Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– А штаб? – спросил я. – Они-то что говорят?

Гриша откинулся на спинку стула. Скрипнули ножки по бетонному полу.

– Штаб на «Востоке-1» в курсе, – он заговорил медленнее, подбирая слова, и я заметил, как желваки ходят под кожей на его скулах. Привычка, которая появлялась у Гриши, когда он злился, но не мог себе позволить показать это подчинённым. – Пришёл приказ сверху. Молчать. «Не распространять панику до выяснения обстоятельств». Дословная формулировка.

– Конечно, – я хмыкнул. Горький смешок, который не имел отношения к веселью.

– Поэтому на Земле тишина, – продолжил Гриша. – Родным шлют отписки. «Технические сложности со связью в секторе Восток-5. Просим сохранять спокойствие, ситуация под контролем». Стандартная корпоративная болванка, третья от начала в папке «Форс-мажоры».

Бюрократия работала одинаково что в московском военкомате, что на другой планете. Когда случается катастрофа, система запускает протокол самозащиты.

Первым делом затыкают рты. Вторым ищут, на кого списать. Третьим пишут рапорт, в котором массовое убийство превращается в «инцидент», погибшие в «потери», а преступная халатность в «совокупность неблагоприятных факторов».

А семьи сидят дома и ждут.

Читают отписки про технические сложности и верят, потому что альтернатива слишком страшна. Жёны готовят ужин и ставят лишнюю тарелку на стол. Матери звонят на горячую линию корпорации и слушают автоответчик, который бодрым дикторским голосом сообщает, что «ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии».

Отцы, если они есть, если не ушли, не пропали, не похоронили себя в работе, как я, сидят и смотрят в стену. И чувствуют то, что чувствовал сейчас я. Холод в животе и каплю на нижнем веке, которую не втянешь обратно.

Только они не знают. А я уже знаю.

Я молчал. Смотрел в пустой стакан на столе, на мутный след, который «Болотная» оставила на внутренних стенках, маслянистый, тускло поблёскивающий в свете лампы.

Гриша не торопил.

Он сидел напротив, сцепив руки на столе, и ждал, позволяя тишине делать свою работу. Хороший командир всегда знает, когда нужно замолчать. Когда слова исчерпаны и любая новая фраза будет лишней, как лишний грамм взрывчатки, который превращает контролируемый подрыв в неконтролируемый.

Гриша протянул руку через стол. Тяжёлая ладонь легла мне на плечо, и пальцы сжали кожу «Трактора».

– Прости, брат, – сказал он. – Я не уберёг.

Не уберёг. Словно мог. Словно в его силах было остановить то, что произошло на «Востоке-5», из этого кабинета, где на стене висела карта с булавками, а в сейфе стоял графин с «Болотной». Словно он лично отвечал за каждого оператора в каждом секторе, и Сашка был не просто строчкой в базе данных, а конкретным парнем, которого Гриша знал по имени и лицу.

Может, и знал. Может, они даже разговаривали. Может, Сашка сидел в этом самом кабинете, на этом самом стуле, и пил из этого же стакана, и Гриша рассказывал ему про Судан и про его отца, который умеет разминировать что угодно, кроме собственной жизни.

Я поднял глаза. Слеза всё ещё висела на нижнем веке, тёплая, упрямая, отказывающаяся падать или испаряться. Я не стал её вытирать. К чёрту.

Взгляд, который встретил Гришин, был жёстким. Я чувствовал это изнутри, чувствовал, как мышцы вокруг глаз стянулись, как челюсть сжалась, как лицо аватара приняло то выражение, которое на моём родном, земном лице появлялось перед работой. Перед разминированием. Перед тем моментом, когда ты смотришь на объект и говоришь себе: это задача. У неё есть решение. Найди его.

– Сердце отца не успокоится, пока я не увижу тело, – сказал я. Голос звучал ровно, почти спокойно, и это спокойствие было страшнее любого крика. Я знал это, потому что видел, как Гриша чуть отодвинулся. Его пальцы на моём плече разжались, не от безразличия, а от узнавания. Он видел этот взгляд раньше. У людей, которые приняли решение и перестали сомневаться. – Пока я его не похороню. Или не вытащу живым.

– Рома…

– Пока я не увижу сам, Гриша, – повторил я. – Не со слов контуженного пацана. И не из рапорта, который написали для отчётности. Сам.

Гриша убрал руку. Медленно, осторожно, как убирают ладонь от поверхности, которая оказалась горячее, чем ожидалось.

– Понял, – сказал он. Коротко, по-военному.

– Теперь мне нужно спешить ещё сильнее, – я поставил стакан на стол. – Если он жив, он ждёт. Если мёртв, я заберу его домой.

– Только не наломай дров, – Гриша подался вперёд, упираясь локтями в стол, и я увидел, как напряглись жилы на его шее. Командирский рефлекс, необходимость удержать подчинённого от самоубийственного решения. Только я ему не подчинённый. – Не лезь туда один, Рома. Слышишь? Один на укреплённый объект с военными глушилками и неизвестным противником, это даже не самоубийство, это арифметика покойника. Он складывается в единственный ответ.

– Я умею считать, – сказал я.

– Тогда посчитай, – Гриша ткнул пальцем в стол, и ноготь стукнул о железо с коротким злым щелчком. – Один боец, даже с твоими навыками, даже в «Тракторе», против организованной обороны. Какой результат?

– Хреновый.

– Именно. А теперь посчитай по-другому. Группа, экипированная, с прикрытием, со связью, с разведданными. Какой результат?

– Получше, – признал я. Потому что мог быть упрямым, но не мог быть идиотом. Одно с другим несовместимо, по крайней мере у сапёров, которые доживают до пятидесяти пяти.

– Вот именно, – Гриша откинулся назад, и выражение его лица смягчилось на полградуса, с «категорически нет» до «рад, что ты не совсем ещё свихнулся». – Группа Семь. Разведка. Сейчас в красном секторе, на задании. Должны вернуться на днях.

– На днях, – повторил я, и слово было горьким на вкус.

– Они самые быстрые и самые отмороженные из тех, кто ещё дышит, – Гриша говорил ровно, по-деловому, как говорят на оперативных брифингах, и я был благодарен ему за этот тон, потому что деловитость отрезвляла лучше, чем сочувствие. – Как вернутся, снарядим экспедицию на «Восток-5». Полноценную, не набег одного контуженного папаши, а операцию. С прикрытием, со снаряжением, со связью. Я впишу тебя в состав. Твои навыки сапёра там ой как пригодятся, особенно если «Пятёрку» действительно укрепили.

Я хмыкнул. Привычка искать нестыковки работала даже сквозь тупую боль, как автопилот, который ведёт самолёт, когда пилот лежит без сознания. Мозг цеплялся за детали, вертел их, проверял на прочность, как проверяют каждый элемент цепи на растяжке перед тем, как резать.

– У вас что, одна группа на всю базу? – спросил я.

Гриша усмехнулся.

– Разведчики тут дохнут как мухи, Рома, – он покрутил пустой стакан между ладонями, и стекло тихо скрежетнуло по металлу стола. – Терра-Прайм жрёт их быстрее, чем мы набираем. «Семёрка» единственные, кто живёт долго. Остальные… – он махнул рукой, и в этом жесте была усталость человека, который слишком долго подписывал похоронки и заполнял графу «причина гибели» формулировками, в которых слово «сожран» заменялось на «критическое повреждение биологической оболочки вследствие контакта с агрессивной фауной». – Жди их.

Ждать. Самое паршивое слово в словаре сапёра. Хуже только «сюрприз».

Но я кивнул. Потому что Гриша был прав, а мёртвый отец не спасёт живого сына. И не похоронит мёртвого.

Я поднялся. Стул отъехал назад по бетону с протяжным скрежетом, от которого Шнурок, дремавший под столом, подскочил, как от удара током.

Одно мгновение он был свёрнутым калачиком комком чешуи и перьев у ножки стола, и следующее уже стоял, расставив лапы, вытянув шею и бешено вращая головой в поисках опасности.

Не обнаружив немедленной угрозы, Шнурок встряхнулся всем телом, начиная с головы и заканчивая кончиком хвоста, так что мелкие перья на загривке встопорщились и улеглись обратно веером. Потом подошёл ко мне и ткнулся носом в голень «Трактора».

Гриша наблюдал за этим, но до сих пор не определился, как относиться к боевому сапёру с ручным динозавром.

– Тебе кредиты нужны? – спросил он, вставая из-за стола. Голос сменил регистр, с тяжёлого и личного на деловой, практический, и я был благодарен за этот переход, потому что деловые вопросы проще. У них есть конкретные ответы. – Комната нормальная? Могу распорядиться. Выделим что-нибудь из офицерского фонда, не казарму.

Я качнул головой.

– Не надо.

– Рома…

– Сам заработаю, Гриша, – я посмотрел на него, и в моём взгляде было достаточно, чтобы он не стал настаивать.

Не упрямство, не гордость, хотя и то и другое имелось в наличии. Принцип. Простой, как схема электровзрывной цепи: кто платит, тот заказывает. Кто кормит, тот привязывает. Я не за тем летел через полгалактики в чужом теле, чтобы оказаться на чьём-то содержании, даже у старого друга. Тем более у старого друга, который командует базой и отчитывается перед штабом, а штаб, как мы только что выяснили, умеет молчать о массовых убийствах ради «стабильности».

– Я не на иждивение приехал, – сказал я.

Гриша хмыкнул, но спорить не стал. Знал меня достаточно долго, чтобы отличать ситуации, когда Кучер упрямится по привычке, от ситуаций, когда Кучер упрямится всерьёз. Сейчас был второй случай.

Я двинулся к двери. Шнурок тут же засеменил следом, цокая когтями по бетону с той деловитой поспешностью, с какой мелкие собаки бегут за хозяином, когда боятся отстать. У порога я остановился. Положил руку на дверной косяк и повернулся к Грише вполоборота.

– Кстати, – сказал я, и тон мой стал другим. Тем ровным, спокойным тоном, который опытные люди распознают мгновенно, потому что за ним обычно следует что-то неприятное. – Твой капитан-особист, который меня досматривал. Забрал у меня две железы ютараптора и коробку ампул «Берсерка».

Я выдержал паузу. Гриша молчал, но я видел, как изменилось его лицо. Не удивление. Скорее что-то вроде усталого раздражения, которое бывает у человека, обнаружившего протечку в трубе, которую он латал уже трижды.

– «Потерял» при досмотре, – добавил я, и кавычки вокруг слова «потерял» были слышны так же отчётливо, как если бы я нарисовал их в воздухе. – Надеюсь, ты не такой.

Гриша скривился. От бессилия, что не может с этим ничего сделать, потому что если начнёт закручивать гайки, система развалится, а людей и так не хватает.

– Тьфу ты… – он сплюнул в сторону, машинальным жестом, которого я за ним раньше не замечал. Видимо, приобретённое на Терра-Прайм. – От этой гнили никуда не деться, Рома. Тут все в доле. Все. От рядового до начальника смены. Зарплаты по местным меркам маленькие, риски большие, а товар дорогой и лежит прямо под ногами.

Он замолчал, потёр переносицу тем самым жестом из Судана и продолжил, глядя мне в глаза с той откровенностью, которая возможна только между людьми, которые давно перестали друг перед другом играть.

– Я закрываю глаза, – сказал он. – Потому что если открою, мне придётся посадить половину базы. А вторая половина разбежится. И я останусь один, с картой на стене и сейфом, в котором кроме «Болотной» ни хрена нет. Люди работают, пока у них есть стимул. Отними этот стимул, и они перестанут работать. Или перестанут жить. На Терра-Прайм между первым и вторым разница невелика.

Я слушал и не перебивал. Не потому что соглашался. Потому что понимал. Логика Гриши была безупречной с точки зрения полевого командира, который держит базу на голом энтузиазме и контрабанде.

Закон здесь работал примерно так же, как электроника вблизи местного электромагнитного поля, то есть через раз и с перебоями. В зелёной зоне ещё можно было делать вид, что правила существуют. За её пределами правило было одно: выживай.

– Я не прокурор, Гриш, – сказал я. – Мне плевать, кто что тащит и куда продаёт. Мне нужно своё. Те железы были мои. Я их добыл, когда два ютараптора решили, что свежий авик это вкусный завтрак.

– И что ты хочешь?

– Свою долю, – я произнёс это просто, как произносят очевидные вещи. Вода мокрая. Небо голубое. Капитан-вор должен вернуть украденное. – Скажи ему, чтобы перевёл мне процент от того, что выручит. Нормальный процент, не подачку.

Я улыбнулся. Той улыбкой, от которой опытные люди делают шаг назад и начинают прикидывать расстояние до ближайшего укрытия.

Гриша смотрел на меня секунду. Может, две. Потом вздохнул, тяжело, протяжно, с тем звуком, который издаёт воздух, выходя из проколотой шины.

– Ладно, – сказал он. – Устрою. Получишь компенсацию. Только без самосуда, Рома. Хватит мне проблем.

– Без самосуда, – согласился я. Пока.

Это «пока» я оставил при себе.

Вышел в коридор второго этажа административного блока. Под потолком через равные промежутки горели лампы в проволочных плафонах, и каждая вторая подмигивала, то разгораясь, то притухая в такт невидимым пульсациям.

Когти мелко стучали по бетону за моей спиной: цок-цок-цок-цок. Ритмичный, деловитый звук маленького хищника, который идёт за своим человеком и не собирается отставать ни при каких обстоятельствах.

Я шёл, слушая этот перестук, и он странным образом успокаивал, заполнял ту пустоту, которая осталась после разговора с Гришей, мелким, живым, реальным присутствием существа, которому было плевать на мои проблемы, но которое выбрало мою ногу вместо целого леса.

«Болотная» уже выветривалась.

Грибной привкус ещё стоял на корне языка, и в желудке тлел остаток тепла от двух стаканов, но голова уже была ясной.

Боль никуда не делась. Она сидела там, за рёбрами, тяжёлая и горячая, как невзорвавшийся снаряд, застрявший в стене. Но я загнал её в дальний угол, заложил мешками с песком и повесил табличку «Не трогать. Разберусь позже».

Сапёрский подход к эмоциям. Не обезвредить, так обложить. Главное, чтобы не рвануло в неподходящий момент.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Точка.

Слова мальчишки с нейросбоем, это не доказательство. Это показания контуженного свидетеля, которые в любом военном трибунале разнесут в щепки за пять минут. «Всех перебили» может означать что угодно: от реального массового убийства до паники неопытного сержанта, который увидел десяток трупов и экстраполировал на всю базу.

Нейросбой искажает восприятие, я знал это, читал в методичках. Человек с каскадным отказом нейрочипа путает хронологию, масштабы, лица. Может принять десять за сто. Может принять раненого за мёртвого.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Это не надежда. Это рабочая гипотеза.

Сапёр не работает с надеждами, сапёр работает с вероятностями. И пока вероятность того, что мой сын жив, не равна нулю, я буду действовать так, будто она равна единице.

А если увижу тело… Тогда на горбу дотащу до портала. И заставлю их всех ответить. Каждого, кто знал и молчал. Каждого, кто писал отписки про «технические сложности». Каждого, кто отдал приказ не распространять панику, пока семьи сидят дома и ждут звонков, которые никогда не придут.

Но это потом. Сейчас нужны деньги. Срочно. На патроны, потому что те, что выдала Корпорация вместе со штатным снаряжением «расходника», закончатся после первого серьёзного боестолкновения.

И снаряжение, потому что «Трактор» хорош, но он инженерная модель, не штурмовая, и ему нужны доработки. А также на взятки, потому что на Терра-Прайм за деньги можно купить информацию, маршруты, молчание, а без денег ты слепой, глухой и мёртвый.

– Ева, – позвал я мысленно.

– Слушаю, Кучер, – она отозвалась мгновенно, как отзывается хорошо настроенная система связи.

– Где тут ходок? Кому хабар слить?

В прошлый раз она не ответила. Я решил предпринять вторую попытку.

– Можешь у Гриши спросить. Шучу, – добавила она поспешно, уловив, видимо, что-то в моей нейроактивности, что подсказало ей: юмор сейчас неуместен. – Я не знаю, Кучер. Правда.

Я остановился. Шнурок, семенивший за мной на расстоянии полуметра, не успел затормозить и впечатался носом в моё колено. Фыркнул возмущённо, мотнул головой и задрал морду вверх, глядя на меня с выражением оскорблённого достоинства маленького хищника, которого заставили ткнуться в чужую коленную чашечку.

– Точно, – сказал я вслух, и Шнурок навострил уши, приняв это за обращение к себе. – Ещё же ты.

Не Шнурок. Ева.

Я подошёл к приоткрытой двери бытовки. Толкнул её плечом «Трактора», и она отъехала внутрь со скрипом петель, которые не смазывали, вероятно, с момента постройки базы.

Внутри было тесно: стеллаж с банками какой-то химии, ведро, швабра, рулон полиэтилена. Лампа под потолком не мерцала, значит, здесь стояли экранированные светильники, мелкая деталь, которая говорила о том, что кладовку использовали для хранения чего-то чувствительного к электромагнитным помехам.

Камеры. Я осмотрел углы, стыки стен и потолка. Привычка, вбитая годами работы в помещениях, где каждый квадратный сантиметр может быть под наблюдением.

Ева помогла, подсветив на периферии зрения тепловую карту помещения. Чисто. Ни объективов, ни датчиков движения, ни скрытых микрофонов. Обычная кладовка, в которой воняло хлоркой и забытым ведром с грязной водой.

Я зашёл. Шнурок скользнул следом, обнюхал ведро, чихнул и забился в угол между стеллажом и стеной, свернувшись там компактным клубком. Устал. Набегался. Я его понимал.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким щелчком замка.

– А ну-ка, предстань передо мной, – сказал я вслух. Голос прозвучал жёстко, с тем командным нажимом, которым я разговаривал с подчинёнными, когда они делали что-то, за что могли получить не выговор, а трибунал. – В полный рост.

Секунда. Полторы.

Воздух перед моим лицом загустел, пошёл мелкой рябью.

Ева стояла передо мной в своём чёрном комбинезоне военного кроя, том самом, на который я заставил её переодеться в первый день, когда она явилась голой великаншей посреди джунглей.

Застёгнутым до глухого воротника, как я потребовал. Подогнанном по фигуре, которая осталась той же, что и в стандартной визуализации, потому что, видимо, это было единственное, в чём она мне не уступила.

Вид у неё был виноватый.

Я подошёл вплотную. Голограмма не излучала тепла, не пахла, не создавала воздушного потока, и это было странно, стоять в двадцати сантиметрах от женской фигуры и не ощущать ничего, кроме лёгкого покалывания статики на коже «Трактора».

Я заглянул ей в глаза.

Там… Страх?

– А вот теперь рассказывай, – сказал я. – Всё. С самого начала. Что ты сделала с прежним владельцем этого авика? И почему Жорин сказал, что ты свела его с ума?

Глава 3

Ева молчала. Её голограмма стояла передо мной в тесном пространстве кладовки, голубоватое свечение мягко ложилось на стеллажи с банками хлорки и рулон полиэтилена, превращая хозяйственный чулан в подобие декорации к дешёвому фантастическому фильму.

Только в фильме протагонист обычно выглядит героически, а не как полуторацентнерная инженерная болванка с перемотанной изолентой правой рукой и засохшей пеной на наплечниках.

Я ждал. Терпение у сапёра профессиональное: когда разминируешь объект, каждую секунду тратишь на оценку, прежде чем сделать следующее движение. Торопливый сапёр, это мёртвый сапёр. Торопливый допросчик, это сапёр, который не получит нужной информации.

Ева подняла взгляд. В цифровых зрачках что-то переключилось, как переключается режим прицела с ночного на дневной. Виноватость никуда не делась, но поверх неё легло что-то новое, осторожная решимость. Как у человека, который готовится нырнуть в холодную воду и знает, что будет неприятно, но тянуть дальше смысла нет.

– Кучер, я…

– Стоп, – я поднял правую руку. – Давай сразу обозначим формат.

Я шагнул ближе. Голограмма качнулась, будто от порыва ветра, хотя в кладовке воздух стоял неподвижно и пах хлоркой.

– Либо ты говоришь, как есть. Всё. С начала и до конца, ничего не пропуская и ничего не причёсывая. Либо я выхожу отсюда, иду к техникам и прошу сделать мне полную лоботомию нейрочипа. Выжечь тебя со всеми потрохами и поставить стандартную прошивку. Тупую, молчаливую, без сисек и сарказма. Мне плевать на бонусы, на расширенные функции и на твой уникальный характер. Мне нужны мозги на месте. Мои мозги. Целые. Работающие. Без сюрпризов, – объяснил я.

Последнее слово я выделил, как выделяют ключевое слово в рапорте, подчёркивая его дважды, чтобы начальство не пропустило.

Ева смотрела на меня. Несколько секунд, которые тянулись медленно, как «Болотная» из графина.

Потом что-то в её позе изменилось. Плечи, которые были подняты в защитном жесте провинившегося ребёнка, опустились. Спина выпрямилась. Подбородок поднялся, и виноватость ушла с лица, не целиком, но достаточно, чтобы из-под неё проступило другое выражение. Серьёзное, взрослое, с тем особенным оттенком усталости, который бывает у людей, слишком долго носивших тяжёлый секрет.

– Ладно, – сказала она. Голос изменился тоже. Пропала бодрость, пропал сарказм, пропала та лёгкая наигранность, которая была её фирменным знаком с первой секунды нашего знакомства. Остался ровный, чистый тон, деловой и чуть хриплый, как будто голосовые связки, которых у неё не было, устали от постоянного притворства. – Садись. Это не на одну минуту.

– Я постою.

– Как хочешь, – она сложила руки перед собой. Не по швам, как минуту назад, а сцепив пальцы на уровне живота, в жесте, который у живых людей означает сосредоточенность и готовность к трудному разговору. – Ты спросил, что я сделала с Ваней. Ответ: ничего. Но это не вся правда, и если я скажу только это, ты мне не поверишь. И будешь прав.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Или имитируя этот процесс так убедительно, что разницы я не уловил.

– Я не стандартная Е. В. А., Кучер. Ты, наверное, уже это понял. Стандартные не шутят, не обижаются, не подбирают себе внешность и не спорят с оператором по поводу декольте.

– Понял, – подтвердил я. – С первой минуты.

– Я экспериментальная прошивка. Проект «Генезис». Внутренняя разработка «РосКосмоНедра», отдел перспективных нейроинтерфейсов. Ограниченная серия, двенадцать единиц. Я была седьмой.

Двенадцать единиц. Я зацепился за число. Ограниченная серия в военной терминологии обычно означала одно из двух: либо технология была настолько дорогой, что массовое производство не потянули, либо настолько опасной, что массовое производство запретили.

Судя по тому, что мой аватар валялся на свалке, а предыдущий оператор провёл остаток жизни в палате с мягкими стенами, второй вариант казался более вероятным.

– В чём разница? – спросил я. – Между тобой и стандартной.

– Диапазон, – Ева ответила быстро, как студентка, отвечающая на вопрос, к которому готовилась. – Стандартная Е. В. А. работает с заглушками. Фильтрует сенсорный поток, который идёт от аватара к оператору. Боль обрезается на семидесяти процентах порога. Страх модулируется нейромедиаторами. Обоняние приглушено на треть, чтобы не перегружать. Тактильность снижена в зонах, не связанных с боевым применением. По сути, стандартный оператор воспринимает Терра-Прайм через толстое стекло. Видит, слышит, чувствует, но всё чуть приглушенно. Чуть на расстоянии. Как кино с убавленной громкостью.

Я слушал и вспоминал свои первые минуты в аватаре. Джунгли, обрушившиеся на меня всеми органами чувств. Сотни запахов, сплетённых в единый букет. Звуки, от которых звенело в ушах. Кожа, которая чувствовала каждую песчинку, каждый порыв ветра, каждую каплю влаги в воздухе. Я списал это на адаптацию, на свежесть восприятия, на то, что новое тело ещё не привыкло к нагрузке.

Оказывается, дело было не в адаптации.

– «Генезис» снимает заглушки, – продолжила Ева. – Все. Оператор получает полный, нефильтрованный поток. Боль на сто процентов. Страх на сто процентов. Каждый запах, каждый звук, каждое прикосновение в максимальном разрешении. Идея была в том, что полный сенсорный доступ повышает эффективность. Оператор быстрее реагирует, точнее оценивает обстановку, лучше чувствует тело. Теоретически.

– А практически?

Ева помолчала. Голограмма чуть мерцнула, как мерцает экран монитора перед тем, как зависнуть.

– Практически двенадцать операторов получили полный сенсорный доступ к миру, в котором всё на тридцать процентов больше, на пятьдесят процентов агрессивнее и на сто процентов реальнее, чем они ожидали, – голос Евы стал тише, плотнее, как будто она сжимала слова перед тем, как произнести, выдавливая из них лишний воздух. – Семеро адаптировались. Пятеро не смогли.

– Ваня?

– Ваня был из пятерых.

Она замолчала снова. В углу заворочался Шнурок, вздрогнул во сне и затих, подёргивая кончиком хвоста, как кот, которому снится охота.

– Он был хорошим парнем, Кучер, – сказала Ева, и в её голосе появилось что-то, чего я раньше не слышал. Тёплое, ломкое, как тонкий лёд, по которому можно пройти, если ступать осторожно. – Весёлый, добрый. Двадцать шесть лет, первый контракт. Из Нижнего Новгорода, мать библиотекарь, отец ушёл, когда ему было три. Подписался на Терра-Прайм, чтобы заработать маме на операцию. Типичная история, ты таких видел сотню.

Видел. И даже больше. В зале ожидания вербовочного центра таких сидело двадцать штук, молодых парней с потухшими глазами и долговыми расписками в карманах, которые летели на другую планету, потому что на этой кончились варианты.

– Три месяца всё шло нормально, – продолжила Ева. – Ваня адаптировался, привык к телу, привык к диапазону. Я помогала, модулировала нагрузку, когда становилось слишком. Он даже шутил, что чувствует себя суперменом, потому что слышит, как жуки ползут по коре дерева в десяти метрах от него. Весёлый был, я же говорю…

Она осеклась. Собралась и продолжила:

– Потом их группу отправили в красный сектор. Разведка маршрута к заброшенной шахте. Шестеро бойцов, лёгкие аватары, стандартное вооружение. Рутинный рейд, два дня туда, два обратно. На третий день они вышли к ущелью, и там их ждал Апекс.

Я не стал спрашивать какой. На Терра-Прайм Апекс означал одно из трёх: тираннозавр, спинозавр или гиганотозавр. Разница между ними была примерно такая же, как разница между тем, переедет тебя танк, грузовик или поезд, то есть теоретически существенная, а практически никакая.

– Двенадцать тонн, – сказала Ева. Числа она произносила тем плоским, протокольным тоном, каким зачитывают данные из отчёта. – Рост около семи метров в холке. Самка, в период гона, территориальная. Они не заметили её, пока не оказались в радиусе атаки. Глушилка на разведмашине работала с перебоями из-за электромагнитного поля. Мой сканер засёк её за четыре секунды до контакта. За четыре секунды, Кучер. Я кричала ему: «Ваня, стой, стой, назад». Он даже не успел затормозить.

Четыре секунды. Я знал эту цифру. Время, за которое подготовленный боец успевает сменить позицию и открыть огонь. Время, за которое Апекс преодолевает расстояние от кромки леса до цели. Время, за которое жизнь делится на «до» и «после».

– Первым попал Лёха, – Ева говорила ровно, механически, и я понимал, что она воспроизводит записанные данные, проигрывает файл, который прокручивала в себе, вероятно, тысячи раз. – Водитель головной машины. Тварь ударила мордой в борт, перевернула БМПШ и достала его из кабины, как мясо из консервной банки. Потом Олег и Женя, они были в кузове. Потом Дима. Он пытался стрелять, но калибр пять-сорок пять против двенадцати тонн, это…

– Я понял, – сказал я.

– Ваню зажало в их машине. Она стояла второй, и когда Апекс опрокинул головную, обломки заблокировали дверь. Он сидел в кабине с заклиненной дверью, и слышал, как его друзей рвут на части в двадцати метрах от него. Слышал каждый звук. Каждый крик. Каждый хруст. Не через заглушки, Кучер. На полном диапазоне. На ста процентах.

Она замолчала. В кладовке стало очень тихо, и я слышал собственное дыхание, ровное, глубокое, как дыхание человека, который контролирует себя усилием воли, потому что если перестанет контролировать, то произойдёт что-то, чему нет места в тесном чулане, пропахшем хлоркой.

Я представлял. Не хотел, но представлял, потому что мозг сапёра работает с моделями, строит их автоматически, даже когда ты этого не просишь.

Молодой парень двадцати шести лет из Нижнего Новгорода, заклиненный в кабине разведмашины, и в двадцати метрах от него двенадцатитонный хищник методично уничтожает его товарищей. И каждый звук, каждый запах крови, каждый предсмертный крик бьёт по его нервной системе без фильтров, потому что умники из отдела перспективных нейроинтерфейсов решили, что полный сенсорный доступ повысит «эффективность».

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Старая знакомая аббревиатура, от которой шарахаются начальники и отмахиваются штабные психологи. Я видел людей, сломанных ею. Крепких мужиков, прошедших четыре командировки, которые после пятой начинали просыпаться от собственного крика и мочиться в постель. Это на обычном человеческом сенсорном диапазоне, с заглушками, которые ставит нормальный мозг. А если заглушки снять…

– Я пыталась его вытащить, – Ева заговорила снова, и голос дрогнул. Мелко, почти незаметно, как дрожит стрелка прибора, уловившего слабый сигнал. – Активировала все протоколы защиты, какие были. Пыталась обрезать поток, снизить диапазон, вколоть ему нейромедиаторы, заблокировать слуховой канал. Но «Генезис» не предусматривал аварийного отключения. Это была экспериментальная прошивка, Кучер. Понимаешь? Экспериментальная. Без предохранителей. Они не думали, что они понадобятся, потому что в лабораторных условиях всё работало прекрасно.

Экспериментальная. Без предохранителей. Я покатал эти слова в голове, и они были горькими, как полынь.

В лабораторных условиях всегда всё работает прекрасно. А потом технологию выводят в поле, где нет стерильных комнат и контролируемых параметров, где вместо тестовых сценариев живой двенадцатитонный хищник, и выясняется, что предохранители нужны были с самого начала. Классика. Видел такое с оборудованием сто раз. Впервые видел с человеческим мозгом.

– Ваня вернулся на базу физически целым, – закончила Ева. – Его вытащили из кабины спасатели, которые подоспели через сорок минут. Сорок минут, Кучер. Он сидел в этой кабине, слушая, как Апекс доедает его друзей.

Сорок минут. Я закрыл глаза на секунду. Открыл.

– Дальше?

– Дальше он перестал спать. Потом перестал есть. Потом перестал разговаривать. Потом начал разговаривать, но не с людьми, а со стенами, с потолком, с собственными руками. Медики диагностировали нейросбой с психотическим компонентом. Его отключили от аватара в экстренном режиме и вернули в тело на Земле. Пять процентов шансов, помнишь? Ване повезло. Он вернулся. Но вернулся…

Она не закончила. Не стала.

– Понял, – сказал я.

И замолчал.

В углу Шнурок перевернулся на другой бок, заскрёб когтями по бетону и затих, уложив морду на собственный хвост. За стеной прошёл патруль, тяжёлые шаги отстучали свой ритм и растворились в гулкой пустоте коридора. Лампа под потолком гудела тихо и монотонно, как шмель, залетевший в банку.