Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Попробуй останови, – ответил я.

Фид хмыкнул.

Развернулся и направился к выходу. Его лёгкий развед-аватар двигался по проходу между столами с той непринуждённой ловкостью, с которой рыба скользит между камнями в ручье.

Я двинулся следом, протискиваясь между лавками с куда меньшей грацией. Шнурок цокал когтями за нами обоими, и тройка «разведчик-танк-динозавр» пересекла столовую под аккомпанемент шёпотов и косых взглядов, которые я уже начинал воспринимать как часть местного пейзажа.

Фид обернулся на ходу. Глаза мазнули по Шнурку, задержались на долю секунды, вернулись ко мне.

– Откуда зверюга? – поинтересовался он.

– Нашёл, – ответил я. – В ящике. В подвале.

– В каком подвале?

– Длинная история.

Фид снова хмыкнул. Принял ответ без дополнительных вопросов, что говорило о профессиональной привычке разведчика: не лезь за информацией, которую тебе не дают добровольно.

– Не кусается? – спросил он через пару шагов, покосившись на Шнурка, который в этот момент шипел на вентиляционную решётку в стене, приняв её, видимо, за затаившегося врага.

– Кусается, – признал я. – Но пока кусает только тех, кого я просил.

– А кого просил?

– Пока не было нужды.

Фид ухмыльнулся и больше не спрашивал.

Мы прошли через административный блок, миновали переход с гулким бетонным потолком, где под ногами хлюпала вода неизвестного происхождения, и вышли к жилому корпусу «расходников». Я задержался у двери казармы.

– Подожди, – сказал я. – Заберу кое-что.

Внутри было пусто. Утренний подъём разогнал обитателей по рабочим точкам, и только дежурный дремал за столом у входа, уронив голову на скрещённые руки.

Я прошёл к своей койке. Под нижним ярусом, у стены, лежал рюкзак, затянутый узлом, тот самый, в котором я тащил добычу с самого начала, с первого дня на Терра-Прайм. Мусор для одних, сырьё для других, товар для третьих. Всё, что я собрал, пока выживал в джунглях, дрался с мародёрами и ковырялся в обломках чужой техники.

Я подхватил рюкзак левой рукой. Ткань натянулась, содержимое лязгнуло и звякнуло, как мешок с гаечными ключами. Килограммов двадцать, прикинул я, покачав его на весу. Может, двадцать пять, если считать батареи, которые на ощупь казались мёртвыми, но содержали в себе редкоземельные элементы, за которые на любой базе давали неплохие деньги.

Закинул рюкзак на плечо и вернулся к Фиду.

– Барахло? – спросил он, глянув на рюкзак.

– Инвестиционный портфель, – ответил я.

Дальше шли молча. Через хозяйственный двор, мимо навесов с техникой, укрытой брезентом, мимо ряда цистерн, пахнувших соляркой и чем-то ещё, кислым, химическим, чего я не опознал. К складам ГСМ вела грунтовая дорожка, утоптанная колёсами тележек и ботинками тех, кто ходил сюда по делам, которые в накладных не отражались.

Каптёрка интенданта располагалась в пристройке к основному складу, в тесном помещении, которое, судя по запаху, когда-то использовалось для хранения химикатов, а теперь служило одновременно офисом, складом, комнатой переговоров и, если верить смятому одеялу на ящике в углу, спальней.

Зуб сидел за столом, заваленным бумагами, жестяными банками и коробками с маркировкой, которая не совпадала с содержимым. Я узнал его сразу. Тот самый прапорщик, который заселял меня в казарму, выдавая постельное бельё с таким выражением лица, будто каждая простыня отрывалась от его личного бюджета. Невысокий, кряжистый, с вечным прищуром хозяйственника, который знает цену каждому болту на складе и имеет с каждого свой процент.

В зубах у него дымилась самокрутка, свёрнутая из чего-то, что пахло не табаком, а скорее горелым сеном с примесью болотной тины. Дым висел в тесном помещении слоями, неподвижный в безветренном воздухе, и полный сенсорный диапазон «Генезиса» разложил эту вонь на составляющие с мучительной подробностью: ферменты местной флоры, спирт, окисленный металл и что-то остро-горькое, от чего защипало в носу.

– Здорово, Зуб, – сказал Фид от двери. Он не вошёл, а остался стоять у косяка, привалившись плечом, с видом человека, который в этой каптёрке бывал часто и знал, что внутри места хватает ровно на двоих, если второй не «Трактор». – Привёл человека. Свой. Надо хабар принять.

Зуб поднял глаза. Посмотрел на Фида, на меня, на рюкзак у меня на плече, на Шнурка, который сунул нос в дверной проём и немедленно чихнул от дыма, мотнув головой с оскорблённым видом. Прапорщик затянулся, выпустил дым через ноздри и кивнул, лениво, с тем видом, который у торговцев означает: «Показывай, но не рассчитывай на многое».

Я шагнул внутрь. Каптёрка была тесной даже для нормального аватара, а для «Трактора» она была примерно как шкаф-купе для медведя. Мой плечевой сустав задел полку, банка с чем-то металлическим съехала к краю, и я поймал её в последний момент, прежде чем она рухнула на пол.

Стол стоял у дальней стены, заваленный хламом, из которого торчали обрывки проводов, несколько печатных плат и стопка засаленных накладных. За столом, за спиной Зуба, высилась большая коробка из-под чего-то промышленного, набитая всяким барахлом, торчащим из неё, как внутренности из распоротого чемодана.

Я развязал рюкзак и вывалил содержимое на свободный угол стола. Груда лязгнула, звякнула, и по столешнице раскатились микросхемы, платы, куски проводки, батарейные блоки, обломки корпусов дронов и горсть мелочи, которую я сгребал по пути, не разбирая, потому что на Терра-Прайм даже мусор мог оказаться товаром, если знать, кому его предложить.

Зуб затушил самокрутку о край стола, оставив на металле очередной чёрный след в компании десятков таких же, и принялся ковыряться в куче с тем ленивым профессионализмом, с которым старьёвщик перебирает принесённое барахло, заранее зная, что шедевра в куче не будет, но надеясь ошибиться. Пальцы, короткие и толстые, с въевшейся в кожу смазкой, поддевали каждый предмет, подносили к глазам, вертели, клали обратно.

Лицо не менялось. Каждую деталь встречало одно и то же выражение скучающего недовольства.

– Ну и чё это? – произнёс он наконец, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. Голос был таким же, каким я его помнил по первой встрече: тягучий, хрипловатый, с интонацией человека, которому должны все и который никому не должен ничего. – Хлам. Микросхемы горелые, батареи пустые, проводка окисленная. Косарь дам. И то из уважения к Фиду.

Тысяча. За двадцать килограммов добычи, которую я тащил на горбу через джунгли, через факторию, через ночь, полную тварей, которые хотели меня сожрать, через блокпост, на котором в меня стреляли, и через карантинный блок. Тысяча кредитов. Два с половиной обеда в столовой.

– Ты охренел? – спросил я. Спокойно, ровно, но с тем оттенком в голосе, от которого опытные люди начинают прикидывать, не стоит ли пересмотреть позицию. – Я это на горбу тащил через полпланеты. Тут цветмета только на две штуки.

Зуб посмотрел на меня. Глаза были маленькие, умные, с тем особенным блеском, который бывает у людей, давно и прочно встроенных в теневую экономику. Он видел мою злость. Видел, что я готов торговаться. Видел, что за моей спиной стоит Фид, который привёл «своего». И всё это учитывал с холодной арифметикой снабженца, у которого каждый болт в ведомости, каждый рубль на счету и каждый контакт в картотеке.

– За цветмет тебе на Перекрёстке дадут, – сказал он, и в голосе не дрогнуло ничего. – Если выпустят за ворота. И если доберёшься. И если тебя по дороге не сожрут. А я здесь. И я даю тысячу.

– Зуб, имей совесть, – подал голос Фид от двери. – Человек с нами в рейд идёт. Наш сапёр.

Зуб повернулся к нему медленно.

– Не лезь, малой, – сказал он. Голос стал жёстче, суше, и в нём прорезался металл прапорщика, привыкшего ставить на место тех, кто пытается давить. – Времена суровые. Комиссия на носу, шмон за шмоном. С таким добром поймают, и трибунал обеспечен. Мне, не тебе. Не нравится тысяча, вали на Перекрёсток, если выпустят.

Я сжал кулаки. Левый, мощный, с гидравликой «Трактора», которая могла смять стальную трубу. Правый, починенный, с лёгким подрагиванием в мизинце, но вполне достаточный, чтобы впечатлить прапорщика. Хотелось послать Зуба так далеко, что навигатор Евы не нашёл бы маршрута обратно. Хотелось перевернуть его стол вместе с накладными, банками и самокрутками. Хотелось…

Взгляд зацепился за что-то.

За спиной Зуба, в большой коробке с хламом, среди обрывков проводов, деформированных корпусов и какой-то рассыпавшейся электроники, лежала чёрная коробочка. Небольшая, с ладонь размером, гладкая, без маркировки, без видимых швов. Она лежала поверх остального барахла, как случайный предмет, попавший не в ту кучу, и ничем не выделялась среди окружающего мусора.

Ничем, кроме того, что «Дефектоскопия» подсветила её мягким оранжевым контуром.

Оранжевый в палитре сканера означал «нестандартная конструкция». Не красный, который обозначал опасность. Не зелёный, который говорил «безопасно, можно трогать». Оранжевый, промежуточный, тот цвет, которым система помечала объекты, о которых не могла сказать ничего определённого, кроме «обрати внимание».

– Интересная штучка, – шепнула Ева на периферии сознания. – Нестандартная. Ни в одной базе данных не значится. Хочешь, попробую просканировать глубже?

– Не сейчас. Потом.

Я разжал кулаки. Сделал то, что делает сапёр, когда обнаруживает на поле неизвестный предмет: перестал думать о том, что его злит, и начал думать о том, что может пригодиться.

– Ладно, – сказал я. Голос стал ровным, деловым, злость убралась за кулисы, уступив место расчёту. – Хрен с тобой. Тысяча. И вон та чёрная хрень из коробки.

Я кивнул в сторону большой коробки за его спиной. Зуб обернулся. Посмотрел на коробку. Посмотрел на чёрную коробочку, лежавшую поверх хлама. Лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, быстрый расчёт хозяйственника, прикидывающего, нет ли тут подвоха. Секунда. Расчёт завершился.

– Эта? – он ткнул пальцем. – Да забирай. От какого-то сломанного дрона отвалилась. Мусор. Валяется тут третью неделю, никому на хрен не нужна.

Он выудил коробочку из кучи и бросил мне. Я поймал левой рукой. Предмет лёг в ладонь тяжело, плотно, весил граммов триста при размерах, которые предполагали вдвое меньше. Тёплый на ощупь. Гладкий, как обкатанный камень. «Дефектоскопия» мерцала оранжевым контуром, и ни одной микротрещины, ни одной точки напряжения на поверхности, что само по себе было странным, потому что любой корпус, любой материал имеет слабые места, а у этой коробочки их не было.

Хорошие инженеры делают вещи с минимумом слабых мест. Отличные инженеры делают вовсе без них. А гениальные инженеры делают вещи, которые сканер не может прочитать.

Я спрятал коробочку в подсумок на поясе и застегнул клапан.

Зуб тем временем сгрёб мой хлам со стола в холщовый мешок, убрал под стол и протянул мне чип размером с ноготь мизинца.

– Тысяча, – сказал он. – Посчитай.

Я приложил чип к браслету. Пилик.

[ЗАЧИСЛЕНО: 1 000 КРЕДИТОВ]

[БАЛАНС: 5 100 КРЕДИТОВ]

Пять тысяч сто кредитов. Всё моё состояние. Двенадцать обедов в столовой, если считать с динозавром. Или одна мелкая взятка. Или полмагазина патронов к ШАКу.

Богач, что тут скажешь.

– Приятно вести дела, – сказал Зуб без тени иронии, и я понял, что для него это действительно было приятно, потому что он только что купил двадцать килограммов ресурсов за десятую часть их реальной стоимости и ещё отдал «мусор» в придачу.

Я развернулся и вышел, нагнувшись в дверном проёме, чтобы не снести притолоку лбом «Трактора». Шнурок юркнул следом, напоследок фыркнув в сторону Зуба с тем презрением, которое маленький хищник адресует существу, не заслуживающему ни страха, ни уважения.

Обратно мы с Фидом шли тем же путём, мимо цистерн с соляркой, через хозяйственный двор, под навесами с техникой, где механик в промасленном комбинезоне копался в двигателе чего-то колёсного и матерился так вдохновенно, что я невольно оценил его лексический запас как «командирский, с элементами творческого подхода».

Фид шёл рядом, засунув руки в карманы разгрузки, и молчал первые пару минут. Потом покосился на меня и заговорил, с той осторожностью, с какой извиняются люди, которые привыкли извиняться редко и по делу.

– Зуб, он такой… – начал он и поискал слово.

– Гнида, – подсказал я.

Фид хмыкнул.

– Гнида, – согласился он. – Но полезная. Без него тут туго. Он единственный, кто берёт всё и у всех. Остальные скупщики либо специализируются, либо боятся. Зуб не боится ничего, кроме ревизии. А ревизию он тоже прикармливает. Но не всю.

Я кивнул. На каждой базе, на каждом опорном пункте, в каждом подразделении, где я служил за тридцать лет, был свой Зуб. Прапорщик, каптёрщик, завскладом, человек, через которого проходило всё, что не проходило по бумагам. Незаменимый элемент системы, без которого система не работала, а с которым работала криво, но работала. Ненавидеть их было бессмысленно, так же бессмысленно как ненавидеть гравитацию. Можно только учитывать и приспосабливаться.

– Ладно, – сказал я. – Бывало и хуже. Сообщите, когда выдвигаемся.

– Добро, – Фид остановился у развилки коридора, где дорога к казарме «расходников» уходила налево, а к блоку наёмников направо. – Маякну. Готовь снарягу. И зверюгу свою покорми, а то он на Зуба смотрел так, будто прикидывал калорийность.

Он развернулся и пошёл направо, лёгкий, быстрый, и через пять шагов свернул за угол, и его не стало, как будто коридор проглотил его целиком. Разведчик. Умение исчезать у них, видимо, входило в базовый набор навыков.

Я свернул налево. Казарма «расходников» была полупустой, большинство разбрелось по рабочим точкам, и только несколько фигур маячили у дальней стены, занятые своими делами. Я прошёл к своей койке, сел на матрас, который скрипнул под моим весом привычным приветствием, и достал из подсумка чёрную коробочку.

Повертел в пальцах. Гладкая поверхность скользила под подушечками, не давая зацепиться. Ни шва, ни стыка, ни кнопки, ни разъёма. Как будто кто-то отлил монолитный блок из материала, которому забыли дать имя. «Дефектоскопия» по-прежнему мерцала оранжевым контуром, ровным и спокойным, и по-прежнему не находила ни одной точки напряжения, ни одного структурного дефекта.

Тяжёлая. Триста граммов в объёме, рассчитанном на сто. Плотность, которая не вписывалась ни в один знакомый мне материал, от стали до армированного полимера. Тёплая на ощупь, и тепло шло изнутри, мягкое, ровное, как от работающего механизма, хотя никаких вибраций я не чувствовал.

– Ого, – голос Евы прозвучал на периферии сознания, тихий, сосредоточенный, лишённый обычной бодрости. – Шеф, а это что? Фон у неё странный… Я пытаюсь сканировать, но сигнал возвращается искажённым. Как будто коробочка отражает луч, но не целиком, а с модуляцией. Словно внутри что-то…

Дверь казармы распахнулась.

Не открылась, а распахнулась, с грохотом, от которого петли жалобно взвизгнули, а створка ударила о стену с тем гулким металлическим лязгом, который в армии обычно означает «тревога» или «очень торопливый человек».

Торопливый человек влетел в казарму.

Я узнал его не сразу, потому что лицо было другим. Бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые делали его похожим на призрака из дешёвого фильма ужасов. Левая рука в бинтах от запястья до локтя. Правая в лёгком фиксаторе, который удерживал плечевой сустав в неподвижности. На лбу свежий пластырь, из-под которого проступала краснота заживающего ожога.

Серёга.

Тот самый Серёжка с серёжкой, молодой боец из первого рейда, которого барионикс располосовал на болоте, и которого я тащил на горбу обратно до базы, пока он скулил от боли и цеплялся за «Трактора» слабеющими пальцами. Он должен был лежать в лазарете, набираться сил и ждать, пока нано-гель зарастит порванные ткани. Вместо этого он стоял в дверях казармы, с шальными глазами, тяжело дыша, и озирался по сторонам с тем затравленным выражением, которое бывает у людей, увидевших что-то, чего видеть не следовало.

Он заметил меня. Глаза вспыхнули узнаванием, и через секунду уже был рядом, преодолев расстояние от двери до моей койки торопливым, неровным шагом человека, которому больно двигаться, но которого гонит что-то сильнее боли.

Его здоровая рука вцепилась в наплечник «Трактора». Пальцы сжались на броне так, что побелели костяшки, и я увидел, как дрожат его запястье, предплечье, всё тело, мелкой вибрацией, которая шла не от холода и не от слабости, а от страха. Настоящего, подвальной породы страха, от которого не спасает ни броня, ни звание, ни чужое тело аватара.

– Кучер! – голос сорвался на хриплый шёпот, громкий, надрывный, из тех, что не знают, кричать им или прятаться. – Есть разговор! Серьёзный! Не здесь!

Он оглянулся через плечо. Быстро, резко, как затравленный зверь, проверяющий, не идут ли за ним. Глаза метнулись от двери к окну, от окна к фигурам у дальней стены, которые, впрочем, не обращали на нас никакого внимания.

Я посмотрел на его трясущуюся руку на моем теле. На бледное лицо с кругами под глазами.

Чёрная коробочка лежала в моей ладони.

Шнурок у моих ног ощетинился и зашипел на Серёгу, но тихо, предупредительно, словно понимая, что сейчас не время для территориальных разборок.

– Не здесь, – повторил Серёга, и голос его стал ещё тише, почти неслышный, как шелест проводов перед коротким замыканием. – Пожалуйста.

Глава 6

Я отложил чёрную коробочку на одеяло. Аккуратно, не сводя глаз с Серёги. Шнурок в ногах койки поднял голову, прижал уши и тихо зашипел, уловив чужой адреналин, который фонил от парня так мощно, что, наверное, даже стандартный аватар без «Генезиса» почуял бы его за три метра.

– Вихлева увезли, – выдохнул Серёга. Шёпот, который пытался быть тихим, но срывался на хрип, как двигатель, работающий с перебоями. – Ночью. Люди в штатском. Пришли трое, показали карточки, медсестра даже пикнуть не успела. Погрузили в каталку и увезли. Я видел из коридора, выходил в гальюн.

Сержант Вихлев, Егор. Единственный свидетель «Востока-5», парень с нейросбоем, который твердил «всех перебили» и не мог сказать ничего конкретного. Ночью его увезли люди в штатском.

Люди в штатском на военной базе означают одно из двух: либо контрразведка, либо кто-то, кто умеет притворяться контрразведкой. И то и другое паршиво.

– Куда увезли? – спросил я.

– Не знаю, – Серёга мотнул головой, и капля пота скатилась по виску, оставив блестящий след на бледной коже. – Куда-то за периметр. Я слышал, как машина ушла. Вездеход, судя по звуку. Но это не главное. Главное, он мне успел рассказать. Вчера, перед тем как… перед тем как его забрали. Мы лежали через койку, и он… в общем, ему полегчало. На час, может, на два. Чип перезагрузился частично, и он заговорил. Нормально заговорил, не зацикленно. Внятно.

Серёга облизнул сухие губы. Глаза метнулись к двери, потом обратно ко мне. Пальцы на моём наплечнике сжались сильнее.

– Там, на «Востоке-5»… не просто бандиты, Роман Андреевич, – голос упал до едва слышного шелеста, и я подался вперёд, чтобы не упустить ни слова. – Вихлев видел Человека. В чёрном. Без брони, без оружия. Стоял посреди всего этого, и… – Серёга сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее. – Он поднял руку, и стая рапторов замерла. На месте. Как по команде. А потом он показал на здание штаба, и они пошли. Организованно. Как собаки по жесту дрессировщика.

Я слушал. Лицо моё было каменным, и я знал это, потому что чувствовал, как напряглись лицевые мышцы аватара, стянув кожу в ту непроницаемую маску, которую тридцать лет армии шлифовали до совершенства. Внутри было другое.

Внутри информация, только что полученная, укладывалась рядом со словами Михи, рядом с экспериментами Штерна, рядом с мутировавшими тварями в его карантинном блоке, и пазл начинал складываться в картину, которая мне категорически не нравилась.

Контролируемые хищники. Человек, который управляет стаей рапторов жестом руки. Биооружие.

– Дрессированные динозавры, – сказал я. Ровно, спокойно, проверяя реакцию. – Серёга, у тебя болевой шок. Нано-гель ещё не доработал, нейромедиаторы скачут. Это бред.

Я не верил в то, что говорил. Я проверял.

Серёга вспыхнул. Румянец пробился сквозь бледность, как огонь сквозь бумагу, и глаза, секунду назад затравленные и бегающие, вдруг стали твёрдыми, яростными, с той обжигающей искренностью, которую невозможно подделать.

– Нет! – шёпот сорвался на хрип, отчаянный, надрывный. – Я не псих! Они мне дают транквилизаторы, чтобы я овощем стал! Каждые четыре часа, как по расписанию. Я одну дозу выплюнул, когда медсестра отвернулась, поэтому сейчас соображаю. Но если они узнают, вкатят двойную, и я лягу пластом. Хотят сделать психом, Роман Андреевич, чтобы никто не поверил! Чтобы списать, как Вихлева! Но я видел его глаза, когда он рассказывал. Вихлев не врал. Он был в ужасе, но он не врал.

Где-то в глубине казармы кто-то повернулся на койке, и пружины скрипнули. Шнурок в ногах замер, вытянув шею, и янтарные глаза смотрели на Серёгу с напряжённым вниманием хищника, который чувствует, что в его стае что-то происходит.

Я смотрел на парня. На его трясущуюся руку, на бинты с пятнами крови, на глаза, в которых страх мешался с яростью в пропорции, знакомой мне по десяткам молодых бойцов, впервые столкнувшихся с чем-то, что не вписывалось в их картину мира.

Искренний ужас. Не наигранный и не вызванный шоком. Он знает, что его слова звучат как бред, и от этого боится ещё сильнее, потому что правда, которая звучит как бред, это самая опасная разновидность правды. Её легче всего спрятать.

Дыма без огня не бывает. Старая поговорка, которая работала и в суданской пыли, и в ливийских подвалах, и здесь, на другой планете. Где дым, там источник горения. Вопрос только в том, насколько он велик.

Я поднял левую руку и положил ладонь Серёге на плечо. Тяжёлая ладонь «Трактора», способная согнуть стальную трубу, легла на худое мальчишеское плечо с осторожностью.

– Тихо, – негромко сказал я. – Я тебя услышал. Верю.

Серёга выдохнул. Длинно, прерывисто, как будто нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю. Напряжение в его плечах просело, и я почувствовал, как ладонь под моими пальцами перестала вибрировать.

– Иди в лазарет, – продолжил я. – Прикинься ветошью. Ложись, спи, ешь, пей что дают. Молчи. Ни с кем ни слова, ни жеста, ни взгляда. Если спросят, где был, скажи «в сортире». Если будут колоть, не сопротивляйся. Притворись, что действует. Можешь?

Серёга кивнул. Раз, другой, быстро, торопливо, с той готовностью, с которой молодой солдат выполняет приказ человека, которому доверяет.

– Я разберусь, – сказал я. И добавил, глядя ему в глаза: – Уходи. Тихо. Не бегом.

Он вытер пот со лба тыльной стороной здоровой ладони. Бросил быстрый взгляд на дверь. Развернулся и пошёл к выходу, сдерживая шаг, не бегом, как я сказал, хотя всё его тело кричало о желании бежать.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я сидел на койке и смотрел на закрытую дверь. Шнурок подполз ближе и уткнулся носом в моё бедро, ища привычного контакта, который успокаивал его так же, как камуфляжная сеть успокаивает позицию, закрывая от чужих глаз.

Я подобрал чёрную коробочку с одеяла. Покрутил в пальцах, ощущая гладкую тёплую поверхность, и мысли выстроились в шеренгу, как расчёт подрыва на чертеже.

– Шеф, – голос Евы прозвучал тихо, сосредоточенно, лишённый обычной лёгкости. – Биооружие. Контролируемая фауна. Если Серёга не врёт, а я мониторила его пульс и микромимику через твои визоры, он не врёт, то это объясняет, почему «Восток-5» пал так быстро. Никто не ждал удара от зверей. Периметр заточен под внешнюю агрессию, ворота держат людей и технику. А если на тебя идёт стая дрессированных рапторов по команде живого дирижёра…

– Периметр, это линия на карте, – закончил я мысленно. – Для хищника линия не существует. Она пахнет мясом с обеих сторон.

– Именно.

Я прокрутил информацию. Два источника. Миха, мародёр и наркоторговец, перед смертью говорил про «Семью», про захват «Востока-5» ради праймия. Сержант Вихлев, единственный свидетель, через Серёгу рассказал про Человека в чёрном, который управлял рапторами жестами. Два источника, не связанных между собой. Два разных человека, в разных обстоятельствах, с разной степенью достоверности, но с одним пересечением: «Восток-5» захватили не обычные бандиты и не конкуренты. Там работал кто-то, у кого есть технология контроля фауны.

Штерн. Мутировавшие динозавры в его карантинном блоке. Эксперименты, о которых Алиса говорила с ужасом. Модификация фауны, переработка желёз для синтеза стимуляторов. Штерн работал на «Семью». Штерн модифицировал животных. А кто-то в чёрном использовал модифицированных животных как оружие.

Цепочка. Пока предположительная и непроверенная, но логически непротиворечивая. И от этой логической непротиворечивости по позвоночнику прошёл холодок, который я научился распознавать как сигнал: ты стоишь на краю чего-то большого, и копать глубже означает рисковать провалиться.

– Любую информацию надо проверять, – сказал я мысленно. – Но это уже второй источник. Будем считать основной версией. Рабочей гипотезой, не истиной. До подтверждения.

– Принято, шеф. Записала. Кстати…

– Кстати?

– Эта штука у тебя в руках, – голос Евы приобрёл тот сосредоточенный оттенок, который появлялся, когда она обрабатывала данные, не совпадающие с её базой знаний. – Фонит странно. Давай просканирую прямо сейчас, пока затишье? Активирую глубинное сканирование через «Дефектоскопию», попробую…

Я поднёс коробочку к глазам как в этот момент дверь казармы открылась.

Без грохота, на этот раз, просто распахнулась и впустила Фида, который стоял в проёме в полной боевой экипировке. Тактическая разгрузка с подсумками, шлем зажат в сгибе левого локтя, на бедре кобура с чем-то компактным. Глаза быстрые, деловые, без прошлой расслабленности.

– Кучер, – сказал он. – Штаб дал добро. Выдвигаемся раньше. Машина у ворот.

Раньше. Я посмотрел на коробочку в ладони. Ева шепнула на периферии: «Сканирование прервано. Данные сохранены, продолжу в фоновом режиме.»

– Понял, – сказал я вслух. – Иду.

– В другой раз, – добавил мысленно, обращаясь к Еве. – Некогда.

Коробочка легла в глубокий подсумок на правом бедре разгрузки. Клапан застегнулся с мягким щелчком. Тепло через ткань я чувствовать не должен был, но чувствовал, слабое, ровное, как от маленького живого существа, спрятанного в кармане.

Встал с койки. Пружины крякнули, освобождённые от веса «Трактора». Тело привычно перешло в рабочий режим, и мозг переключился с аналитики на чек-лист, с размышлений на действия, с «думать» на «делать».

ШАК-12. Лежал на койке, где я его оставил, тяжёлый, чёрный, с матовым блеском ствольной коробки. Я взял его в руки, и карабин лёг в ладони с той основательной тяжестью, которая отличает серьёзное оружие от игрушки. Оттянул затвор.

Металлический лязг прокатился по пустой казарме, короткий и деловой. Патрон двенадцать-семь на пятьдесят пять блеснул медью и скользнул в патронник. Затвор вернулся на место с сочным щелчком. Предохранитель вверх. Трёхточечный ремень через голову, карабин на грудь, ствол вниз.

Привычное ощущение, как сумка на плече, которая весит четырнадцать килограммов и умеет убивать.

Пистолет. Проверил кобуру на правом бедре, ту самую, с трофейным стволом, который я снял с мёртвого Мурзика целую вечность назад, на свалке, в первый день. Пистолет на месте, магазин полный, предохранитель включён. Норма.

Подсумки. Провёл ладонью по разгрузке, проверяя содержимое на ощупь, как проверяют подсумки перед каждым выходом, пальцами, а не глазами, потому что в темноте глаза не работают, а пальцы работают всегда. Левый нагрудный. Правый нагрудный: аптечка полевая, стандартная, два инъектора с обезболивающим, жгут, перевязочный пакет. Поясные: запасные магазины к ШАКу, три штуки. Бедренный правый: чёрная коробочка. Бедренный левый: мультитул, моток проволоки, зажигалка, набор для импровизации.

Интерфейс. На периферии зрения мигнул запрос, и я мысленно подтвердил активацию боевого профиля. Перки загорелись зелёным один за другим.

[ДЕФЕКТОСКОПИЯ – АКТИВЕН]

[СЕЙСМИЧЕСКАЯ ПОСТУПЬ – АКТИВЕН]

[ЖИВОЙ ДОМКРАТ – РЕЗЕРВ]

[АВТОМАТИЧЕСКАЯ СВАРКА – РЕЗЕРВ]

Мир изменился. Тонкие цветные линии проступили на стенах казармы, обрисовывая арматуру, трещины, точки напряжения. Пол под ногами ожил вибрационной картой, на которой отображались контуры бойцов, тяжёлые шаги патруля за стеной и ровный гул генератора в подвале. Информация текла на периферию зрения негромким потоком, не мешая, не отвлекая, просто расширяя мир на один дополнительный слой.

– Подъём, мелочь, – я легонько толкнул Шнурка носком ботинка. – У нас рейд. Работать пора.

Троодон распахнул глаза, как по щелчку. Секунда, и он был на ногах, встряхнувшись так, что перья на загривке встопорщились веером. Зевнул, щёлкнув зубами, и посмотрел на меня с выражением: «Готов. Куда идём? Там будет еда?»

– Там будет интересно, – ответил я. – Что на Терра-Прайм обычно означает одно и то же.

Мы вышли из казармы. Фид ждал в коридоре, уже в шлеме, и забрало было поднято, открывая нижнюю часть лица с кривой ухмылкой.

– Готов? – спросил он.

– Всегда, – ответил я.

Шнурок засеменил следом, цокая когтями по бетону, и мы пошли к воротам, где ждала машина и рейд, который должен был принести деньги, опыт и ответы.

Или новые вопросы. На Терра-Прайм второе случалось чаще.

Солнце Терра-Прайм било в глаза, как прожектор на допросе.

Яркое, белое, злое, оно висело над базой в бледном небе, прожигая воздух насквозь и превращая бетон внутреннего двора в сковороду, от которой поднималось жирное марево. Кислород, которого здесь было больше, чем на Земле, делал жару гуще, плотнее, и каждый вдох ощущался как глоток горячего бульона. За забором базы стеной стояли джунгли, тёмные, шевелящиеся, полные звуков, которые не прекращались ни на секунду: щебет, стрёкот, треск ломающихся ветвей и далёкий, утробный рёв чего-то крупного, решающего свои крупные вопросы.

У ворот стоял «Мамонт».

Я увидел его и остановился на полшага, потому что некоторые машины заслуживают паузы.

Шестиколёсный бронетранспортёр, построенный для мира, где всё на тридцать процентов больше, включая угрозы. Высокий клиренс, позволявший преодолевать стволы упавших деревьев, не объезжая их. Покатый угловатый корпус, покрытый царапинами и вмятинами так густо, что они складывались в абстрактный узор, летопись столкновений с фауной и флорой, которая не хотела уступать дорогу. На крыше, на поворотной турели, спаренная автопушка, стволы которой торчали вперёд и чуть вверх, как усы насторожившегося жука. Колёса были выше человеческого роста, каждое обуто в грубый протектор с грунтозацепами размером с мою ладонь, и по ободу одного из передних виднелась длинная борозда, оставленная чем-то острым и явно не ножом.