Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

И посмотрел на рацию «Мамонта», закреплённую на приборной панели рядом с рулевой колонкой. Частота командования базы была забита в память бортового передатчика по умолчанию, и до Гриши Епифанова отсюда было ровно одно нажатие кнопки.

Если, конечно, Грише можно было доверять.

Вопрос, на который у меня до сих пор не было ответа, повис в тесной кабине «Мамонта» рядом с запахом кислоты, пороха и троодона, который опять сунул нос в мой набедренный подсумок с Ядром и получил по морде ладонью.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. На полсекунды позволил себе не думать вообще ни о чём. Просто слушать, как гудит двигатель на холостых, как скребёт когтями Шнурок, устраиваясь поудобнее на пассажирском сиденье, как капает кислота с брони на грунт за бортом, мерно, ритмично, будто «Мамонт» истекает ядовитым потом после боя.

Полсекунды. Хватит.

Открыл глаза и посмотрел на бортовой коммутатор. Армейская рация, вмурованная в приборную панель рядом с рулевой колонкой, с тяжёлой тангентой на витом шнуре и переключателем каналов, залипшим на штатной частоте комендатуры «Востока-4». Стандартный комплект связи бронетехники «РосКосмоНедра», надёжный, как кувалда, и примерно с такой же степенью конфиденциальности. Всё, что шло через эту коробку, писалось на сервер базы, фильтровалось дежурным связистом и ложилось в журнал, доступный любому офицеру с допуском. Включая капитана-особиста, который наживался на чужом луте и спал, судя по всему, в обнимку с людьми «Семьи».

Штатный канал исключён. Но рация сама по себе была куском железа с антенной, а кусок железа с антенной можно было заставить работать иначе, если знать, как переключить частоту и куда направить сигнал.

– Ева, – позвал я мысленно. – Видишь бортовой коммутатор?

– Вижу, шеф. Армейский «Р-187П1 Азарт». Восемь диапазонов, псевдослучайная перестройка частоты, штатное шифрование ГОСТ. Подключён к базовой сети через ретранслятор на вышке КПП. Всё, что ты через него скажешь, через тридцать секунд ляжет на стол дежурному.

– Можешь обойти?

Пауза. Короткая, в полсекунды, и я почти услышал, как щёлкают её виртуальные шестерёнки, перебирая варианты.

– Могу перепрошить частотную сетку и увести сигнал на резервный ретранслятор. Есть один на южной вышке, аварийный, законсервированный. Им не пользовались месяцев восемь, судя по логам. Через него выйду на личный приёмник Епифанова напрямую, минуя коммутаторы базы. Шифрование подниму до военного, не стандартный ГОСТ, а полноценный контур с одноразовым ключом. Дежурный связист увидит только всплеск помехи на аварийной частоте. Списать можно на электромагнитный фон, тут такое каждый час.

– Делай.

Коммутатор на панели мигнул. Зелёный индикатор погас, вспыхнул оранжевым, погас снова. Из динамика раздался короткий писк, потом шорох статики, потом тишина. Тангента на витом шнуре качнулась от вибрации, как маятник.

– Готово, шеф. Канал чистый. Можешь говорить вслух, никто не пишет, – сообщила Ева.

Я снял тангенту с крепления. Тяжёлая, прорезиненная рукоять легла в ладонь «Трактора» привычно. Нажал кнопку передачи. Под большим пальцем щёлкнул микровыключатель.

– Кучер на связи. Гриша, приём, – вызвал я.

Статика. Шорох. Три секунды пустого эфира, за которые я успел подумать, что Епифанов мог не взять личный приёмник, мог быть не в кабинете, мог уже спать.

Потом динамик ожил.

– Какого хера на закрытой частоте⁈ – голос Гриши хрипнул и трещал от помех, но узнавался мгновенно. Жёсткий, лающий, с тем нажимом, который появляется у командиров, когда их выдёргивают из дел без предупреждения. – Кто в эфире⁈

– Это Кучер, – повторил я в тангенту. – Гриша, я стою недалеко от базы. У меня в кузове посылка. Очень громкая, вонючая и политически взрывоопасная. С завязками на «Семью». Через КПП я не поеду. Твои псы из СБ её перехватят, и к утру мы все станем строчками в отчёте о несчастном случае.

Тишина в канале стояла три секунды. Я считал. Привычка.

Три секунды, за которые Гриша переварил информацию, оценил риски, принял решение и вычеркнул из головы всё, что не относилось к ближайшим двадцати минутам его жизни. Командирский метаболизм. Быстрый, безотходный.

– Понял тебя, – голос сменил регистр. Лающий нажим ушёл, уступив место деловой, сухой конкретике, от которой сразу захотелось выпрямить спину и слушать внимательнее. – Сектор «Д», технический шлюз водоочистки. Через пятнадцать минут. Подъезжай без фар. Я встречу.

Канал погас. Тихо, как гаснет спичка. И в голове снова стало пусто, только шум двигателя и скрежет когтей Шнурка по обивке сиденья.

Я открыл глаза. Бетонная стена периметра серела в двухстах метрах впереди, безразличная и неподвижная, как надгробие. Прожектора на вышках мели лучами по расчищенной полосе, и их свет, жёлтый, мутный от влажного воздуха, выхватывал из сумерек грязь, колею и мотки спирали Бруно на гребне стены.

Рука нашла переключатель фар. Щелчок. Свет погас. Мир за лобовым стеклом, мутным и изъеденным кислотой, превратился в зернистую зелень ноктовизора, где каждый ствол дерева стал призрачной колонной, каждый куст растёкся бесформенным пятном, а периметр базы из серого монолита превратился в белую светящуюся линию на краю видимости.

«Мамонт» тронулся мягко, на первой передаче, почти бесшумно. Колёса вминали грунт, и машина кралась вдоль стены периметра, держась в тени деревьев, как огромный чёрный жук, ползущий по кромке чужой территории. Я вёл по вибрационной карте «Сейсмической поступи», чувствуя грунт через шасси, находя твёрдые участки, обходя промоины.

Ветка хлестнула по крыше с протяжным скрежетом, от которого Шнурок вздрогнул и прижал уши. Где-то далеко, за стеной, лаял генератор, и его монотонный стук вплетался в ночные звуки джунглей, в стрекот насекомых размером с кулак, в далёкий утробный рёв чего-то, что предпочитало охотиться в темноте.

Семь минут по грязи. Мимо двух вышек, тусклые огни которых проплыли по правому борту, как маяки мимо корабля. Мимо заросшей дренажной канавы, из которой несло тухлой водой и чем-то сладковатым, органическим. Мимо ржавого остова грузовика, вросшего в грунт по оси, с кустом папоротника, проросшим через кабину.

Потом стена изменилась. Бетон сменился массивной стальной плитой, вмурованной в кладку, с рёбрами жёсткости и ржавыми потёками по швам. Технический шлюз. Ворота водоочистки, через которые когда-то заезжали цистерны с реагентами и вывозили отработанный шлам. Судя по ржавчине на петлях и засохшей грязи на направляющих, этим проездом не пользовались давно.

Я остановил «Мамонт» в десяти метрах от ворот и заглушил двигатель. Тишина навалилась, густая и плотная, как вата в ушах. Только тиканье остывающего мотора, далёкий стрекот джунглей и сопение Шнурка, который задремал на сиденье, свернувшись клубком и положив морду на мой набедренный подсумок с Ядром.

Минута. Две. Четыре.

На пятой минуте загорелся зелёный маячок. Тусклый, еле видимый невооружённым глазом, точка цвета застарелой плесени в нижнем углу стальной плиты. Моргнул раз, другой, третий.

Ворота дрогнули. Скрежет металла по бетонным направляющим прорезал тишину, и тяжёлая плита поползла вправо, медленно, нехотя, как будто её приходилось сдвигать вручную. Щель расширялась: полметра, метр, полтора. Затем ровно настолько, чтобы «Мамонт» протиснулся, обдирая боковые зеркала.

Я завёл двигатель. Дизель буркнул, выплюнул облачко выхлопа, и «Мамонт» пополз вперёд, втягиваясь в чёрный прямоугольник проёма, как снаряд в казённик орудия.

Бетонный тоннель обхватил машину со всех сторон. Стены в полуметре от бортов, потолок почти впритык к антенне на крыше. Запах хлорки ударил первым, такой концентрированный, что пробил даже фильтры «Трактора» и заставил глаза слезиться. За хлоркой потянулась сырость, тяжёлая, застоявшаяся, с нотой ржавого металла и цементной пыли. Под колёсами хлюпала вода, и отражённый от стен звук двигателя гудел низко, утробно, заполняя тоннель вибрацией.

Ворота за спиной закрылись.

Впереди, в конце тоннеля, метрах в двадцати, стоял человек. Один. Без охраны. В левой руке он держал тактический фонарь, направленный в пол, и тусклый жёлтый круг освещал его ботинки, край бетонной стены и лужу мутной воды, в которой отражался огонёк, дрожащий с каждым шагом.

Гриша Епифанов.

Я заглушил мотор. Тишина. Капель. Гулкое эхо последнего оборота дизеля, прокатившееся по тоннелю и затихшее где-то в трубах водоочистки.

Кормовой люк «Мамонта» лязгнул, открываясь. Группа выходила молча, по одному. Фид первым, автомат у бедра, глаза привыкают к темноте. Кира за ним, винтовка за спиной. Док последним, с рюкзаком медкомплекта, который он прижимал к груди, как мать прижимает ребёнка.

Я вылез из кабины. Шнурок выскочил следом, цокнул когтями по мокрому бетону и тут же прижался к моей ноге, шипя на темноту с убеждённостью существа, которое твёрдо знало: ничего хорошего в тёмных тоннелях не водится. Опыт последних суток давал ему полное право на такие выводы.

Гриша подошёл. Фонарь поднялся, луч скользнул по мне, задержался на ШАКе за спиной, на грязной, обожжённой кислотой броне «Трактора», на Шнурке у ноги. Потом луч сместился к кормовому люку «Мамонта» и заглянул внутрь.

Жёлтый свет упал на рифлёный пол десантного отсека, на пустые гильзы, раскатившиеся по углам, на тёмные пятна крови и гидравлического масла. И на Гризли, который лежал между скамьями, стянутый пластиковыми стяжками, с раздробленными пальцами, торчащими под неправильными углами, и коркой засохшей крови на месте, где раньше была мочка правого уха.

Гриша присвистнул. Тихо, сквозь зубы, длинным выдохом, в котором смешались удивление, раздражение и что-то похожее на невольное уважение к масштабу проблемы, которую я приволок к его порогу.

– Твою ж мать, Рома… Это Гризли. Почему он скручен? – Он повернулся ко мне. Фонарь качнулся, и тени на стенах тоннеля скакнули, как испуганные крысы. – Что вы там устроили?

С пола десантного отсека раздалось сдавленное мычание. Гризли завозился, поднял голову, и мутные глаза нашли Гришу в луче фонаря.

– Майор… они психи… – голос его был хриплый, булькающий, как у человека, у которого пересохло горло и треснула губа. – Эта сука с винтовкой мне ухо…

Гриша шагнул к люку и коротко, без замаха, пнул Гризли по подошве ботинка. Несильно, почти небрежно, с тем привычным пренебрежением, с каким пинают мешок, загораживающий проход.

Гризли заткнулся.

Гриша отвернулся от люка и посмотрел на меня. Фонарь опустился, и лицо майора ушло в полутень, из которой поблёскивали только глаза, цепкие и настороженные, как у зверя, почуявшего ловушку.

– Докладывай, – сказал он. – Коротко.

Коротко. Как он любит. Как любят все командиры, у которых информация измеряется не в словах, а в секундах, которые они готовы потратить.

Я встал напротив. Выпрямился, привычно, по-армейски, хотя формально никому здесь по уставу не подчинялся. И начал:

– Заброшенная шахта в красном секторе. Объект «Семьи». Подземная лаборатория, десять лет автономной работы. Проект «Химера». Генетическое скрещивание аватаров и местной фауны. Сотни гибридов в коконах, центральный организм, что-то вроде матки. Мы уничтожили матку, гнездо мертво. Еле выбрались.

Каждое предложение я ронял, как роняют болты в ведро. Коротко, звонко, с паузой между ударами, чтобы каждый лёг отдельно и не слипся с предыдущим.

Гриша слушал молча, и по тому, как сужались его глаза с каждой фразой, я видел, что масштаб до него доходит. Медленно, тяжело, как вода просачивается через бетон.

– А он тут при чём? – Гриша мотнул головой в сторону люка, откуда доносилось тихое поскуливание Гризли.

– Работал на них. Завербован людьми Штерна. Должен был вытащить серверные диски с данными проекта и активировать протокол зачистки. Нас он списал как расходный материал.

Гриша сжал челюсти. Желваки проступили на скулах, и фонарь в его руке чуть дёрнулся, блик скакнул по мокрой стене.

– Диски?

– Забрал заказчик. Лично, – отчеканил я. – Прилетел на чёрном стелс-вертолёте, без опознавательных знаков. Сел на поляну, забрал диски у Гризли, раздробил ему пальцы и сбросил с шасси. Кира прострелила хвостовой стабилизатор, но машина ушла. Гризли называет его Пастырь.

– Пастырь, – повторил Гриша. Слово прозвучало глухо, как удар кулаком в подушку.

– Человек в чёрном боевом костюме, без экзоскелета. Поднял этого борова одной рукой за горло и держал на весу. Штурмовой аватар, сто пятьдесят килограмм, и он перекинул его, как мешок с мукой.

Я помолчал. Дал Грише переварить. Капель стучала в тоннеле, отмеряя секунды.

– И ещё кое-что. Вероятнее всего он управляет тварями. Мутантами из лаборатории. Напрямую, через нейроинтерфейс, через слизь, которая покрывала стены шахты. Они подчиняются ему, как собаки подчиняются хозяину, – добавил я.

Гриша молчал. Фонарь висел в опущенной руке, и жёлтый круг света лежал на мокром бетоне между нами, маленький, тусклый, единственный источник тепла в холодном тоннеле.

– И ещё, Гриш, – я посмотрел ему в глаза. Прямо, без уклонения, без попытки смягчить. Так смотрят, когда говорят вещи, от которых нельзя спрятаться за формулировками, отписками и протоколами. – Этот Пастырь сейчас на «Востоке-5». Там, где мой сын.

Луч фонаря дрогнул. Мелко, коротко, будто пробежала судорога по кисти, державшей рукоять. Гриша опустил фонарь ниже. Тень легла на его лицо, погасив блеск глаз, залив скулы и лоб серой полутьмой, в которой остались видны только сжатые в линию губы и белые желваки на челюстях.

Лицо старого, тёртого вояки серело на глазах, становясь как бетон стен вокруг нас, и я видел, как что-то меняется в посадке его головы, в напряжении плеч, в том, как он переступил с ноги на ногу, машинально, бессознательно, приняв стойку человека, который готовится к удару.

Он знал. Или догадывался. Или боялся, что знает.

Капель стучала в тишине тоннеля. Шнурок жался к моей ноге. Фид, Кира и Док стояли за моей спиной, и я чувствовал их взгляды на затылке, тяжёлые и внимательные.

Гриша поднял глаза. Посмотрел на меня. Взгляд был пустым и тяжёлым, как ствол незаряженного орудия, направленного в лицо. В нём не осталось ни теплоты старого друга, ни деловитости командира. Только голая, ничем не прикрытая тяжесть знания, которое он нёс, и которое сейчас, в этом мокром бетонном тоннеле, под светом тактического фонаря, наконец перестало помещаться внутри.

– Кучер… – голос вышел чужим. Хриплым, низким, севшим на полтона, будто кто-то провернул регулятор громкости не в ту сторону. – Вы хоть понимаете, в чьё дерьмо вы влезли? Человек в Чёрном… Пастырь… это…

Глава 15

Фонарь погас, и тоннель утонул в красном.

Аварийные лампы горели под потолком через каждые десять метров, тусклые, зарешёченные, забрызганные ржавой водой.

Тоннель водоочистки стал похож на внутренности подводной лодки после аварии, когда основное питание вырубилось и остался только аварийный контур, красный, мертвенный, обещающий мало хорошего.

Гриша стоял в луже хлорированной воды, и красный свет ложился на его лицо сверху, углубляя морщины до борозд, превращая глазницы в тёмные ямы, из которых тускло поблёскивали зрачки.

Он постарел на десять лет за те секунды, что прошли с момента, когда его рот захлопнулся на полуслове. Или просто красный свет делал с лицами то, что обычно делают годы.

По моей правой руке, от локтя к запястью, пробежала искра боли. Знакомая, мерзкая, похожая на разряд статического электричества, только глубже, в самой толще мышечного каркаса, там, где под синтетической кожей сидел чиненый чип, который Алиса заменила на «Четвёрке».

Гриша заговорил.

– Пастырь, – голос вышел глухим, будто Гриша говорил из-под воды. Слово упало в тишину тоннеля и осталось лежать на мокром бетоне, как гильза после выстрела. – Это не позывной, Рома. Это классификация. Проект «Нулевой Оператор». Гриф секретности такой, что даже я знаю только верхушку. И про эту верхушку мне рассказали не по допуску, а по необходимости, когда «Пятёрка» замолчала и штаб на «Единице» начал паниковать.

Капель стучала по лужам. Шнурок жался к моей ноге и тихо сопел из-за неприятного запаха. Фид, Кира и Док стояли за моей спиной, и я нутром чувствовал их присутствие.

– У него нет стандартного нейрочипа, – продолжил Гриша. Он говорил медленно, подбирая слова с осторожностью человека, который ступает по минному полю и знает, что каждый шаг может оказаться последним. – Мозг соединён с экзоскелетом напрямую. Аппаратно. Без посредников, без фильтров, без задержки синхронизации. Через экзоскелет он подключается к местной биологической сети. К той чёрной дряни, которую вы видели в шахте.

Чёрная слизь. Пульсирующие жилы на стенах. Матка в пещере, дышащая сотнями жабр. Коконы с гибридами. Вся эта органическая сеть, которая пронизывала шахту, как нервная система пронизывает тело.

– Он не дрессирует динозавров, Рома. Он подчиняет их волю. Становится альфой для любой стаи в радиусе действия сети. Каждая тварь, подключённая к слизи, слышит его, как слышит голос вожака. И выполняет. Мутанты, дикие ящеры, гибриды, всё, что попадает в зону покрытия. Живое оружие с одним пультом управления.

Я молчал.

Нулевой Оператор. Человек, который стал частью экосистемы чужой планеты. Вплёлся в неё проводами и нейронами, как корень вплетается в почву. И получил контроль над тем, что росло из этой почвы.

– Штаб на «Единице» понял это, когда связь с «Пятёркой» оборвалась, – Гриша потёр переносицу тем самым суданским жестом, и пальцы у него подрагивали. – Первые два дня пытались восстановить контакт. Дроны падали. Разведывательные группы не возвращались. На третий день аналитики просчитали картину и доложили наверх. На орбиту. И оттуда пришёл приказ.

Он замолчал. Посмотрел мне в глаза, и в красном свете аварийных ламп его зрачки казались чёрными дырами, из которых не выбирался свет.

– Сдать «Пятёрку». Списать персонал. Замять. Не провоцировать. Ждать, пока он сам оттуда не уйдёт или пока не придумают, как его снять. Потому что отправлять обычных «Спринтов» против Пастыря, это отправлять мясо в мясорубку, Рома. Буквально. Они даже не поймут, что их убивает, потому что убивать их будет не он. Будут тысячи тонн когтей, зубов и кислоты, управляемых одним мозгом.

Сдать «Пятёрку». Списать персонал. Замять.

Три глагола. Три слова, за каждым из которых стояли конкретные люди. Инженеры, которые бурили нижние горизонты. Охранники, которые стояли на периметре. Связисты, медики, техники. Сашка.

Мой сын.

Его тоже хотели спасать.

Внутри разливалось что-то холодное, тяжёлое, знакомое. Ощущение, которое я испытывал каждый раз перед сложным разминированием, когда все данные собраны, все провода прослежены, и осталось только решить, какой резать.

– Разговаривать тут долго опасно, – сказал Гриша, будто прочитав мои мысли. Или просто увидел что-то в моём лице, от чего предпочёл сменить тему с философской на практическую. – За мной.

Он повернулся и пошёл вглубь тоннеля, в сторону, где красные лампы уходили в перспективу, сжимаясь в цепочку багровых огней. Через двадцать шагов остановился у неприметных железных ворот, утопленных в бетонную стену.

Створки выкрашены в тот же серый цвет, что и стена, и в тусклом свете сливались с ней так, что я бы прошёл мимо, не глянув дважды. На правой створке, на уровне пояса, висел цифровой замок с ручным пультом, маленький, военный, из тех, что ставят на оружейные комнаты.

Гриша набрал код. Шесть цифр, быстро, не глядя, пальцы помнили комбинацию лучше, чем голова. Замок пискнул, щёлкнул, и ворота отъехали в стороны, бесшумно, на смазанных направляющих.

За ними открылся сухой, чистый бокс с высоким потолком, достаточно просторный, чтобы вместить «Мамонт» с запасом по бортам. Бетонные стены, покрытые звукоизолирующими панелями серого поролона. Ни окон, ни вентиляционных решёток, только плоские плафоны люминесцентных ламп на потолке, и толстые кабельные каналы вдоль стен.

Тайный гараж. Техническое помещение, о котором знали немногие и которое использовали ещё меньше.

Я вернулся к «Мамонту», сел за руль и завёл двигатель. Дизель фыркнул, выплюнул облако выхлопа, и машина поползла в бокс, протискиваясь между створками ворот с зазором в ладонь по каждому борту.

Шнурок на пассажирском сиденье вцепился когтями в обивку и настороженно вертел головой, провожая взглядом бетонные стены, наплывающие с обеих сторон.

Заглушил мотор. Под потолком бокса вспыхнули люминесцентные лампы, яркий белый свет залил помещение, и после красных аварийных огней тоннеля он ударил по глазам так, что я зажмурился на секунду.

Когда открыл глаза, мир снова обрёл нормальные цвета, и серые стены бокса показались мне почти уютными после подземелий, пещер и ядовитых джунглей последних двух суток.

Кормовой люк «Мамонта» лязгнул. Группа вывалилась наружу, и в боксе сразу стало тесно от людей, оружия и запахов, пороха, пота, кислоты, крови и той специфической вони мокрого троодона, которая въедалась в одежду намертво.

Я обошёл «Мамонт» и заглянул в десантный отсек через кормовой люк.

Гризли лежал на рифлёном полу, там, где его оставили. Стяжки врезались в запястья, раздробленные пальцы распухли и побагровели, и засохшая кровь на месте мочки уха стала коричневой коркой, которая потрескалась от движений. Он дышал мелко, поверхностно, и глаза, мутные от боли и обезвоживания, следили за мной снизу вверх с настороженностью раненого зверя, который ждёт удара.

Я поднялся в отсек. Три шага по рифлёному металлу, каждый отдавался гулким ударом под низким потолком. Встал над Гризли и опустил правый ботинок ему на грудь.

Полтора центнера «Трактора» в одной точке. Не давил в полную силу, просто зафиксировал, как фиксируют крышку на ящике, чтобы не открылась. Рифлёная подошва вдавилась в грудную пластину его штурмового аватара, и Гризли хрипнул, рефлекторно пытаясь вдохнуть глубже и не сумев.

Шнурок запрыгнул в отсек следом за мной, цокая когтями по металлу. Подбежал к Гризли, наклонил голову набок, обнюхал лужицу засохшей крови у его уха с тем брезгливым любопытством, с каким дети трогают дохлого жука палочкой.

Крошечные ноздри раздулись, втягивая запах, и по морде пробежала волна отвращения, от которой верхняя губа задралась, обнажив ряд мелких зубов. Потом Шнурок потерял интерес, развернулся, прошагал в дальний угол отсека и запрыгнул на чистую скамью. Свернулся клубком, положил хвост на нос и закрыл глаза. Через пять секунд он уже спал, и мерное посапывание маленького хищника стало единственным мягким звуком в стальной коробке, пропахшей кровью и порохом.

Я наклонился к Гризли. Близко, так, чтобы он видел моё лицо, видел глаза, видел то выражение, которое на этом молодом, гладком лице «Трактора» смотрелось чужеродно, потому что принадлежало пятидесятипятилетнему мужику, который перестал шутить.

– Ты хотел купить жизнь, – сказал я. – Время платить. Зачем Пастырю «Восток-5»? Там добыча праймия, ну и что? Ради ресурсов не нанимают человека, который управляет динозаврами силой мысли.

Гризли скосил глаза на мой ботинок. Потом обратно на меня. Облизнул треснувшую губу. Язык прошёлся по корке запёкшейся крови, и Гризли скривился от собственного вкуса.

– «Пятёрка» давно не просто шахта, Кучер, – голос его был сиплый, сдавленный, продавленный весом моего ботинка. – На нижних горизонтах бурильщики вскрыли аномалию. Месяцев шесть назад. Информация ушла наверх, а оттуда просочилась к «Семье».

Он сглотнул. Кадык проехал вверх и застрял.

– Жила гигантская, – продолжил он. – Чистый праймий, уже концентрированный, без примесей. Такого нигде больше на планете нет. Обычно его добывают тоннами руды ради граммов чистого продукта. А там… Там его можно грузить лопатами, Кучер. Лопатами! Экспертная оценка, которую мне показали, говорила о запасах, при которых «Пятёрка» окупает себя за неделю, а за месяц генерирует прибыль, сравнимую с годовым бюджетом всего терра-праймовского контингента. Это не миллионы. Миллиарды.

Глаза Гризли заблестели, и даже сквозь боль, обезвоживание и ботинок на груди в них мелькнул отсвет того, что двигало им всегда. Жадность.

Люди вроде Гризли не меняются, даже когда лежат связанные на полу с раздробленными пальцами. Они просто начинают считать новые варианты.

– «Семья» наняла Пастыря, чтобы зачистить базу от лишних глаз, – продолжил он. – Убрать персонал, заблокировать связь, установить периметр. Его тварями. Живой забор из мутантов и прикормленных апексов, через который не пройдёт ни разведгруппа, ни дрон, ни хрен лысый. А пока он держит, «Семья» вывозит праймий. Тихо, через свои каналы, мимо «РосКосмоНедра». Когда закончат, Пастырь уйдёт, «Пятёрку» «обнаружат», спишут всё на нападение дикой фауны, и никто никогда не узнает, что там в недрах была жила, которая могла изменить расклад сил на всей планете.

Я слушал. Ботинок давил ровно, без изменения нагрузки. Лицо моё ничего не выражало. Внутри «Трактора» сидел человек, который считал.

Сашка. Живой или мёртвый, но на «Пятёрке». За периметром из мутантов, управляемых одним мозгом. За глушилками, через которые не проходит сигнал. За стеной когтей и кислоты, которая убила всех, кого посылали на разведку.

Пройти в лоб нельзя. Гриша это сказал прямо. Штаб на «Единице» это подтвердил приказом «сдать и замять». Обычные «Спринты» против Пастыря равнялись нулю.

– Там военные глушилки, – сказал я. – Дроны падают. Фауна под контролем. Как туда пройти?

Гризли посмотрел на меня. Долго, оценивающе, с расчётом торговца, который прикидывает, сколько ещё можно выжать из покупателя, прежде чем тот уйдёт. Потом расчёт погас, сменившись пониманием, что торговаться не с чем.

У него была информация. У меня был ботинок на его груди и группа за спиной, в которой одна женщина уже продемонстрировала готовность решать вопросы бронебойным калибром.

– В лоб нельзя, – подтвердил он. – Глушилки работают секторами. Перекрывают основные подходы, дороги, просеки, воздушные коридоры. Но между секторами есть слепые зоны. Узкие, кривые, через такую дрянь, куда нормальный человек по доброй воле не полезет. Старые контрабандистские тропы, которые мусорщики прокладывали ещё до того, как «Пятёрку» накрыли. По ним можно обойти глушилки и выйти к базе с мёртвой стороны, откуда Пастырь не ждёт.

– Ты их знаешь?

– Я нет. Но знаю человека, который их прокладывал. Профессиональный контрабандист, лучший проводник в красном секторе. Он ходил через эти тропы десятки раз, знает каждый метр.

Я надавил ботинком. Чуть. На полкилограмма. Грудная пластина штурмового аватара скрипнула, и Гризли охнул, дёрнулся, попытался извернуться и не смог.

– Имя, – слово вышло коротким. Как щелчок предохранителя.

Гризли прохрипел:

– Васька. Позывной – Кот. Мусорщик. Вольный старатель с серым порталом.

Он закашлялся, сплюнул на пол тёмную слюну и продолжил, торопясь, будто боялся, что я надавлю ещё:

– Он сидит прямо здесь. На «Четвёрке». На губе. Твой капитан-особист закрыл его за то, что утаил хабар при досмотре. Мелочь, горсть микросхем, ерунда. Но капитану нужен был повод, и Кот подвернулся.

Я убрал ботинок с его груди. Гризли судорожно вдохнул, закашлялся, и кашель перешёл в хрип, мокрый, захлёбывающийся. Потом дыхание выровнялось, и он лежал на рифлёном полу, глядя в потолок отсека мутными, слезящимися глазами.

Я повернулся к Грише. Майор стоял у кормового люка, скрестив руки на груди, и слушал весь допрос молча, с выражением человека, который пытается решить уравнение с пятью неизвестными и ни один ответ ему не нравится.

– Кот на губе, – сказал я. – Мне нужен этот человек, Гриша.

Фид слышал всё.

Он стоял в полутора метрах от кормового люка, и по тому, как менялось его лицо в процессе допроса, я мог отслеживать каждую порцию информации, которая доходила до его мозга. Жила чистого праймия, стоимость в миллиарды, зачистка базы, Пастырь.

Лицо Фида каменело послойно, как застывает цемент. Сначала ушла мимика со лба, потом замерли скулы, потом губы сжались в линию, тонкую и белую, как шрам от бритвы. К моменту, когда Гризли назвал имя Кота, лицо разведчика превратилось в маску, за которой двигались только глаза, быстрые, расчётливые, переходящие с Гризли на меня и обратно.

Потом Фид перехватил автомат. Одно движение, короткое, экономное: правая рука сдвинулась по цевью вперёд, левая легла на рукоятку, большой палец нашёл предохранитель.

Щелчок. В замкнутом пространстве десантного отсека он прозвучал как приговор, напечатанный на машинке. Одно слово. Смерть.

Фид шагнул к Гризли:

– Он всё сказал. Теперь в расход.

Голос ровный. Деловой. Без злости, без ненависти, без удовольствия. Голос профессионала, который собирается выполнить работу, потому что работа требует выполнения.

Я выставил левую руку.

Ладонь «Трактора» легла Фиду на грудь, и гидравлика инженерного аватара остановила разведчика мягко, но неотвратимо, как бетонная стена останавливает мяч.

Фид упёрся в мою руку и замер. Мускулы его лёгкого «Спринта» напряглись под курткой, пытаясь продавить блок, и я почувствовал, как вибрируют его сервоприводы от усилия. Бесполезно. «Трактор» весил втрое больше и был рассчитан на то, чтобы удерживать обрушающиеся перекрытия. Один разведчик с автоматом в этой весовой категории не играл.

– Я дал слово, – сказал я. – Жизнь за информацию.

Фид посмотрел на меня. Глаза острые, колючие, с тем прищуром, который бывает у людей, когда они не согласны, но ещё не решили, стоит ли спорить.

– Я сапёр, Фид. Не палач. Мы не будем марать об него руки, – добавил я.

Секунду мы стояли так, моя ладонь на его груди, его палец у спусковой скобы, Гризли на полу между нами.

Потом Фид выдохнул. Коротко, резко, через нос. Убрал палец со скобы. Поставил автомат на предохранитель. Щелчок.

Я убрал руку.

Повернулся к кормовому люку. Гриша Епифанов стоял у аппарели, скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с выражением человека, который оценивает спектакль. Не плохой, не хороший. Просто фиксирует, кто чего стоит.

– Гриша, – сказал я. – Твой капитан-особист продался «Семье». Из-за него и таких, как он, гибнут наши парни. У тебя крот в собственном штабе, и ты это знаешь.

Я кивнул на Гризли, который лежал на полу и старался не дышать:

– Забирай этот кусок дерьма. Он знает схемы, каналы сбыта, имена кротов «Семьи» на твоей базе. Выжми его досуха и вычисти свою контору. Считай это подарок от старого друга.

Гриша молчал три секунды. Потом кивнул. На его лице проступил оскал, и это был не улыбка, а именно оскал старого вояки, которому наконец-то развязали руки. Зубы блеснули в люминесцентном свете, желваки обозначились на скулах, и глаза, усталые, воспалённые, вдруг стали острыми, как два гвоздя, вбитых в серое лицо.