Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Техника, закалённая полем. Рабочая лошадь, которую не мыли, не полировали и не берегли, а просто гоняли, пока она ездила, и чинили, когда ломалась. Мне такие нравились.

Рядом с «Мамонтом» стояла группа Гризли.

Сам Гризли, в полной экипировке, которая сидела на его штурмовом аватаре как вторая кожа, изучал планшет, держа его одной рукой на уровне груди, а другой водя по экрану с деловитостью человека, сверяющего маршрут перед выходом. Фид был уже здесь, привалился к борту «Мамонта» и курил, втягивая дым с ленивой небрежностью разведчика, который знает, что через час курить будет некогда, и запасается на весь рейд.

Рядом с ним, опираясь задницей о подножку бронетранспортёра, стоял кто-то, кого я раньше не видел. Массивный, широкий, в тяжёлом экзоскелете медицинской модификации, который делал его похожим на шкаф, к которому приделали руки и ноги. Лицо круглое, добродушное, с той мясистостью, которую аватары приобретают, когда оператор систематически перекармливает синтетическое тело, не укладываясь в рекомендованный калораж. Он ржал над чем-то, запрокинув голову, и смех у него был раскатистый, густой, как гудок парохода.

А чуть в стороне от всех, у заднего колеса «Мамонта», в тени, которую отбрасывал корпус машины, стояла фигура поменьше. Худая, подтянутая, в лёгком снайперском обвесе, который сидел на ней так плотно, что казался не экипировкой, а частью тела. Лицо скрыто банданой и тактическими очками, из-под которых виднелись только скулы и подбородок. В руках длинная снайперская винтовка, которую она чистила привычными, автоматическими движениями, не глядя на оружие, а глядя на окрестности с тем неподвижным, сфокусированным вниманием, которое отличает хороших стрелков от всех остальных.

Я подошёл. Шнурок семенил рядом, с интересом принюхиваясь к новым запахам, новым людям и бронетранспортёру, от которого несло соляркой, раскалённым металлом и чем-то кислым, химическим, что я опознал как запах антикоррозийной смазки.

– О, кавалерия с драконом! – гаркнул толстяк в экзоскелете, заметив нас первым. Голос у него был под стать комплекции, громкий, сочный, с той жизнерадостной бесцеремонностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слышат все и всегда. – Я Док. Ты, значит, Кучер? Мне про тебя Гризли говорил. А про ящера не говорил. Это опция или баг?

Я не успел ответить.

Фигура у заднего колеса повернулась. Резко, быстро, и из-под банданы сверкнули глаза, которые я не видел, но холод которых почувствовал на расстоянии двух метров, как чувствуешь холод от открытого морозильника.

– Убери тварь, – голос был низким, ровным, с лезвийной отточенностью каждого слова. – Ненавижу ящеров. Если он дёрнется в мою сторону в тесном десанте, пристрелю.

Пауза. Короткая, плотная, как воздух перед грозой.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Шнурок, почуявший враждебность, прижался к моей ноге и тихо зашипел, обнажив зубы, что при его размерах выглядело примерно так же угрожающе, как шипение чайника.

– Он член отряда, – сказал я спокойно – Дёрнешься ты, пойдёшь пешком.

За тактическими очками что-то мелькнуло. Она открыла рот, чтобы ответить, и я увидел, как пальцы на цевье винтовки побелели от давления.

– Отставить базар, – голос Гризли упал между нами, как бетонная плита. Он даже не поднял голову от планшета, произнёс это вскользь, мимоходом, но тон был тот же командирский: тон человека, который привык, что его слова выполняют, и не повторяет дважды. – Грузимся. Кучер, ты замыкающий. Зверюгу в ноги.

Снайперша отвернулась. Движение было резким, контролируемым, и в нём было ровно столько демонстративного пренебрежения, чтобы обозначить позицию, не нарушая субординации. Я отметил это и отложил в файл «разобраться позже», рядом с чёрной коробочкой, историей Евы и списком людей, которым я не доверял.

Список рос.

Аппарель «Мамонта» опустилась с гидравлическим шипением, обнажив тёмную утробу десантного отсека. Красная подсветка заливала интерьер мутным багровым светом, в котором лавки вдоль бортов, поручни, крепления для оружия и стойки боезапаса казались внутренностями гигантского животного, в чьём желудке предстояло ехать.

Первым зашёл Фид, бросив окурок на бетон и затушив каблуком. За ним Док, чей экзоскелет загрохотал по аппарели, как пустая бочка по лестнице. Снайперша скользнула внутрь бесшумно, как тень, и заняла место в дальнем углу, у самой кабины, максимально далеко от того места, где сяду я. Последним вошёл Гризли, убрав планшет в нагрудный подсумок.

Я поднялся по аппарели. «Мамонт» качнулся на рессорах, и я протиснулся в десантный отсек, стараясь не снести головой верхний поручень. Сел на лавку, которая отозвалась жалобным скрежетом.

– Шнурок, – сказал я. – Вниз.

Троодон юркнул под сиденье и свернулся там клубком, обмотав себя хвостом. Янтарные глаза мерцали в красной подсветке, как два маленьких фонаря.

Аппарель закрылась. Лязг, шипение гидравлики, и мир снаружи исчез, отрезанный бронёй корпуса. В десантном отсеке стало тесно, жарко и полутемно. Шесть человек и один динозавр, упакованные в стальную коробку, от которой пахло маслом, потом и старым металлом.

Двигатель взревел под полом утробным басом, от которого завибрировал весь корпус, и «Мамонт» двинулся вперёд, плавно набирая ход. Через минуту ровный бетон сменился грунтом, и машину начало трясти, раскачивая пассажиров на лавках с равномерностью маятника. Рессоры работали жёстко, проглатывая кочки и корни с глухими ударами, которые отдавались в позвоночнике «Трактора» даже сквозь встроенные амортизаторы сиденья.

Гризли встал, ухватившись за поручень под потолком. На тряске он держался легко, компенсируя качку коленями, как моряк на палубе. Свободной рукой достал планшет, активировал проекцию, и в красном полумраке десантного отсека повисла голубоватая карта местности, на которой мерцали отметки маршрута.

– Цель, квадрат Б-12, – сказал он. Голос громкий, перекрывающий гул двигателя, отработанный для брифингов в движении. – Старая шахта номер три. Добыча праймия прекращена десять лет назад после аварии. Выброс газа, двенадцать погибших, шахту законсервировали.

Он ткнул пальцем в карту, и голубая точка пульсирнула, обрастая данными: координаты, высота, профиль местности.

– Штаб хочет восстановить добычу. Но разведдрон, который послали неделю назад, засёк активность фауны на подходах. Шахта заросла, территорию заняли хищники. Наша задача простая: зачистить вход, зайти внутрь, установить датчики сейсмоактивности в трёх контрольных точках. Ничего сложного. Зашли, поставили, вышли.

Он посмотрел по лицам. Фид кивнул, лениво, по привычке. Док потёр подбородок. Снайперша, которую я мысленно уже обозначил как Кира, потому что Фид назвал её так, когда они переговаривались у «Мамонта», даже не шевельнулась, продолжая смотреть в стену с неподвижностью статуи.

Я слушал и считал.

Ничего сложного. Зашли, поставили, вышли. Классическая формулировка, которую используют, когда задание либо действительно простое, либо настолько сложное, что правда испугает исполнителей до рейда. В моём опыте второе встречалось в девяти случаях из десяти.

– Бред, – сказала Ева в моей голове, и я мысленно кивнул, потому что думал то же самое. – Ради датчиков не посылают группу наёмников на тяжёлой бронетехнике. Датчики ставит один техник с охраной из двух бойцов. Дрон сбрасывает их дистанционно, если вход открыт. Здесь оплата за группу, «Мамонт» на маршруте, боекомплект на три дня. Они ищут что-то другое.

Что именно, вопрос. Но ответ лежал на поверхности, как мина, которую забыли замаскировать. Шахта праймия, законсервированная десять лет назад. Оборудование внутри. Может, не только оборудование. Может, там осталось то, за чем стоит послать группу и не жалеть денег.

– Кстати, в архивах есть данные, – добавила Ева. – Шахту законсервировали очень быстро. Три дня от аварии до полного запечатывания. Обычно процедура занимает две недели минимум. Эвакуация оборудования, демонтаж электрики, откачка воды, составление актов. Здесь всё бросили и ушли. Внутри осталось всё, включая буровые установки и контейнеры с необработанным праймием. Если верить документации. Которой десять лет.

Контейнеры с необработанным праймием. Я покатал эту информацию в голове. Праймий, редкий минерал, ради которого человечество колонизировало целую планету. Контейнеры с ним, оставленные в шахте на десять лет. Даже если там осталась десятая часть от того, что было, это очень много кредитов. Достаточно, чтобы послать группу наёмников, дать им «Мамонт» и заплатить каждому сумму, от которой глаза лезут на лоб.

– Принимайте задание, – сказал Гризли, свернув карту. – Официальный заказ «РосКосмоНедра», идёт через Систему. Всё чисто, всё по контракту.

Пилик. Золотистое уведомление развернулось на периферии зрения, и я машинально прочитал текст, бегущий по верхней кромке.

[МИССИЯ: РАЗВЕДКА ШАХТЫ № 3 (КВАДРАТ Б-12)]

[ЗАКАЗЧИК: РОСКОСМОНЕДРА / ОТДЕЛ РЕСУРСОДОБЫЧИ]

[ТИП: ГРУППОВАЯ / БОЕВАЯ]

[НАГРАДА: 50 000 КРЕДИТОВ + ЛУТ (РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ПО РЕЗУЛЬТАТАМ)]

[СТАТУС: ОЖИДАЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ]

Пятьдесят тысяч. На рыло. За «простую прогулку» до заброшенной шахты и установку трёх датчиков. Я перечитал цифру, убедился, что ноль не лишний, и мысленно присвистнул.

Полтинник за датчики. Это как заплатить снайперу зарплату генерала за то, чтобы он подстрелил воробья. Либо воробей на самом деле бронированный орёл с пулемётом, либо снайперу предстоит стрелять с вертолёта в ураган. В обоих случаях «ничего сложного» становится синонимом «мы вам не всё рассказали».

Но пятьдесят тысяч это пятьдесят тысяч. Плюс лут. Плюс опыт. Плюс связи, которые на Терра-Прайм стоят дороже денег.

Я нажал ментальную кнопку

[ПРИНЯТЬ].

[МИССИЯ ПРИНЯТА]

[НАВИГАЦИЯ ОБНОВЛЕНА]

Док напротив потёр ладони и ухмыльнулся.

– Люблю, когда платят щедро, – сказал он. – Значит, будет весело.

– Весело, это когда платят и ты жив, – уточнил Фид с лавки, не открывая глаз.

– А когда платят и ты мёртв?

– Это экономия для бухгалтерии.

Док загоготал. Кира молчала. Гризли убрал планшет и сел, расставив колени и упёршись локтями в бёдра. «Мамонт» трясло, двигатель ревел, и джунгли за бронёй шумели всё громче, обступая машину плотнее с каждым километром, который отделял нас от базы.

«Мамонт» остановился рывком, который бросил меня вперёд и впечатал ремень безопасности в грудь «Трактора» с глухим шлепком. Двигатель чихнул и перешёл на холостые обороты, и в наступившей относительной тишине стало слышно то, что раньше заглушал рёв мотора: стрёкот насекомых, шорох листвы, далёкие птичьи крики и тяжёлое, ритмичное капанье воды, где-то близко, как метроном, отсчитывающий секунды.

Аппарель опустилась.

Дневной свет хлынул в десантный отсек, ослепительный после красного полумрака, и вместе с ним ворвался запах, от которого «Генезис» выдал полную палитру: влажная земля, гниющая органика, цветущие лианы, хвоя исполинских деревьев и поверх всего тонкий минеральный привкус, горький, металлический, который я не опознал, но Ева подсветила мгновенно: «Сернистый водород. Следы вулканической активности. Или старый газовый выброс из шахты».

Группа высыпала наружу, растекаясь по периметру с отработанной слаженностью, которая отличала профессионалов от любителей. Фид ушёл вправо, растворившись в подлеске так быстро, словно джунгли впитали его. Кира поднялась по корню гигантского дерева, нависавшего над поляной, и заняла позицию на высоте трёх метров, уложив винтовку на развилку ствола. Док остался у аппарели, проверяя медкомплект и насвистывая что-то бравурное. Гризли встал в центре, осматриваясь.

Я вышел последним. Шнурок выскочил из-под сиденья и замер на аппарели, вытянув шею и бешено работая ноздрями. Перья на загривке встали дыбом, хвост напрягся, и я увидел, как зрачки сузились в вертикальные щели, перейдя в режим, который у кошек называется «охотничьим», а у троодонов, вероятно, назывался «беги или убивай».

Ему здесь не нравилось. Мне тоже.

Поляна, на которой встал «Мамонт», была вырублена в джунглях давно, лет десять назад, если судить по толщине молодых деревьев, успевших вырасти на её краях. Слева стена зелени, непроницаемая, сплошная, с лианами толщиной в руку и листьями размером с тазик для стирки. Справа скала, массивный выход породы серо-коричневого цвета, уходивший вверх метров на тридцать и терявшийся в кронах деревьев, которые цеплялись за его уступы корнями, похожими на пальцы скелета.

В скале, прямо по центру, был провал.

Огромный, метров десять в ширину и шесть в высоту, с рваными краями, которые когда-то были аккуратным порталом шахтного входа, а теперь выглядели как разинутая пасть чего-то, что сдохло давно, но не захлопнулось. Ржавые рельсы выходили из темноты и обрывались в трёх метрах от входа, скрученные, изогнутые, как проволока, которую мяла чья-то гигантская рука. По бокам портала висели остатки металлоконструкций, балки, фермы, обрывки кабелей, съеденные коррозией до рыжей рыхлости.

А перед входом, закупорив его плотно, как пробка бутылку, лежал завал.

Десятки валунов, от размера кулака до размера легкового автомобиля, наваленные друг на друга с плотностью, которая не бывает при естественном обрушении. Между камнями торчали куски ржавого металла, остатки крепёжных конструкций, искорёженные балки. И среди всего этого, как ёлочные игрушки в коробке с хламом, белели кости. Рёбра, длинные, изогнутые, некоторые толщиной в мою руку. Черепа, вытянутые, с пустыми глазницами и рядами зубов, которые даже в смерти выглядели так, будто могли откусить от тебя кусок.

Динозавры. Несколько, судя по количеству черепов. Погибли здесь, у входа, и их кости вросли в завал, став его частью.

– Что за нахрен, – сказал Гризли, и в его голосе я услышал то, чего не ожидал: растерянность. – По карте вход был открыт. Разведдрон снимал неделю назад. Кто это навалил?

Он стоял перед завалом, уперев руки в бока, и смотрел на каменную пробку с выражением человека, обнаружившего запертую дверь там, где обещали открытые ворота. Потом повернулся ко мне.

– Инженер! Твой выход. Что скажешь?

Я подошёл к завалу вплотную. Положил ладонь на ближайший валун. Камень был прохладным, шершавым, с мелкими кристаллическими вкраплениями, которые поблёскивали на солнце. «Сейсмическая Поступь» молчала, не фиксируя вибраций за стеной камня. Либо в шахте было пусто, либо то, что там было, умело не двигаться.

Я активировал «Дефектоскопию».

Мир изменился.

Цвет ушёл, как вода из ванны, когда вытаскиваешь пробку. Зелень джунглей, серость скалы, рыжая ржавчина металла, всё стало контурным, прозрачным, прорисованным тонкими линиями напряжения, как на чертеже из учебника по сопромату. Камни завала подсветились сеткой, на которой каждая трещина горела голубым, каждая точка напряжения мерцала жёлтым, каждый стык между валунами был обведён пунктиром, показывающим, как распределяется вес и где конструкция держится, а где готова рухнуть.

Я смотрел. Читал камень, как читают текст, слева направо, сверху вниз, от общей картины к деталям. Тридцать лет сапёрного опыта плюс «Дефектоскопия» давали мне то, чего не дала бы ни одна программа по отдельности: понимание.

Камни лежали плотно. Слишком плотно для обвала, при котором куски породы падают хаотично, образуя пустоты и воздушные карманы. Здесь пустот не было. Каждый валун прилегал к соседнему так, будто их подгоняли специально, как подгоняют кладку в стене. Пробка, как я и подумал при первом взгляде. Заглушка, забитая в горло шахты с силой и точностью, которые не бывают случайными.

Но это ещё не всё. На краях породы, там, где валуны соприкасались со стенами портала, сканер высветил характерный рисунок, знакомый мне так же хорошо, как собственное имя. Оплавленная кромка. Радиальные трещины, расходящиеся веером от единого центра. Микроскопические каверны в толще камня, оставленные ударной волной, которая прошла через породу, как нож через масло.

Следы направленного взрыва.

Я проследил рисунок трещин. Направление однозначное: от центра шахты к выходу. Не снаружи внутрь, а изнутри наружу. Кто-то заложил заряд внутри шахты, рассчитал точку подрыва так, чтобы обрушить породу на портал, и привёл его в действие.

Классическая работа. Чистая. Грамотная. Тот, кто это делал, знал, что делает. Рассчитал массу породы, определил несущие точки свода, заложил заряд в правильное место и подорвал одним импульсом. Результат, идеальная пробка, закупорившая шахту так плотно, что десять лет джунглей, дождей и землетрясений не сдвинули ни одного камня.

Работа сапёра.

Я отключил «Дефектоскопию». Мир вернулся в цвет, зелёный, серый, рыжий. Я повернулся к группе. Все смотрели на меня, Гризли с нетерпением, Фид с любопытством, Док с весёлым ожиданием, Кира с неподвижным лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессионального внимания.

– Первые сложности, командир, – сказал я. Громко, чтобы слышали все. Голос ровный, доклад, а не жалоба. – Это не обвал. Завал искусственный. Его взорвали изнутри. Направленный подрыв, одна закладка, точка инициации в глубине тоннеля. Грамотная работа, не самодел. Кто-то очень хотел запереться…

Я сделал паузу.

– Или чтобы то, что внутри, не вышло наружу, – продолжил за меня Гризли.

Глава 7

Тишина после этих слов повисла секунды на три, и за эти секунды каждый из группы успел прокрутить в голове собственную версию того, что могло заставить людей замуровать себя в горе.

Гризли первым вернулся в рабочий режим.

– Зачем взрывать изнутри, если можно выйти? – он скрестил руки на груди и смотрел на завал так, будто пытался продавить его взглядом. – Самоубийцы?

– Может, эпидемия, – Док подошёл ближе и присел на корточки у основания завала, разглядывая стык между камнем и бетонной стеной портала. Пальцы в перчатках прошлись по поверхности, собирая пыль. – Заразились чем-нибудь местным и решили не выносить дрянь наружу.

На Терра-Прайм хватает всякой биологической экзотики, от которой стандартный медкомплект спасает примерно так же, как зонтик от цунами.

– Или их прижали к выходу, – голос Киры прозвучал ровно, без интонации, как зачитанная строчка из рапорта. Она стояла на корне дерева, нависавшего над поляной, и смотрела в оптику винтовки куда-то в глубину джунглей, контролируя периметр даже во время разговора. – Прижали и не оставили выбора. Подорвали свод, чтобы забрать тварей с собой.

– А может, там сокровище? – Фид ухмыльнулся, но ухмылка вышла натянутой, как трос лебёдки под нагрузкой. – И они не хотели делиться?

Все версии имели право на существование. Все были одинаково паршивыми. Эпидемия означала биологическую угрозу, от которой аватар мог и не защитить. Осада означала, что в шахте водилось что-то достаточно опасное, чтобы вооружённые люди предпочли смерть отступлению. А сокровище… сокровище на Терра-Прайм означало, что кто-то за него уже убивал и готов убивать снова.

Весёлый расклад. Прямо как на минном поле, где каждый шаг может оказаться последним, а может и не оказаться, и ты никогда не узнаешь заранее, потому что мины не предупреждают.

– Гадать будем потом, – Гризли принял решение тем коротким рубящим тоном, который отличает командира от комментатора. – Вскрывай, Инженер.

Я кивнул. Повернулся к Фиду и спросил:

– Пластид есть?

Фид скинул рюкзак с левого плеча одним движением, расстегнул боковой клапан и вытащил три серых бруска в вакуумной упаковке. Каждый размером с кусок хозяйственного мыла, и на ощупь они были похожи, только мыло не умело превращать камень в щебень, а пластид умел, и делал это с той равнодушной эффективностью, за которую я любил взрывчатку больше, чем любое стрелковое оружие.

К брускам прилагались три электродетонатора в пластиковом пенале и моток провода. Старая школа, проводной подрыв. Надёжнее радиовзрывателя, который на Терра-Прайм мог словить помеху от местного электромагнитного фона и сработать не вовремя. Или, что хуже, не сработать совсем.

– Хватит? – спросил Фид.

– За глаза.

Я снова включил «Дефектоскопию». Мир обесцветился, превратившись в чертёж, и знакомая сетка напряжений легла на каменную пробку, высветив каждый стык, каждую трещину, каждую точку, где конструкция держалась, и каждую, где была готова сдаться.

Любая кладка имеет замковые камни. Те, на которых держится вся масса. Убери их, и конструкция рассыпается сама, подчиняясь гравитации и здравому смыслу. Мне нужно было найти три таких камня, и «Дефектоскопия» показала их почти сразу, подсветив жёлтыми контурами: один в верхней части завала, где два крупных валуна упирались друг в друга, образуя арку, второй у левой стены, где порода вклинилась в бетон портала, третий внизу, у самого основания, где лежал плоский обломок, служивший опорой для всего, что громоздилось сверху.

Три точки. Три заряда. Арифметика разрушения.

Я деактивировал перк и принялся за работу.

Вскрыл упаковку первого бруска. Пластид лёг в ладонь мягким, послушным куском, чуть маслянистым на ощупь, с едва уловимым химическим запахом, который любой сапёр узнаёт из тысячи и от которого у меня до сих пор вызывало что-то вроде профессиональной нежности. Разминал пальцами, придавая форму, и вдавливал в щели между камнями, плотно, равномерно, чтобы энергия взрыва пошла в нужном направлении, а не рассеялась впустую.

Детонатор в первый заряд. Контакт, проверка, надёжно. Провод потянулся вниз, к основанию завала. Второй заряд, у левой стены. Третий, в основание. Каждый на своём месте, с расчётом, с той привычной точностью, которую тело помнило лучше, чем голова, потому что руки делали эту работу тысячи раз, на трёх континентах, в песке, в глине, в бетоне, в мёрзлой земле.

Провода сошлись у моих ног в узел, который я соединил с подрывной машинкой. Маленькая коробочка с кнопкой и предохранительной скобой, простая, как молоток, и такая же надёжная.

Я отошёл от завала. Осмотрел работу. Три заряда сидели в камнях аккуратно, почти незаметно, только тонкие провода выдавали их присутствие, змеясь по поверхности валунов к моим ногам.

– В укрытие, – сказал я, разматывая провод на ходу и отступая к «Мамонту». – Сейчас тут будет громко.

Группа отошла за корпус БТРа. Гризли встал у кормы, контролируя подходы со стороны джунглей. Фид присел за колесом. Кира осталась на дереве, но сместилась за ствол. Док, единственный из всех, наблюдал с откровенным интересом, высунув голову из-за брони «Мамонта» как зритель из партера.

Шнурок забился под днище БТРа и оттуда смотрел на меня янтарными глазами, в которых читалось мнение о людях, которые добровольно устраивают очень громкие звуки рядом с маленькими троодонами.

Я размотал провод до конца, подключил к машинке. Снял предохранительную скобу.

– Огонь в дыре!

Палец лёг на кнопку. Металл кнопки чуть утоплен, пружина под ним тугая, с характерным сопротивлением, которое не даёт сработать случайно. Нажатие требует усилия, осознанного, конкретного. Ты не можешь подорвать заряд случайно. Только намеренно. И каждый раз, когда палец давит на эту кнопку, ты несёшь за это ответственность.

Я нажал.

Земля дёрнулась. Звук пришёл не через уши, а через подошвы ботинок, через кости ног, через позвоночник, тяжёлый утробный удар, от которого качнулся «Мамонт» и посыпалась кора с ближайших деревьев. Потом накатил грохот, тройной, быстрый, как три удара кувалдой по железному листу, и в воздух взлетело облако серо-коричневой пыли, закрывшее вход в шахту непроницаемой завесой.

Осколки камня застучали по броне БТРа, по земле, по листьям, и один, размером с кулак, ударил в ствол дерева рядом с Кирой, оставив белую отметину на коре. Кира даже не шевельнулась.

Из джунглей взлетела стая чего-то крылатого, истошно вереща и хлопая перепончатыми крыльями, и ещё минуту после взрыва лес вокруг поляны гудел, трещал и шуршал потревоженной живностью, которая решала, стоит ли бежать или можно остаться.

Пыль оседала медленно, ложась на листья серым налётом. Я ждал, давая ей время, потому что лезть в пылевое облако с нулевой видимостью было паршивой идеей даже по меркам Терра-Прайм, где паршивые идеи составляли основу тактического планирования.

Когда воздух прочистился достаточно, чтобы разглядеть контуры входа, я увидел результат.

Пробка раскололась. Замковые камни вылетели из кладки, и без их поддержки вся конструкция осела, развалилась, рассыпалась, открыв в завале рваную дыру полутора метров в диаметре. Края неровные, с торчащими обломками породы, и сверху нависала плита, массивная, тонн на пять, которая при обрушении завала сместилась и теперь опиралась одним краем на оставшиеся камни, а другим ни на что. Она держалась на трении и инерции, и любой порыв ветра, любой толчок мог столкнуть её вниз, запечатав проход окончательно.

Я подошёл к пролому и заглянул внутрь.

Темнота.

Из дыры тянуло холодным воздухом с привкусом сырости, ржавчины и чего-то ещё, сладковатого, тяжёлого, от чего «Генезис» мигнул предупреждением на периферии зрения:

[ПОВЫШЕННАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ: МЕТАН, СЕРОВОДОРОД. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НИЗКИЙ].

Шахта дышала, выпуская наружу воздух, который копила много лет.

Гризли встал рядом. Посмотрел на дыру, потом на нависающую плиту.

– Узко, – сказал он. – И эта дура сверху. Завалит, если полезем.

– Не завалит, – я похлопал ладонью по ближайшему валуну, прикидывая геометрию прохода и вес плиты. – Я подержу. Проскакивайте быстро.

Гризли посмотрел на меня. Оценивающий взгляд, быстрый, профессиональный, из тех, которыми командиры измеряют зазор между «он справится» и «мы его потеряем».

– Уверен?

– У меня «Живой Домкрат». Тройное усилие на пять секунд. Хватит.

Пять секунд. Не десять, не двадцать. Пять. Ровно столько, чтобы четыре человека и один троодон проскочили в дыру, пока я держу на плечах пять тонн камня, который очень хочет упасть. Арифметика простая. Секунда на каждого. С запасом.

Если всё пойдёт по плану.

А если нет, «Трактор» выдержит. Наверное. Инженерная модель, усиленный каркас, армированные кости. Меня расплющит не сразу. Какое-то время я буду просто очень некомфортно стоять.

Я подошёл к пролому. Встал под нависающую плиту, упёрся плечами в её нижнюю поверхность и ладонями в края. Камень был холодным и шершавым, с острыми кромками, которые впились в синтетическую кожу «Трактора».

Активировал [ЖИВОЙ ДОМКРАТ].

Ощущение пришло мгновенно. Словно кто-то повернул реостат в мышцах на максимум, и тело, которое секунду назад было просто сильным, стало чем-то другим. Сервоприводы в суставах взвыли на высокой ноте, которую я чувствовал скорее костями, чем ушами. Биоволокна мышечного каркаса натянулись, уплотнились, и каждое движение отзывалось вибрацией, как в двигателе, выведенном на форсаж.

Я надавил.

Плита заскрипела. Тяжёлый, протяжный звук, от которого посыпался мелкий щебень и дёрнулась стрелка нагрузки на визоре Евы, скакнув из зелёной зоны в жёлтую. Камень не хотел двигаться. Пять тонн инерции, десять лет сцепления с породой, гравитация Терра-Прайм, которая на семь процентов злее земной.

Я надавил сильнее. Зубы сжались, колени согнулись, подошвы ботинок проскребли по каменному полу, оставляя борозды. Стрелка нагрузки качнулась дальше, в оранжевую зону, и Ева коротко мигнула предупреждением:

[НАГРУЗКА НА СУСТАВЫ: 87 %. РЕКОМЕНДУЕТСЯ СНИЗИТЬ УСИЛИЕ].

Плевать уже на рекомендации.

Плита сдвинулась. Медленно, нехотя, со скрипом, от которого у нормального человека заболели бы зубы. Полметра. Проход расширился, из узкой щели превратившись в отверстие, через которое мог протиснуться человек.

– Пошли! – выдохнул я. – Живо!

Фид нырнул первым, скользнув в пролом боком, одним непрерывным движением, как вода в щель. Кира за ним, быстро, точно, без лишних касаний стен. Док протиснулся, задев рюкзаком с медкомплектом край камня, чертыхнулся и исчез в темноте.

Гризли остановился у пролома. Его штурмовой аватар был шире остальных, и он втянул плечи, разворачиваясь вполоборота, чтобы пройти. На секунду его лицо оказалось в полуметре от моего, и я увидел в его глазах то выражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что их жизнь прямо сейчас зависит от другого человека, и ничего с этим поделать нельзя.

– Давай, Инженер, – сказал он негромко.

И прошёл.

Стрелка нагрузки мигала красным. Четвёртая секунда. Плечи горели, колени вибрировали, и я чувствовал, как «Живой Домкрат» начинает отпускать, как убывающая волна, утягивая с собой тройное усилие и оставляя обычные мышцы наедине с пятью тоннами породы.

Что-то мелкое и чешуйчатое проскочило у меня между ног, цокнув когтями по камню. Шнурок, разумеется. Идеальное чувство момента, как у всех троодонов. Или как у всех, кто привык жить рядом с человеком, который регулярно оказывается в обстоятельствах, где промедление стоит жизни.

Пятая секунда. Перк отключился.

Мышцы обмякли, и плита просела на десять сантиметров, выдавив из моих лёгких хриплый выдох. Я быстро ушёл вбок, одновременно пропихивая в зазор между плитой и полом обломок валуна, который присмотрел заранее. Камень встал в распор с глухим стуком, приняв на себя часть веса. Плита осела ещё на пару сантиметров и остановилась.

Проход остался. Узкий, но проходимый. Запасной выход, если придётся уходить в спешке. Потому что человек, который входит куда-то без мысли о том, как будет выходить, либо самоуверенный идиот, либо мертвец, а чаще всего и то и другое одновременно.

Я протиснулся в пролом.

Темнота приняла меня, как вода принимает камень. Сомкнулась вокруг, плотная, вязкая, осязаемая почти физически. После солнечного света джунглей зрачки аватара потратили полторы секунды на адаптацию, и эти полторы секунды я провёл в полной слепоте, слушая собственное дыхание и капель где-то далеко впереди, мерную, ритмичную, как метроном в пустом зале.

Потом глаза привыкли, и ноктовизор «Генезиса» натянул на темноту зеленоватую сетку усиленного изображения. Контуры проступили, размытые, зернистые. Бетонные стены тоннеля, уходящего вглубь горы. Потолок метрах в четырёх, с провисшими кабелями и ржавыми креплениями ламп, которые не горели лет десять и уже никогда не загорятся. Пол, усыпанный щебнем, пылью и чем-то, что хрустело под ботинками с неприятным стеклянным звуком.

Тактические фонари включились почти одновременно. Пять лучей прорезали темноту, выхватывая из неё куски пространства, и каждый кусок был одинаково мёртвым: серый бетон, рыжая ржавчина, пыль.

Воздух затхлый, тяжёлый. Густой настолько, что казалось, его можно резать ножом и раскладывать ломтями. Сырость въедалась в ноздри первым слоем, за ней шла ржавчина, металлический, кислый привкус окисленного железа, который оседал на языке. И третий слой, самый поганый: сладковатый, приторный, тянущий, как ириска, которую варили слишком долго. Тление. Органика, медленно распадающаяся в замкнутом пространстве.