прижал сопло к металлу плотнее, выжимая последние капли топлива. Шов замкнулся. Неровный, грубый, с наплывами и кавернами, не для приёмки ОТК, но для того, чтобы удержать дверь от ударов изнутри, достаточно.

Резак погас.

И почти сразу по ту сторону двери ударило. Раз. Другой. Третий. Глухие, тяжёлые удары, от которых створка дрогнула, но сварной шов держал. Дверь гудела, вибрировала, и каждый удар отдавался в ладонях, которые я ещё не убрал с её поверхности.

Держит. Пока…

Я отступил от двери. Повернулся к группе. Четыре лица в лучах наствольных фонарей, бледные, потные, напряжённые. Фид тяжело дышал, на его щеке розовела свежая царапина от осколка кафеля. Кира перезаряжала винтовку, не глядя на руки. Док прислонился к перилам и вытирал лоб рукавом, размазывая грязь и пот. Гризли стоял чуть в стороне, прижимая ладонь к подсумку с дисками, как скупец прижимает кошелёк.

А ниже, за их спинами, в темноту уходила лестница. Индустриальные металлические пролёты, решётчатые ступени, перила из стальной трубы, покрытой ржавчиной.

Путь наверх отрезан. Позади нас заваренная дверь и орда бессмертных тварей. Позади них ещё одна заваренная дверь и зал с сотнями коконов. Позади зала тоннель с баррикадой мертвецов и взорванный вход, подпёртый обломком валуна. Четыре слоя стали и камня между нами и солнечным светом.

Билет в один конец.

Я посмотрел вниз, в черноту лестницы, и чернота посмотрела на меня. Хорошо хоть ничего не сказала.

– Пошли, – сказал я.

Мы начали спуск.

Бетонные стены, ржавые перила, пыль на ступенях, кабели вдоль потолка. Фонари освещали серое и рыжее, и единственным звуком были наши шаги по решётчатому металлу, гулкие, ритмичные, эхом уходящие вниз и возвращающиеся оттуда искажёнными, как будто внизу кто-то повторял за нами.

Потом стены начали меняться.

Бетон стал тоньше. Между блоками проступал природный камень, тёмный, слоистый, с прожилками кварца, которые поблёскивали в свете фонарей, как иголки.

Затем бетон кончился совсем, и стены стали каменными, грубо вырубленными в породе, с характерными следами отбойного молотка и буровых коронок. Мы спускались ниже уровня шахтной крепи, в породу, которую человек копал, но не обустраивал.

Вскоре появилась слизь.

Сначала отдельными пятнами, тонкими плёнками на камне, похожими на чёрную плесень. Потом пятна сливались, расширялись, и к десятому пролёту стены были покрыты сплошным слоем чёрной биомассы, толстым, блестящим, пульсирующим. Я провёл рукой по перилам и отдёрнул, потому что металл под ладонью был тёплым и влажным, обтянутым плёнкой органики, как кожей.

Здесь слизь была другой. Живой. Активной. Она двигалась. Медленно, еле заметно. Слизь дышала, пульсировала, и если приложить ладонь к стене, можно было почувствовать ритмичное сокращение, как пульс огромного спящего существа.

А потом я увидел жилы.

Толстые, в руку толщиной, тёмно-багровые тяжи, которые проходили внутри слизи, как кровеносные сосуды внутри тела. Они тянулись по стенам сверху вниз, разветвлялись, соединялись, образуя сеть, и по ним двигалась жидкость.

Я выключил фонарь. Остальные сделали то же, один за другим, и наствольные лучи погасли, но темнота не пришла. Вместо неё мир окрасился в красное. Тусклое, неровное, пульсирующее свечение, которое шло отовсюду, от стен, от потолка, от пола, от каждой жилы и каждого сгустка биомассы.

Улей светился сам. Нутро живого организма, внутри которого мы спускались, как микробы в чужом теле.

Температура росла с каждым шагом. Я чувствовал это даже через охлаждающую систему «Трактора», которая работала на пределе, отводя тепло от мышечного каркаса. Воздух стал густым, влажным, осязаемо плотным, как в бане, только баня не пахла серой.