Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Луч моего фонаря скользнул по стене. Бетон, стандартный, армированный, из тех, что используют для крепления горных выработок. Но поверхность была покрыта чем-то чёрным, блестящим, похожим на застывшую смолу.

Я провёл пальцем. Вещество не отделилось от бетона, сцепившись с ним намертво, словно вросло в поры. Палец остался чистым, только на подушечке осталось лёгкое маслянистое пятно, которое «Генезис» обнюхал и выдал на визоре:

[НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННОЕ ОРГАНИЧЕСКОЕ СОЕДИНЕНИЕ. БИОСИГНАТУРА: СОВПАДЕНИЙ В БАЗЕ НЕ НАЙДЕНО].

Не найдено. Просто прекрасно. Чёрная дрянь на стенах, которую даже военный ИИ не может опознать. Мой личный список причин не лезть в эту шахту пополнился ещё одним пунктом. Список причин лезть по-прежнему состоял из одного: пятьдесят тысяч кредитов и информация, которая могла пригодиться для похода на «Восток-5».

Технически, это два пункта. Но кого волнует арифметика, когда ты уже внутри.

– Что за дерьмо на стенах? – Фид посветил фонарём и потрогал чёрное пятно стволом автомата. Ствол скользнул по поверхности, оставив блестящий след, и Фид отдёрнул оружие с выражением человека, который потрогал что-то мерзкое и немедленно пожалел.

– Хрен знает, – честно ответил я. – Ева не опознаёт.

– Обнадёживает.

Группа выстроилась в колонну. Фид ушёл вперёд на десять метров, растворившись в зеленоватом полумраке ноктовизора так, что от него остались только тихие шаги и изредка мелькающий луч фонаря. Я двигался за ним, Гризли за мной. Кира и Док замыкали, контролируя тыл.

Шнурок шёл вплотную к моей ноге, прижимаясь боком к голени «Трактора» так плотно, что я чувствовал тепло его тела через синтетическую кожу. Перья на загривке стояли дыбом, хвост прижат к земле, зрачки раскрыты до предела, превратив янтарные радужки в тонкие кольца вокруг чёрных провалов. Ему здесь не нравилось. Каждый инстинкт, отточенный миллионами лет эволюции, кричал маленькому хищнику, что это место опасно. Что сюда не надо.

Умный зверь. Мне бы его чутьё.

Тоннель тянулся прямо, с лёгким уклоном вниз. Под ногами хрустело, и я опустил фонарь, чтобы рассмотреть, по чему иду. Щебень, пыль, осколки стекла от разбитых ламп. Стреляные гильзы, россыпью, потемневшие от времени. Калибр 5.45, стандартный для АК-105М, который стоял на вооружении охраны шахт «РосКосмоНедра». Много гильз. Десятки, если не сотни. Кто-то расстрелял здесь не один магазин.

Сто метров от входа. Может, сто двадцать. Фонарь Фида замер впереди, и до меня долетел его голос, тихий, но чёткий:

– Контакт. Баррикада.

Я ускорил шаг и через несколько секунд увидел то, что остановило разведчика.

Баррикада перегораживала тоннель от стены до стены. Перевёрнутые вагонетки, поставленные на бок и упёртые друг в друга, образовывали основу. Между ними набиты мешки с песком, расползшиеся от времени и сырости, обнажившие внутренности серо-жёлтой массы, похожей на спрессованную глину. Сверху ящики, железные, деревянные, какие нашлись, наваленные в два слоя для высоты. Кто-то даже приварил к вагонеткам куски рельс, создав подобие бойниц, узких щелей, через которые можно было вести огонь.

Импровизация. Грамотная, быстрая, из подручных средств. Сделано людьми, которые знали, что делают, и делали это в спешке. Я мог оценить работу профессионально: баррикада была собрана за час, максимум два. Без инструментов, без чертежей, на одном инстинкте и опыте.

И она была обращена вглубь шахты. Тот, кто строил, защищался от чего-то, идущего изнутри.

Мы перелезли через баррикаду. С другой стороны, за перевёрнутыми вагонетками, в тесном пространстве между укреплением и стеной тоннеля, лежали скелеты.

Шесть человек, в остатках брони охраны «РосКосмоНедра», серо-зелёный камуфляж, бронежилеты, наколенники, разгрузочные жилеты. Всё, что было органическим, ткань, кожа, ремни, сгнило и расползлось, обнажив кости и металлические элементы снаряжения. Всё, что было металлическим, покрылось ржавчиной такого цвета и толщины, что опознать конкретную модель оружия можно было только по силуэту.

Они лежали вповалку, друг на друге, за баррикадой. Как упали. Все лицом вглубь шахты, в сторону, откуда ждали врага. Ни один не повернулся к выходу, ни один не пытался бежать.

Последний рубеж. Они стояли здесь и стояли до конца.

Док присел рядом с ближайшим скелетом и включил фонарь на полную мощность. Белый луч залил кости безжалостным светом, и я увидел подробности, которых предпочёл бы не видеть: потемневший череп с пустыми глазницами, нижняя челюсть отвалилась и лежала рядом, зубы скалились в улыбке, которая не имела отношения к радости. Пальцы обеих рук сомкнуты на автомате, ржавом настолько, что ствол и цевьё слились в единый бурый монолит.

Док осторожно повернул череп, осматривая его со всех сторон. Провёл пальцами по рёбрам, по позвоночнику, по длинным костям рук. Тщательно, методично, с той бесстрастной внимательностью, которая отличает хорошего медика от равнодушного.

– Кости целы, – сказал он наконец, выпрямляясь и вытирая перчатки о бедро. – Следов укусов нет. Переломов нет. Трещин нет. Умерли не от зубов.

– А от чего? – спросил Гризли.

Док пожал плечами. Жест получился неуместно беззаботным рядом с шестью скелетами, но Док был из тех людей, которых близость смерти не подавляла, а переключала в рабочий режим, как хирурга переключает вид операционной раны.

– Без мягких тканей не скажу точно. Яд, удушье, обезвоживание. Может, тот самый газ, которым шахты иногда плюются. Может, что-то другое. Одно могу сказать: их не рвали и не грызли.

Кира подошла к другому скелету. Нагнулась, подняла автомат, который тот сжимал мёртвой хваткой. Кости пальцев хрустнули и рассыпались, когда она потянула оружие, и мелкие фаланги застучали по полу, как горсть игральных костей. Кира повернула автомат к свету. Попробовала оттянуть затвор. Металл не сдвинулся ни на миллиметр, сваренный ржавчиной в монолит.

– Затвор заржавел намертво, – констатировала она, и даже в её ровном голосе проскользнуло что-то, похожее на уважение. Отстегнула магазин. Встряхнула. Пусто. Ни одного патрона. – Магазин пустой. Отстреливались до последнего.

До последнего. Шесть человек за импровизированной баррикадой, с пустыми магазинами, лицом к врагу, который шёл из глубины шахты. Они знали, что патроны кончатся. Знали, что баррикада не вечна. И всё равно стреляли. Потому что когда выбор стоит между «стрелять и умереть» и «не стрелять и умереть», любой нормальный солдат выберет первое. Хотя бы ради ощущения, что ты сделал всё.

Я отвёл луч фонаря от скелетов и повёл по стенам. Бетон здесь был изрыт. Глубокие борозды, параллельные, по три в ряд, прочерченные в армированной поверхности с такой силой, что бетон крошился и обнажал арматуру. Борозды шли наискосок, сверху вниз, будто что-то огромное било по стене, промахиваясь мимо цели. Или не промахиваясь, а просто проходя мимо, задевая стену между делом.

Когти. Трёхпалые, судя по рисунку. Расстояние между бороздами около двадцати сантиметров. Я прикинул размер лапы, способной оставить такие следы, и ответ мне не понравился. Здесь прошло что-то крупнее ютараптора. Значительно крупнее.

Рядом с бороздами, в бетоне, пулевые отметины. Десятки. Глубокие, с характерными воронками рикошетов. Люди стреляли в стены, значит, стреляли в то, что двигалось вдоль стен. Быстро двигалось, если судить по разбросу.

А потом фонарь выхватил надпись.

Она шла по стене над баррикадой, крупными неровными буквами, нанесёнными чем-то бурым, загустевшим, растрескавшимся от времени. Буквы плыли, наползали друг на друга, написанные рукой, которая торопилась или дрожала. Или и то и другое.

«ОНИ НЕ УМИРАЮТ. МЫ ЗАПЕРЛИ ИХ С СОБОЙ.»

Фонари сошлись на надписи. Четыре луча, четыре белых пятна света на бурых буквах, от которых по стене тянулись подтёки, застывшие дорожками, как восковые слёзы на свече. Кровь или краска, без лабораторного анализа не определишь. Но я знал, чем пахнет кровь, когда она стоит на бетоне десять лет. Она пахнет ржавчиной. Точно так же, как всё в этом тоннеле.

Тишина повисла в воздухе. Пять человек стояли перед надписью и молчали, каждый по-своему, и в этом молчании было больше информации, чем в любых словах.

Они не умирают.

Мы заперли их с собой.

Шнурок прижался к моей ноге и тихо, почти неслышно заскулил. Высокий, тонкий звук на самом пороге восприятия, от которого мне стало холодно. Не телу. Тело «Трактора» не мёрзло. Холодно стало где-то глубже, в том месте, где старый солдат хранит своё чутьё на неприятности.

Шнурок не боялся хищников. Он вырос рядом с ними, он сам был хищником, пусть маленьким, пусть домашним, но с когтями и зубами, способными вскрыть сухожилие. Шнурок не боялся темноты. Ноктовизор троодона работал лучше любого прибора ночного видения. Шнурок не боялся запахов смерти, он нюхал мёртвого раптора, мёртвых бандитов, мёртвую печь Штерна.

Но сейчас он боялся. Я чувствовал мелкую дрожь, передающуюся через его бок в мою голень, и эта дрожь была красноречивее любой надписи на стене.

Молчание прервал Гризли. Он оторвал взгляд от надписи, и на его лице промелькнуло что-то быстрое, тёмное, убранное за командирскую маску раньше, чем кто-либо успел это прочитать. Кроме меня. Я успел. И мне не понравилось то, что я увидел. Потому что это был не страх. Страх Гризли умел контролировать. Это было узнавание. Словно надпись подтвердила что-то, о чём он подозревал, но надеялся ошибиться.

– Двигаем дальше, – сказал он. Голос ровный, командный, и только чуть более тихий, чем обычно. – Будьте начеку.

Будьте начеку. Универсальная армейская формула, означающая всё и ничего. Будьте готовы стрелять. Будьте готовы бежать. Будьте готовы к тому, что мир, каким вы его знали пять минут назад, перестанет существовать.

Мы перебрались через баррикаду, оставив скелеты за спиной. Шесть человек, которые стреляли до последнего патрона в то, что не умирает. Шесть человек, которые заперли себя в горе вместе с этим «что-то». Их история закончилась здесь, за перевёрнутыми вагонетками, а наша только начиналась, и мне очень хотелось, чтобы финал у неё был другим.

Тоннель за баррикадой расширился. Потолок ушёл вверх, стены раздвинулись, и лучи фонарей уже не доставали до противоположных углов, теряясь в пространстве, которое ощущалось скорее на слух, чем на глаз. Эхо шагов стало гулким, растянутым, как в пустом ангаре, и каждый звук множился, отскакивал от невидимых стен и возвращался с опозданием, искажённый расстоянием.

Чёрная слизь на стенах стала гуще. Она покрывала бетон сплошным слоем, поблёскивая в свете фонарей с тем тусклым маслянистым блеском, который бывает у нефтяных пятен на воде. Местами она свисала с потолка тяжёлыми каплями, застывшими на полпути к полу, как сталактиты в пещере, только мягкие, упругие, подрагивающие от вибрации наших шагов.

Через сорок метров мы упёрлись в дверь.

Гермодверь. Тяжёлая, стальная, вделанная в бетонный косяк толщиной в полметра. Стандартный шлюз горной выработки, рассчитанный на аварийную герметизацию в случае прорыва грунтовых вод или выброса газа. Такие двери ставились на каждом переходе между зонами шахтного комплекса, и каждая весила под тонну. Открывались электроприводом, закрывались автоматически при срабатывании аварийного протокола.

Эта была закрыта. Плотно, окончательно, с тем тупым упрямством стали, которое не поддаётся ни уговорам, ни пинкам.

Панель управления справа от двери, тактильный экран в металлическом корпусе, была разбита. Стекло лопнуло паутиной трещин, корпус вмят, проводка внутри оголена и покрыта зелёным окислом. Кто-то ударил по панели чем-то тяжёлым, намеренно и точно, выводя из строя единственный штатный способ открыть дверь.

Или закрыть.

Я подошёл вплотную и положил ладонь на холодную сталь. Включил «Дефектоскопию».

Дверь проступила в знакомой контурной сетке. Толщина створки двадцать миллиметров, усиленная рёбрами жёсткости. Три петли слева, каждая толщиной в мою руку. Засов, горизонтальный стальной брус сечением восемь на восемь сантиметров, задвинут в пазы с обеих сторон косяка. Засов держал дверь, как замок держит сейф, и механизм, который должен был его убирать, электромотор в нижней части рамы, был повреждён. Обмотка сгорела, шестерни заклинило. Панель разбили уже после того, как дверь закрылась, чтобы никто не смог открыть.

Ещё один замок. Ещё одна попытка удержать что-то внутри. Или удержаться самим.

Я деактивировал перк и повернулся к группе.

– Засов задвинут изнутри. Механизм мёртв. Панель тоже. Кто-то позаботился, чтобы дверь не открыли обратно.

– Вскроешь? – Гризли задал вопрос тоном человека, который не спрашивает, а подтверждает.

– Дай пять минут.

Я снял с разгрузки резак. Компактный термический инструмент размером с крупный пистолет, с керамическим соплом и баллоном топливной смеси, закреплённым снизу. Штатная принадлежность инженерного аватара, способная за минуту перерезать стальной пруток толщиной в палец. Или, при определённом навыке, разрезать петлю бронированной двери.

Активировал [АВТОМАТИЧЕСКУЮ СВАРКУ] в режиме резки. Перк подсветил на визоре оптимальные линии реза, температурный профиль, скорость подачи. Всё, что нужно для чистой работы. Остальное додумали руки.

Сопло резака зашипело и выплюнуло тонкий голубоватый язычок пламени, от которого по тоннелю пополз острый озоновый запах, перебивший на секунду затхлую сладость тления. Я поднёс пламя к верхней петле. Металл потемнел, покраснел, побелел. Искры полетели веером, яркие оранжевые звёзды в зеленоватом полумраке ноктовизора, и сталь потекла, как мёд с ложки, роняя тяжёлые капли на пол, где они застывали, шипя и потрескивая на пыльном бетоне.

Первая петля. Рез прошёл за сорок секунд. Я перешёл ко второй.

Группа ждала. Фид контролировал тыл, развернувшись к баррикаде, за которой лежали мертвецы. Кира стояла слева от двери, прижавшись спиной к стене, и ствол её винтовки смотрел в потолок, готовый опуститься в любом направлении за долю секунды. Док проверял медкомплект, пересчитывая инъекторы с дотошностью фармацевта перед сменой. Гризли стоял у меня за плечом и молча наблюдал за тем, как искры падают на бетон.

Шнурок сидел в метре от двери и смотрел на голубое пламя резака с гипнотической неподвижностью. Зрачки сузились в вертикальные щёлки, отражая огонь двумя янтарными точками. Страх, который гнал его прижиматься к моей ноге, уступил место любопытству. Миллионы лет эволюции не подготовили троодона к зрелищу человека, режущего сталь огнём, и маленький хищник не знал, в какую категорию это поместить, в «опасно» или «интересно». Судя по подрагивающему кончику хвоста, он колебался.

Вторая петля. Третья. Металл поддавался неохотно, толстый, упрямый, с высоким содержанием хрома, рассчитанный на то, чтобы выдерживать коррозию, давление грунтовых вод и, по всей видимости, попытки вырваться наружу того, что сидит по ту сторону. Но резак справлялся, и через четыре минуты тридцать секунд три петли были перерезаны, а створка держалась только на засове, который из запора превратился в ось вращения.

Я выключил резак. Убрал в разгрузку. Горячее сопло обожгло ткань кобуры, и лёгкий запах палёного нейлона добавился к коктейлю из озона, расплавленного металла и вездесущего тления.

– Готово, – сказал я. – Сейчас дверь пойдёт. Если засов не выдержит, она упадёт внутрь. Тонна стали, так что не стойте на пути.

Я упёрся плечом в край створки и надавил. Дверь заскрипела. Засов, лишённый поддержки петель, принял на себя весь вес и начал гнуться, миллиметр за миллиметром, с протяжным стоном металла, который звучал в тишине тоннеля как крик раненого животного.

Ещё нажим. Засов выгнулся дугой. Створка накренилась, отходя от косяка сверху, и в образовавшуюся щель хлынул воздух с другой стороны, густой, тёплый, тяжёлый, с запахом, от которого «Генезис» мигнул новым предупреждением:

[НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫЕ ОРГАНИЧЕСКИЕ СОЕДИНЕНИЯ. БИОСИГНАТУРА: МНОЖЕСТВЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НЕОПРЕДЕЛЁН].

Множественные. Неопределён. Два слова, которые в переводе с языка военного ИИ означали «я понятия не имею, что там, но оно живое и его много».

Засов лопнул.

Дверь рухнула внутрь, и тонна стали ударила о каменный пол с грохотом, от которого содрогнулся тоннель. Эхо понеслось вглубь, отражаясь от невидимых стен, множась, нарастая, превращаясь в раскатистый гул, который затухал долго, медленно, неохотно, как гром после близкой молнии.

Потом наступила тишина. Густая, настороженная, ждущая.

И в этой тишине я услышал то, чего слышать не хотел.

Капель. Та же мерная, ритмичная капель, что встретила нас на входе. Только здесь она звучала иначе. Ближе. Громче. И между ударами капель, на самой границе слышимости, что-то ещё. Шорох. Лёгкий, влажный, как звук мокрой ткани, которую тянут по полу.

А потом шорох прекратился.

Мы вышли из тоннеля в пространство, которое фонари отказывались освоить.

Лучи уходили вперёд и растворялись в темноте, не встречая преграды, и только эхо шагов, усиленное и искажённое расстоянием, подсказывало масштаб. Зал был огромен. Бывший цех обогащения или зал распределения, судя по силуэтам конвейерных лент, проступавших из мрака, и тяжёлым железным конструкциям под потолком, который терялся где-то наверху, за пределами досягаемости света.

Четыре фонаря шарили по пространству, выхватывая фрагменты, как прожектор выхватывает куски сцены в тёмном театре. Колонны, поддерживающие свод. Опрокинутые транспортные тележки. Пульт управления у дальней стены, с выбитыми экранами и выдранной проводкой. Каждый фрагмент был мёртвым, ржавым, покрытым толстым слоем пыли и всё той же чёрной слизью, которая из отдельных пятен в тоннеле превратилась здесь в сплошной покров.

Слизь была везде. На полу, на стенах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Она покрывала каждую поверхность с равномерностью, которая не бывает случайной, словно зал целиком окунули в чан с чёрным клеем и дали обсохнуть. Под ботинками она пружинила, упругая и тёплая, живая на ощупь, и при каждом шаге издавала влажный чмокающий звук, от которого хотелось поднять ноги и больше никогда не ставить их на этот пол.

Потом луч моего фонаря зацепил первый кокон.

Овальный нарост на стене, метрах в двух от пола, размером с крупную собаку. Поверхность гладкая, блестящая, того же чёрного цвета, что и слизь, только плотнее, толще, с видимой внутренней структурой. Он крепился к стене двумя утолщениями, похожими на корни, и слегка покачивался, хотя в зале не было ни ветра, ни сквозняка.

Я повёл фонарём дальше. Второй кокон. Третий. Пятый. Десятый.

Они висели гроздьями. На стенах, на колоннах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Рядами и кучами, крупные и мелкие, от размера футбольного мяча до размера взрослого человека. Некоторые висели поодиночке, некоторые слипались по три-четыре штуки, образуя скопления, похожие на виноградные гроздья, выращенные в аду.

Сотни. Фонарь считал за меня, выхватывая из темноты всё новые и новые, и каждый следующий луч освещал очередную гроздь, и мозг перестал считать на третьем десятке, потому что арифметика стала бессмысленной. Их было много. Очень много. Достаточно, чтобы заполнить бывший цех от стены до стены и превратить его в нечто, чему в моём словаре подходило только одно слово.

Гнездо.

Я замер. Поднял кулак, стандартный сигнал «стоп». Группа встала.

Активировал «Сейсмическую Поступь» в пассивном режиме.

Перк работал как стетоскоп, только вместо сердцебиения пациента он слушал вибрации окружающего пространства, улавливая колебания, которые человеческое ухо пропускало. Пол под ботинками превратился в мембрану, передающую каждое движение, каждый толчок, каждый импульс на сотни метров вокруг.

И я услышал.

Тук-тук. Пауза. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Ритм. Медленный, размеренный, с интервалом около двух секунд. Сердцебиение. Замедленное, глубокое, как у спящего зверя. Оно шло от ближайшего кокона, передаваясь через стену, через пол, через слизь, которая соединяла всё в единую живую сеть.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

От второго кокона. От третьего. От десятого. Каждый бился в своём ритме, слегка отличающемся от соседнего, и все вместе они создавали полифонию, тихую, мерную, наполняющую зал гулом, который я чувствовал подошвами, коленями, позвоночником. Сотни сердец, бьющихся в темноте. Сотни тварей, спящих в своих чёрных мешках, ожидая чего-то.

Или кого-то.

Я поднёс руку к гарнитуре. Прижал кнопку передачи. Голос, который вышел из моего горла, был тихим, ровным и очень спокойным, потому что паника в рации убивает быстрее пуль.

– Командир. Там живое. В каждом коконе. Сердцебиение замедленное. Анабиоз.

Тишина в эфире. Полторы секунды, которые казались минутой.

– Сколько? – голос Гризли, тоже тихий, тоже ровный.

– Сотни.

Ещё секунда тишины. Потом короткий выдох, который мог быть и матом, и молитвой.

– Шеф, – голос Евы прорезался на внутреннем канале, и впервые за всё время нашего знакомства в нём не было ни сарказма, ни иронии, только сухая, деловитая настороженность аналитической системы, обнаружившей нечто, что не вписывалось в базу данных. – Это не просто звери. Биосигнатуры странные. Несколько генетических профилей в одной особи. Я бы сказала «гибриды», но это слово подразумевает скрещивание двух видов, а здесь я насчитываю минимум четыре. Такого не бывает. Точнее, не должно быть.

Хм. Четыре вида в одном теле. Я вспомнил лабораторию Штерна, карантинный блок, клетки с тварями, которых полковник пытал и модифицировал ради своих поганых экспериментов. Вспомнил изуродованных динозавров с вживлёнными контроллерами, с пересаженными конечностями, с глазами, в которых не осталось ничего от живых существ.

Штерн занимался этим на «Четвёрке». Небольшая лаборатория, несколько десятков образцов.

А что, если здесь, в этой шахте, кто-то делал то же самое? Только давно. И масштабнее. Гораздо масштабнее. И эксперимент вышел из-под контроля.

«Они не умирают.»

Надпись на стене обрела новый смысл. Тяжёлый, конкретный. Мертвецы за баррикадой отстреливались от этих тварей, и пули их не убивали. Регенерация? Мутация? Какой-нибудь побочный эффект генетических экспериментов, превративший подопытных динозавров в нечто, что не подчиняется обычным правилам смерти?

Вопросов было больше, чем патронов в магазине. А патроны, как подсказывал опыт, могли понадобиться раньше, чем ответы.

– Отходим? – одними губами спросил Фид. Он стоял рядом, и его обычная ухмылка пропала, как не бывало, а на смену ей пришло выражение профессионала, который оценил обстановку и пришёл к выводу, что обстановка паршивая.

Гризли медлил. Я видел, как он думает, как перебирает варианты, как взвешивает миссию против риска и пытается найти баланс. Пятьдесят тысяч кредитов на одной чаше. Сотни неизвестных тварей в анабиозе на другой. Командирское решение, от которого зависело, выйдем мы отсюда своими ногами или не выйдем совсем.

Он не успел ответить.

Луч фонаря Дока, который медленно водил им по залу, фиксируя коконы с тем же профессиональным любопытством, с каким он осматривал скелеты, остановился на одном из наростов. Прямо на уровне глаз, на колонне в трёх метрах от нас. Луч задержался на поверхности кокона на секунду, может, две.

Кокон дёрнулся.

Резкое судорожное движение, от которого по чёрной оболочке пошла рябь, как по луже, в которую бросили камень. Слизь натянулась, треснула с влажным звуком, похожим на чавканье, и из щели показалось что-то бледное.

Лапа. Когтистая, длиннопалая, покрытая не чешуёй, а голой, молочно-белой кожей, влажной и блестящей, как у новорождённого. Когти длинные, загнутые, полупрозрачные, с видимой сетью тёмных сосудов внутри. Пальцы разжались, сжались, разжались снова, пробуя воздух, привыкая к пространству за пределами кокона.

Потом тварь завизжала.

Звук вошёл в череп как сверло. Тонкий, пронзительный, на частоте, от которой зубы свело судорогой, а ноктовизор «Генезиса» пошёл помехами, рябью, горизонтальными полосами, как старый телевизор с плохой антенной. Визг заполнил зал, отразился от стен, от потолка, от пола, и вернулся усиленный многократно, превращённый эхом в волну, которая ударила по барабанным перепонкам с почти физической силой.

На визг отозвалось всё.

Ближайшие коконы затряслись одновременно, и по залу прокатился звук, который я запомню до конца жизни. Треск. Влажный, хрусткий, множественный, как если бы сотня яиц лопнула одновременно. Чёрная слизь рвалась, расползалась, обнажая то, что прятала внутри, и в темноте замелькали бледные конечности, выгнутые спины, провалы безглазых морд с разинутыми пастями.

С потолка посыпались тени. Тяжёлые, мокрые шлепки о каменный пол, один за другим, как град, и каждый шлепок означал, что очередная тварь проснулась, упала вниз и уже стоит на ногах, поворачивая безглазую голову в нашу сторону, ориентируясь на звук, на тепло, на запах живой крови.

Стены зашевелились. Коконы на них лопались, как нарывы, извергая содержимое, и бледные тела отделялись от чёрной слизи с хлюпающим звуком, падали на пол и тут же поднимались, быстро, рывком, с нечеловеческой координацией существ, которые не знают неловкости и слабости.

Зал наполнился движением. Шорох когтей по камню, чавканье слизи, тихий свистящий шёпот дыхания, который шёл отовсюду и ниоткуда. Десятки теней. Может, больше. Фонари метались, выхватывая из темноты вспышки бледной кожи, блеск когтей, провалы пастей, но каждый луч находил новую тварь, и новую, и ещё одну.

– Контакт! – голос Гризли разорвал тишину, как выстрел. – Круговая оборона! Огонь по ублюдкам!

Я вскинул ШАК-12 к плечу. Приклад ударил в плечевой сустав «Трактора» привычной тяжестью, и ладони обхватили цевьё и пистолетную рукоять с тем автоматизмом, который не требует мыслей. Палец лёг на спусковой крючок. Ноктовизор высветил ближайшую тварь в двенадцати метрах, бледный силуэт, движущийся к нам рваными короткими рывками, как сломанная марионетка.

Шнурок зашипел. Яростно, громко, с той отчаянной храбростью маленького зверя, который знает, что не победит, но всё равно скалит зубы, потому что так велит кровь. Его тело метнулось за мою ногу и прижалось к голени, и я чувствовал, как когти впились в материал ботинка, вцепившись намертво, как якорь в грунт.

В темноте перед нами зашевелились сотни.

Глава 8

Первая тварь выпала из кокона целиком, хлопнувшись о бетон с мокрым шлепком, от которого во все стороны полетели брызги чёрной слизи. Секунду она лежала, скрюченная, мокрая, похожая на новорождённого телёнка, если бы у телёнка были когти длиной в палец и пасть, способная открыться под углом, от которого у меня свело скулы от одного взгляда. Потом конечности распрямились, рывком, будто кто-то дёрнул за невидимые нити, и тварь встала.

Она повернула голову в нашу сторону. Глаз не было. Вместо глазниц гладкие впадины, затянутые бледной полупрозрачной кожей, под которой пульсировали тёмные сосуды. Ноздри, широкие, вывернутые, раздувались, втягивая воздух порциями, и я понял, что она нас нюхает. Ориентируется по запаху, по теплу, может быть, по вибрации наших шагов, как змея чувствует добычу через землю.

Пасть открылась. Ряды мелких игольчатых зубов, заходящих друг за друга, как у рыбы-удильщика. Из горла вырвался тот же визг, тонкий, сверлящий, и ноктовизор снова зарябил помехами.

А в темноте за ней, в глубине зала, коконы трескались один за другим, и влажное чавканье множилось, нарастало, заполняло пространство звуком, от которого хотелось закрыть уши и бежать.

Потом она побежала на нас.

– Круговая! – рык Гризли ударил по ушам, как пощёчина, и мышцы сработали раньше мозга.

Я выжал спусковой крючок ШАК-12.

Приклад толкнул плечо. Мягко, увесисто, с той контролируемой отдачей, которую давал перк «Стабилизации», гасивший импульс до ощущения лёгкого тычка.

Двенадцатый калибр послал тяжёлую пулю вперёд, и голова первой твари лопнула, как перезревший арбуз, разбрызгав по полу что-то тёмное, густое, не похожее на кровь. Тело по инерции пробежало ещё два шага и рухнуло, дёргаясь, скребя когтями по камню.

Вторая тварь выскочила из-за колонны справа. Я перевёл ствол.

Выстрел. Попадание в грудь. Тварь отбросило назад на метр, и она упала, но тут же начала подниматься, и в рваной ране на груди что-то шевелилось, копошилось, затягивая дыру на глазах.

Третий выстрел. В голову. Тварь обмякла.

Только в голову. Остальное бесполезно. Мозг зафиксировал правило и передал рукам, а руки уже работали сами, наводя ствол, выцеливая бледные безглазые черепа в зеленоватом мареве ноктовизора и посылая двенадцатый калибр туда, где у нормальных существ находился мозг. Если у этих тварей вообще был мозг.

Справа лупил автомат Фида, короткими злыми очередями по три патрона, и каждая тройка ложилась кучно, как на стрельбище.

Слева работала винтовка Киры, размеренно, методично, с тем ровным ритмом, который не сбивается ни при каких обстоятельствах, потому что для снайпера ритм важнее скорости.

За спиной грохотал Гризли, поливая из штурмовой винтовки сектор перед входом, и гильзы звенели о бетон горячим латунным дождём.

Док стрелял откуда-то из-за моего правого плеча и между очередями успевал комментировать происходящее словами, которые в приличном обществе произносить не принято, а в бою они были единственным адекватным языком.

Твари лезли волной. Падали из коконов, вставали, бежали к нам, валились от пуль, а на их место вставали новые, и за каждым убитым силуэтом в темноте маячили ещё два, ещё пять, ещё десять. Пол перед нами покрывался телами, и тела дёргались, ворочались, скребли когтями камень, и под ними шевелилась чёрная слизь, текла к ранам, забиралась внутрь разбитых черепов, но пока это не имело значения, потому что новые твари лезли поверх павших, и у меня не было времени смотреть на то, что происходило с мёртвыми.

Я стрелял. Механически, прицельно, одиночными, экономя патроны, потому что магазин ШАК-12 вмещал двадцать штук, а тварей было больше двадцати, и когда они закончатся, придётся придумывать что-то другое.

Двенадцатый выстрел. Тринадцатый. Четырнадцатый.

Тварь прыгнула на колонну слева, вцепившись когтями в бетон с лёгкостью, от которой мне стало нехорошо.

– Сзади! – заорал Фид.

Я крутанулся на пятках. Тварь прыгнула на колонну слева.

Увидел это краем глаза, быстрое размытое движение, бледный силуэт, метнувшийся из темноты к бетонной опоре и прилипший к ней, как ящерица к потолку. Когти вошли в бетон, мелкая крошка посыпалась вниз, и тварь побежала вверх по вертикальной поверхности, перебирая конечностями с паучьей ловкостью, от которой мне стало по-настоящему нехорошо.

Она выскочила на потолок и побежала по нему, вниз головой, не замедляясь, не сбиваясь, будто гравитация для неё перестала существовать.