Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Серго дернулся, словно от удара. Киров впился взглядом в лицо Пятакова.

– Повторите!

– Я не летал в Норвегию, – уже тверже произнес подследственный. – И с Троцким там не встречался.

Орджоникидзе поднялся, сделал два шага к окну и остановился перед решеткой.

– Тогда откуда все эти показания про Темпельхоф, полет на самолете до Кьеллера?

– Сначала спрашивали, получал ли я указания от Троцкого. Я отрицал. Потом показали показания Бухарцева и сказали, что полет установлен независимо от меня. Требовалось только уточнить подробности.

– И ты уточнил?

Пятаков осторожно коснулся языком разбитой губы.

– Не сразу.

– Сколько потребовалось?

– Четыре допроса. Может быть, пять. Там… перестаешь считать.

Серго будто окаменел. Я видел только его спину, тяжелые плечи и побелевшие на темном дереве пальцы.

– Кто назвал аэродром? – спросил Киров.

– Следователь. Сказал, что немецкая сторона уже подтвердила Кьеллер.

– А самолет?

– Про двухмоторный я придумал сам. Мне показалось, до Норвегии на одномоторном далеко. Потом это записали как установленный факт.

– Машину от аэродрома тоже придумали?

– Да. Сначала я сказал, что ехали полчаса. Следователь рассердился: по его справке выходило дольше. В следующем протоколе времени поездки уже не было…

Григорий Константинович наконец повернулся, и я увидел, как бледен он был.

– Зачем ты подписал?

– А ты не видишь? Моя жена арестована. Знаешь, что мне обещали?

Жена Пятакова, известная поклонница Троцкого, действительно была арестована еще несколько месяцев назад, кажется даже до моего отъезда в Испанию. Хороший способ надавить на высокопоставленного чиновника…

– Вы хотите сказать, что ни в чем не виноваты? – уточнил Киров.

– Нет.

Затем Пятаков вкратце рассказал, как было дело.

Он поддерживал отношения со старыми троцкистами, скрывал встречи, передавал через знакомых свои соображения за границу. Обсуждал с хозяйственниками, что после ухода Сталина политику придется менять и что готовую группу в верхах надо создать заранее. Не донес на людей, рассуждавших об убийстве – одним их этих людей была его супруга. Сам, по его словам, в покушении участвовать не собирался, но и разговоры эти не пресек.

– Власть менять хотели? – спросил Киров.

– Руководство.

– Законным путем?

Пятаков усмехнулся и поморщился: трещина на губе снова разошлась.

– У нас он остался, законный путь?

– С иностранцами связывались?

– Некоторые связывались. Я знал и молчал.

– А с Троцким?

– Передавал письма через людей. Ответов не получал.

Мы с Кировым многозначительно переглянулись. Перед нами сидел не безвинный хозяйственник, попавший под случайный донос. Его настоящих дел хватило бы для срока и без путешествия к Троцкому. Однако по-настоящему доказать вину оказалось для следствия слишком трудно. Вот и появился этот немецкий самолет.

В дверь постучали. Пожилой врач в сером халате, увидев Пятакова, остановился на пороге и крепче сжал ручку потертого саквояжа.

– Осмотреть обвиняемого, – распорядился Киров. – Полностью. Все повреждения описать, указать приблизительную давность. Заключение передадите мне лично.

– Ранее осматривался? – спросил я.

– При поступлении положено.

– Найдете и первое заключение, – добавил Сергей Миронович. – Принесете оба.

Врач коротко кивнул.

Начальника тюрьмы ждать не пришлось: тот стоял в коридоре и, видимо, слушал через дверь.

– ЦК берет дело Пятакова под свой контроль. Все протоколы, черновики и внутренние справки следственной бригады изъять, – велел ему Киров. До отдельного распоряжения прежних следователей к арестованному не допускать.

– Сергей Миронович, такие действия надо согласовать с наркоматом…

– Я согласую.

– А текущие допросы?

– Вы плохо услышали?

Начальник тюрьмы вытянулся и больше вопросов не задавал.

Пришел конвой, отвести подследственного на медосмотр, и обратно в камеру. Пятаков поднялся не сразу. Врач взял его под локоть, конвоир открыл дверь. Уже на пороге арестованный обернулся к Серго, но тот смотрел в пол.

Когда шаги стихли, Орджоникидзе глухо сказал:

– Это под меня копают. Каганович давно хочет мой наркомат. А Агранов выслуживается!

– Честно говоря, Серго, в твоей системе действительно слишком много подозрительных личностей. Сотни бывших царских чиновников, люди из аппаратов белогвардейских правительств, сотрундичавшие с интервентами или работавшие при Троцком в Главконцесскоме. А ты не хочешь их вычистить! – укоризненно произнес Киров. – Сам же знаешь, поганая овца все стадо портит.

– Так зато это специалисты! – взвился Орджоникидзе. – Они дело знают! Кого мне пришлют вместо них? Мальчишек после фабзавуча?

– Незаменимых – нет! – жестко напомнил Сергей Миронович. – Если у тебя в системе не так – значит, она неправильно построена.

Мне надоело слушать эти пререкания.

– Ладно, давайте оставим этот спор. Что с Пятаковым делать будем? – перебил я высоких начальников.

– Разобраться надо. Пятаков – не враг! – угрюмо заявил нарком.

Киров достал портсигар, задумчиво размял картонный мунштук «Казбека».

– Агранов будет защищать своих. Побои объяснит нарушением двух ретивых сотрудников, а про остальные несоответствия доложит, что обвиняемый запутался в мелочах. Нам нужны доказательства, которые не зависят ни от одной его новой фразы. – произнес он.

Пока он говорил, я лихорадочно размышлял. Нужны люди, знающие систему НКВД изнутри и способные вскрыть липачество следователей. Но я таковых почти не знал. Берзин далеко, в Испании. Судоплатов – молодец, но он молодец не из этой системы и не по этим делам.

– Давайте создадим группу, поручим ее возглавить Евдокимову, – наконец, предложил я. – Он знает, где в таких делах прячут концы. Мои люди из Спецотдела Коминтерн (я имел в виду прежде всего Судоплатова) проверят Берлин, этого Бухарцева и Штирнера. А Норвегия… По Норвегии нужен человек с иностранными связями, но не из НКВД.

– В Наркоминдел пойдешь? – спросил Серго.

– Запрос сразу вернется к Агранову. Причем раньше, чем дойдет до Осло.

Киров убрал папку под мышку.

– Утром продолжится пленум. Поспрашивай там, у того же Евдокимова. За годы революции мы столько разведотделов создавали и закрывали, что кто-нибудь из стариков наверняка уцелел вне наркомата.

Прозвучало не слишком обнадеживающе. В Москве тридцать седьмого года «уцелел» все чаще становилось исчерпывающей служебной характеристикой.

* * *

Когда на следующий день я появился в Свердловском зале, в кулуарах обсуждали смерть Троцкого.

Новость успела остыть, зато последствия только начинали вылезать наружу. В зале жарко обсуждали, не попытаются ли оставшиеся в живых сторонники отомстить. Один секретарь предлагал объявить политическую амнистию тем, кто добровольно выдаст контакты, другой, напротив, требовал немедленно пересмотреть дела всех исключенных троцкистов: смерть вождя, по его мнению, могла послужить поводом для открытого выступления.

– Мертвый не кусается, – скептически заметил Микоян со своего места в президиуме. По залу прошел смешок, быстро затихший под взглядом Сталина.

На трибуну снова вышел нарком внутренних дел. Агранов доложил, что часть зарубежной сети деморализована, однако отдельные группы могли перейти на связь через социалистические партии, профсоюзы и международные организации. Фамилий он назвал много. Проверяемых сведений – заметно меньше.

Он говорил, а я мысленно прикидывал, как мне найти решение проблемы НКВД. Выход один – найти в этой структуре тех, кто не побоится выступить против Агранова. Или все-таки поискать в другой стороне? Вот, скажем, Коминтерн – это люди, годами державшие связь с подпольем в десятках стран. Аппарат Коминтерна был гораздо старше меня и помнил времена, когда внешняя разведка еще не превратилась в вотчину нынешнего НКВД.

И если мне надо выяснить все про таинственный самолет в Норвегию, эти люди могут помочь.

Конечно, у меня в рамках Коминтерна есть свой Спецотдел, но он заточен на экономическую, даже, можно сказать, техническую разведку. А тут надо другое.

В перерыве я перехватил Микояна возле чайного стола. Анастас Иванович выбирал между двумя бутербродами, придирчиво разглядывая колбасу, будто от нее зависел очередной внешнеторговый успех Страны Советов.

– Кто до Артузова руководил нашей разведкой? – спросил я.

Микоян отложил бутерброд.

– Зачем тебе?

– Нужен старый разведчик вне НКВД. С людьми в Скандинавии и правом задавать вопросы по линии Коминтерна.

– Правом или возможностью?

– Возможностью. Право я добуду у Кирова.

Он вытер пальцы салфеткой и, взяв стакан чая, отошел к окну. Только там ответил:

– Трилиссер. Меер Абрамович. Создавал иностранный отдел ОГПУ, пока Ягода не выжил его из органов. Теперь в Исполкоме Коминтерна работает под фамилией Москвин. Михаил Александрович Москвин.

– Почему под другой фамилией?

– В его ремесле привычка. Да и некоторым товарищам спокойнее считать, что Трилиссера больше нет.

– А что они не поделили тогда с Ягодой?

Микоян сразу стал серьезен.

– Меер Абрамович был против липачества и замалчивания промахов чекистов. Тогда его не поддержали в ЦК и он вынужден был перейти в другое ведомство.

Гм. Вот и вся конспирация. Иногда, чтобы найти старого разведчика, достаточно спросить у Микояна и позвонить в отдел кадров.

Поняв, кто мне нужен, я тут же позвонил в секретариат спецотдела. Москвина мне нашли за полчаса. Он находился не за границей и не в подпольной радиоточке, а в соседнем здании ИККИ, на заседании какой-то кадровой комиссии.

Я тут же подошел в президиум к Кирову.Он подписал короткое поручение комиссии: проверить зарубежные обстоятельства, вошедшие в дело Пятакова. Без фамилии обвиняемого и без указания желательного результата.

Москвин пришел ко мне после обеда. Невысокий, сухощавый, в аккуратно застегнутом темном пиджаке и цепкими глазами за стеклами очков. Сперва он прочитал поручение Кирова, лишь потом сел.

– Что требуется установить? – спросил он. – Мог ли Пятаков летать или летал ли он?

– Второе.

– А если ответ окажется неудобным?

– Давайте без этого. Мне надо знать, как все было на самом деле.

Я передал ему выписку из признания, не отдавая подлинник. Москвин прочел две страницы, вернулся к первой поднял на меня глаза.

– Надо узнать, правда ли из Берлина в Осло летал самолет с Пятаковым, – пояснил я. Найти Штирмера, или как его там, узнать кто он и с кем связан. Пятаков нам признался что не летал в Осло. Вот тут и надо покопать!

Трилиссер-Москвин задумчиво снял очки, протер глаза.

– Тогда одного журнала посадок мало. Самолет должен вылететь, пройти границу, сесть, получить горючее, дождаться пассажира и подняться снова. Потребуются пилот, механик, охрана, автомобиль. Даже тайная операция оставляет работу людям.

– Куда должен был ехать Пятаков?

– В Вексал, к Троцкому.

– Проверим и дорогу. Сколько времени заняла, что мог увидеть пассажир, где пришлось останавливаться. Ложный рассказ обычно знает названия, но плохо помнит расстояния.

– Сколько понадобится?

– Если обращаться официально – недели. Неофициально, через норвежских социалистов и старые связные пункты, – дня три. Возможно, четыре.

– У меня нет четырех.

– Значит, уложимся в три. Но быстрее достоверность не ходит, товарищ Брежнев.

Когда он убрал выписки в портфель, я задержал его.

– Есть еще одна линия. Лондон – Прага.

– Та самая британская переписка, которую ваш отдел отдал в ЦИАМ?

Вопрос прозвучал буднично. Я невольно помедлил.

– Откуда знаете?

– Начальник радиослужбы отвечает передо мной за сохранность архива. Он не сообщил, что именно вы ищете, только сказал, что архив уехал.

– И что вы об этом думаете?

– Что вы правильно свели вместе людей, которые обычно работают порознь. Если эти Векслер и Ланге с помощью вашей машины сумеют расшифровать коды – это будет невероятный успех!

– Хорошо. Так вы возьметесь за поручение Сергея Мироновича? Если все получится, ЦК партии вас не забудет!

Собеседник многозначительно посмотрел на меня.

– Возьмусь. Но теперь мне понадобится круглосуточная охрана. И вам, кстати, тоже.

* * *

Два следующих дня я жил между Свердловским залом, кабинетом Кирова и комнатой Спецотдела. Сталин продолжал пленум так, словно ничего не случилось. Обсуждались Бухарин, Рыков, германские шпионы в промышленности и слабость партийных организаций. Областные секретари уже перестали спрашивать, будут ли новые аресты. Теперь спорили, кого брать первым.

В перерывах подходил Евдокимов. Он получил от Кирова доступ к опечатанным бумагам Пятакова и разбирал их так, как может только бывший чекист.

– Вот первый допрос, – сообщил он вечером двадцать четвертого. – Пятаков говорит о безымянном аэродроме возле Осло. Вот второй: появляется аэродром «Кьеллер.» А вот оперативная записка, составленная за двое суток до второго допроса…

Он протянул мне бумагу. На полях синим карандашом стояло: «Разработать на допросе». Подпись Агранова была размашистой и совершенно разборчивой.

– Здесь не написано «бить», – заметил Евдокимов. – И название он сам, возможно, не придумывал. Но направление дал. Начальник бригады понял, что версия одобрена, следователь обеспечил результат.

В медицинской стопке лежали два заключения. При поступлении Пятаков был признан практически здоровым: старый шрам, близорукость, ничего больше. Теперь врач описывал кровоподтеки на спине и бедрах, ушиб кисти, гематомы. Давность совпадала с днями, когда в показаниях появилась эта странная поездка к Троцкому.

Вскоре пришли данные от Судоплатова. Берлинская командировка Пятакова подтверждалась до мелочей: счета гостиницы, встречи в торгпредстве, переговоры с германскими промышленниками – все имело дату и подпись. Только таинственный Штирнер не оставил ничего.

– Работники представительства такой фамилии не знают, – доложил Павел. – В документах до ареста Бухарцева она не встречается.

– А что-то известно про перелеты из Берлина в Норвегию в этот период?

– Таких данных нет. Но есть другая неприятность.

Он подвинул донесение своего берлинского источника.

Я быстро пробежал бумагу глазами. Как сообщали оперативные источники из Евромы, сбор материалов о наших военных продолжался. Кто-то упорно разыскивал письма, служебные характеристики, протоколы встреч времен сотрудничества рейхсвера с РККА. Особенно много копали вокруг Тухачевского, Уборевича, Якира и Путны.

– Кто это? Немцы?

– Нет, Леонид Ильич. Британцы. И еще кое-что: есть сведения, что какой-то представитель НКВД ездил в Прагу, – добавил Судоплатов. – В этот раз встретился там с сотрудником немецкой военной разведки. Имя пока устанавливаем.

– Хорошо. Ступайте. Продолжайте поиски – напутствовал его я.

Судоплатов ушел, а я остался, размышляя о том, как же нужны сейчас данные секретной дипломатической переписки. Когда же в ЦИАМ получат хоть какой-то результат?

* * *

В ЦИАМ меня вызвали вечером 1-го марта, когда в Свердловском зале ещё продолжалось заседание. Записку принёс сотрудник спецотдела и передал прямо в руки: «Получена новая партия. Начальник радиослужбы просит вашего присутствия».

Отпросившись у Кирова, я добрался до лаборатории около одиннадцати. У дверей стояли двое бойцов, в коридоре на скамье теснились три опечатанных ящика. Рядом, положив на колени регистрационный журнал, сидел тот самый сухой седой начальник радиослужбы, с которым я разговаривал перед пленумом.

– Почему здесь? – спросил я. – Могли передать утром.

– Утром будет поздно.

Он раскрыл журнал на заложенной странице. За последние сутки британская станция в Лондоне шесть раз выходила на Прагу, причём два сеанса состоялись вне расписания. Ответы пражского передатчика шли короткими сериями – подтверждал приём и почти сразу запрашивал продолжение.

– Раньше такое бывало?

– Бывали всплески. Но посмотрите сюда.

В графе служебных признаков дважды повторялась одна и та же комбинация.

– Наш оператор сперва решил, что ошибся при записи. Сверили контрольную ленту второго поста – там то же самое. Лондон передал две длинные шифровки с одинаковым индикатором ключа. Одну вчера, вторую сегодня.

– Это важно?

– Не мне решать. Поэтому и привёз.

Рассматривая документы, я невольно усмехнулся. Вот она, работа разведки! Не человек в смокинге, который крадёт папку из посольского сейфа, а двое радистов, сутками слушающие треск эфира и записывающие группы, смысла которых не понимают. Пропусти один сеанс, неверно поставь цифру – и никакая самая умная машина потом не поможет.

В лаборатории уже шла работа: гудели лампы, щёлкали реле, вращались бобины шоринофона, применявшиеся как долговременная память. Векслер сидел перед коммутационной доской, Ланге просматривал принесённые бланки, а Гаврилов спорил со Стечкиным из-за очереди заданий. Мотористы требовали вернуть установку к расчётам Климова в шесть утра. Криптографы просили хотя бы до восьми.

– До шести, – решил я. – Дневную работу не срывать.

– За семь часов мы весь массив не прогоним, – возразил Векслер.

Начальник радиослужбы молча подал ему журнал.

Ланге прочёл отметки, быстро просмотрел обе шифровки и вернулся к служебным группам.

– Весь массив не нужен. Эти две – в первую очередь.

– Почему?

– Один индикатор. Возможно, использовали одну страницу шифровальной таблицы.

– Повторили гамму? – уточнил Векслер.

– Возможно. Сначала посчитаем, потом будем радоваться.

Они заговорили на своём языке. Британцы сначала заменяли слова и части слов кодовыми числами, а поверх накладывали новые цифровые ряды. Если два разных текста зашифровать одной и той же гаммой, сами сообщения прочесть всё ещё нельзя, зато при их сопоставлении секретный ряд взаимно уничтожался. Оставалось две неизвестные фразы, связанные между собой. Немного – но уже не бесконечность.

Ланге разметил на полях участки для сравнения. Векслер вместе с Гавриловым переставил перемычки на коммутационной доске, приказав реле не искать буквальных совпадений, а вычитать одну последовательность из другой по модулю десяти. ЭВМ не знала ни английского языка, ни дипломатии, ни даже того, что перед ней шифр. Она честно выполняла заданную людьми арифметику и печатала на ленте столбцы разностей.

К часу ночи первая лента легла на стол. Ланге провёл по ней линейкой, отметил несколько мест и попросил повторить расчёт. Второй прогон дал то же самое.

– Ошибки ввода нет, – сообщил Векслер.

– Теперь можно начинать, – ответил криптограф.

Я, уже клевавший носом, тут же проснулся. Начинать после двух часов работы – занятие, особенно любимое наукой и разведкой.

Ланге выписал на доске вероятные служебные обороты британского Форин офиса. Дата, обращение к посланнику, ссылка на предыдущую телеграмму, требование подтвердить получение. Подставляя одну предполагаемую кодовую группу, он тут же получал соответствующий участок второго текста. Если там выходила бессмыслица, вариант перечёркивали. Векслер считал следующие комбинации, отдавал их машине, Гаврилов запускал короткий прогон.

Около трёх часов появился первый английский предлог. Потом – слово, похожее на «президент». Ещё через сорок минут Ланге молча написал рядом фамилию: «Бенеш».

– Уверены? – спросил я.

– Пока на семь групп из девяти. Нужна соседняя фраза.

В соседней фразе не хватало половины кодовых значений. Пришлось поднять старые британские сообщения, уже читанные другими службами, и искать устойчивые формулы.

К половине пятого на доске стояли три коротких отрывка с провалами вместо нераскрытых групп:

«…сведения, полученные из германских военных кругов…»

«…президент Бенеш сочтёт необходимым предупредить восточного союзника…»

«…пражское правительство должно самостоятельно определить форму передачи…»

– Это точный текст? – спросил я.

– Первый фрагмент – почти наверняка. Во втором фамилия и слово «союзник» надёжны, направление мы восстановили по контексту. В третьем может быть не «самостоятельно», а «по собственному усмотрению». Смысл одинаковый, текст пока нет.

– А остальное?

– Не успели. Но зато теперь у нас есть несколько кодовых групп и часть гаммы. Можно расширять участки в обе стороны. Можно надеяться, что остальной код мы тоже разберем. Но, товарищ Брежнев, не за полтора часа.

– Сделайте дословную запись того, в чём уверены, – распорядился я. – Все предположения отдельно. Никаких выводов о смысле переписки.

Ланге взглянул на доску.

– Выводов пока и нет.

Он был прав. Все, что можно было понять – у англичан какие-то дела с Бенешем. Лондон мог помогать чехословакам, предостерегать их, пересказывать слухи или отговаривать от вмешательства. Даже «германские военные круги» могли означать что угодно – от Абвера до старого генерала, обиженного на Гитлера. Надо было копать дальше, но без пяти шесть Стечкин остановил прогон. Инженеры вернули коммутацию к моторной задаче, Векслер собрал листы в опечатанный пакет, а начальник радиослужбы унёс журналы.

Днём его посты продолжат слушать эфир. Ночью машина снова возьмётся за цифры. Ланге обещал закончить расшифровку к концу недели.

Только до конца недели было далеко. Через сутки решалась судьба проекта Агранова.

* * *

Норвежский ответ пришёл двадцать седьмого февраля после обеда.

Москвин появился в кабинете Кирова вместе с переводчицей Коминтерна и положил на стол четыре разных листа. Один был копией записи из ежедневного журнала Кьеллера, второй – справкой об отпуске горючего, третий содержал сведения норвежской таможни. Последним шло сообщение человека, поговорившего с бывшим дежурным по аэродрому.

– Разными путями? – уточнил Киров.

– Через людей, которые не знают друг о друге, – подтвердил Москвин. – Совпадают в главном. В нужные дни иностранный или частный самолёт в норвежском аэропорту не регистрировался. В Норвегии шли сильные снегопады, аэропорт был закрыт. Соответственно, горючее посторонней машине не выдавали, таможенного оформления не было.

– Может быть, тайная посадка? – предположил Киров.

– Военный аэродром можно заставить молчать. Но самолёту всё равно нужны посадочные огни, охрана, механик и бензин. Мы искали следы работы, а не торжественную запись «прилетал Пятаков». Следов нет.

Итак, тайный самолет из Берлина оказался слишком уж тайным.

Евдокимов добавил к норвежским бумагам ранний протокол и записку с резолюцией Агранова. Плюс – врачебные заключения о состоянии Пятакова.

– В общем, к Троцкому он не летал. А по остальным обвинениям? – спросил Серго.

– Тут пока непонятно, – ответил Киров. – Разговоры о «смене руководства» будут расследоваться заново.

Он протянул Орджоникидзе

Решением Кирова, как Секретаря ЦК по надзору за органами внутренних дел, дело возвращалось на дополнительное следствие. Норвежский эпизод из обвинения исключался как не подтверждённый и содержащий признаки фальсификации. Прежнюю бригаду отстраняли, все новые допросы предписывалось проводить с регистрацией первого протокола и обязательным врачебным осмотром. Сам Пятаков оставался под стражей.

Орджоникидзе прочёл лист дважды.

– Я подпишу.

– Ты не член комиссии, – заметил Киров.

– Тогда подпишу как нарком, у которого этот человек работал заместителем. Чтобы потом никто не рассказывал, будто мы его выгораживали.

Мы договорились встретиться перед началом заседания двадцать восьмого. Москвин забрал копии зарубежных ответов, оставив подлинники Кирову.

У двери он задержался.

– Радиослужба получила ещё два пражских сеанса.

– Передали в ЦИАМ?

– Уже везут.

Значит, цепочка продолжала работать. Анализировать добытое будем потом – если после пленума нам оставят такую возможность.

* * *

Утром двадцать восьмого проект Агранова снова лежал перед каждым членом ЦК. Раздел с примерными показателями сохранился, только теперь над цифрами появилось слово «ориентировочно», а «чистку» в нескольких местах заменили «оперативной разработкой». Агранов коротко выступил, сообщив Пленуму, что замечания учтены, обязательных требований по арестам проект не содержит, а без предварительного учёта Центр не сможет оценивать работу областных управлений.

– Товарищ Брэжнев просил время для проверки своих опасений, – напомнил Сталин. – Время он получил. Что-нибудь нашли?

Поднявшись, я вышел к столу президиума с папкой Кирова.

– Вы просили один законченный пример подгонки следствия под заранее выбранную версию. Такой пример есть.

В зале зашевелились. Агранов бросил обеспокоенный взгляд на Кирова, но Сергей Миронович смотрел перед собой.

Напомнив признания Пятакова с полётом из Берлина в Норвегию, посадку в Кьеллере и поездку к Троцкому, я перешел к сути нашего дознания:

– При рассмотрении версии следствия выяснилось, что ни самолёт, ни пилот не установлен, документы на чужую фамилию не найдены. Но название «Кьеллер» в протоколе имеется, и обвиняемый подписал каждую страницу.

– Тогда в чём подгонка? – спросил Эйхе.

– Аэродром был закрыт в связи со снегопадами. Там никто не приземлялся. Журнал аэродрома не подтверждал иностранной посадки. Ведомость горючего не знала постороннего самолёта. Таможня не оформляла ни машину, ни пассажиров. Рассказ о дороге расходился с картой и временем.

– Германская разведка могла использовать другой аэродром, – возразил Агранов.

– Могла. Тогда ваше следствие заставило Пятакова признаться в полёте через место, где он не был.

– Он сам назвал Кьеллер.

Киров подвинул к Сталину первый протокол.

– Не называл, – произнёс он. – Сначала говорил о неизвестном аэродроме возле Осло. Название появилось после записки бригады.

Сталин прочёл страницу, перевернул, посмотрел оборот. В зале молчали. Даже кашлять стали тише.

Вторым документом стало врачебное заключение. Я назвал повреждения и их давность, после чего положил рядом первое освидетельствование – до допросов.

– Нарушение допустили конкретные сотрудники, – жёстко сказал Агранов. – Если оно доказано, виновные будут наказаны. Но отсюда не следует, что полёт выдуман.

Просмотрев все, Сталин нахмурился.

– Пятаков тэперь отказывается от признания? – спросил он.

– От норвежского эпизода. Говорит, ему угрожали судьбой жены, арестованной ранее.

– А остальное?

– Признаёт скрытые связи с троцкистами, передачу сведений через посредников и участие в группе, обсуждавшей смену руководства. Знал о разговорах насчёт убийства и не сообщил. Его вина должна расследоваться. Но в Кьеллер он не летал.

Сталин вскинул глаза на меня.

– Значит, невиновного не нашли.

– Вы просили не невиновного. Вы просили проверяемый пример. Вот вам случай, когда следствие… перестаралось.

Кто-то в дальнем ряду шумно втянул воздух. Я не обернулся.

Агранов сменил тактику.

– Товарищи, перед нами серьёзный, но единичный случай. Следственная бригада увлеклась одной версией, отдельные работники применили недопустимые методы. Делать из этого вывод о всей системе – значит помогать врагам уходить от ответственности из-за любой неточности!

– Системы ещё нет, – ответил я. – Вы только предлагаете её создать. Сколько таких неточностей возникнет при валовых арестах? Страшно представить!

Он нахмурился.

– Проект касается учёта.

– Проект объяснит каждому начальнику управления, сколько врагов от него ждут. Вы называете цифру ориентировочной, но спрашивать-то будете за результат!

– Это ваше предположение. Не надо шельмовать сотрудников НКВД!

– Ну вот вам живой пример с Пятаковым. Следственной группе дали желательную версию, и она произвела самолёт, паспорт, аэродром и дорогу. Что будет, когда желательных результатов станет тысяча?

Зал загудел. Несколько секретарей заговорили одновременно. Одни требовали не связывать руки НКВД, другие предлагали сохранить показатели только для пограничных областей, третьи советовали оставить цифры секретными и не доводить до районов. Будто тайный план переставал быть планом, если жертва его не видела.

Евдокимов поднялся, не дожидаясь, пока шум окончательно стихнет.

– Я много лет работал в органах, товарищи. Могу объяснить, как это исполнят. Дадут управлению тысячу человек – оно даст тысячу дел. Велят раскрыть десять организаций – раскроет десять. Иначе начальник распишется в слабости и сам попадёт под подозрение.

– Вы считаете сотрудников НКВД фальсификаторами? – резко спросил Агранов.

– Нет. Я считаю их… дисциплинированными людьми.

После этой реплики зал затих. Возразить было нечем: Евдокимов не обвинял аппарат, а как будто хвалил его.

Сталин придвинул проект и медленно провёл карандашом вдоль абзаца с показателями.

– Прямые цифры очистки убрать.

Агранов приоткрыл рот, но промолчал.

Сергей Миронович сделал короткую запись в блокноте.

– Но, – Сталин поднял голову, – под видом провэрки борьбу с врагами не тормозить. Ни товарищу Кирову, ни товарищу Брэжневу. Понятно?

– Понятно, – ответили мы почти одновременно.

Молотов взял проект и красным карандашом вычеркнул две строки. Постановление приняли поднятием рук.

Я тоже проголосовал.

Итак, планы на аресты отменены. Прямых норм не будет. Зато списки составят, учёт проведут, а областные секретари продолжат сравнивать соседские успехи.

И все же размах репрессий будет меньше, они не примут масштаба истерии.

* * *

После заседания я уже собрался было уходить. Но тут из зала вышел сотрудник сталинского секретариата и быстро направился к нам.

– Товарищ Брежнев, вас просят остаться в Кремле. В девять часов совещание у товарища Сталина.

– По какому вопросу?

– Мне не сообщили. Просили передать, что ваше присутствие обязательно.

В девять вечера в кабинете Сталина собрались Молотов, Ворошилов, Киров, Орджоникидзе, Андреев, Косиор, Шверник, Каганович и Куйбышев. Агранов сидел отдельно, возле небольшого столика с телефоном; перед ним лежала тонкая коричневая папка без привычного тиснения НКВД.

Мне отвели место рядом с Серго. Ворошилов поздоровался кивком и снова принялся тереть виски, словно пытался унять напряжение. Карт и сводок из Испании я не увидел. Значит, вызвали меня не по войне.

Сталин сверился с часами и велел начинать:

– Докладывайте.

Агранов самодовольно улыбнулся и неторопливо раскрыл папку. После утреннего поражения такая уверенность настораживала.

– Сегодня из Праги поступило срочное сообщение. Президент Чехословакии Эдвард Бенеш располагает сведениями о военно-политическом заговоре в Красной армии.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Ворошилов перестал растирать лоб и уставился на Агранова.

– Откуда эта информация? – спросил Молотов.

– По словам Праги, из германских военных кругов. Материал передал чехословацкой разведке источник, которому Бенеш доверяет. Президент считает угрозу серьёзной и намерен предупредить Советский Союз.

Эти формулировки я уже видел на доске в ЦИАМ – разорванные, с пробелами вместо нераскрытых групп: германские военные круги, президент Бенеш, предупредить союзника. Теперь обрывки складывались в одно сообщение.

Пражская записка и перехваченная переписка явно касались одного материала. Однако это само по себе ещё не доказывало правдивости сведений: ложь могла пройти по обоим каналам. Поэтому предстояло выяснить, откуда началась цепочка, кто составил материал и какую роль играл Лондон.