Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Орлов долго сидел передо мной, глядя в одну точку и перекатывая между пальцев незажженную сигарету. Я его не торопил, понимая эмоциональное состояние резидента. Не каждый день получаешь от члена ЦК такое предложение!

Затем, будто решившись, Орлов произнес:

– Допустим. Допустим, вы правы… касательно Троцкого. Этого врага надо обязательно ликвидировать. И правы еще вот в чем: я давно не видел жену и дочь. У дочери серьезное заболевание, ей показан средиземноморский климат. Вы сможете привезти ее сюда?

– Конечно – не моргнув глазом, соврал я. – Только зачем сюда? Может, во Францию? Там поспокойнее.

– Слишком спокойно. И слишком много моих коллег.

– Хорошо. В любую точку мира, хоть на Северный полюс. Считайте вопрос решенным.

– Это первое. Семья не в Союзе, а здесь, при мне. Жена и дочь. У дочери лёгкие, ей нужен климат и врачи, а в Москве нет ни того ни другого. Второе. На жену и на дочь – запасные документы иностранного государства. При провале по советским паспортам их отсюда не вывезти.

Я кивнул. Чужие паспорта – это понятно и предсказуемо.

– Третье. Валютный фонд в европейском банке. Скажем, сто тысяч долларов.

– Хорошо. Давайте теперь обсудим мой вопрос. Как я понимаю, на первом этапе к Троцкому надо внедрить человека, который подскажет, когда и где удобнее будет провести… акцию. Как это сделать?

К Орлову постепенно возвращалось самообладание. Он принял как должное, что в Москву ему уже не вернуться, и быстро привыкал к новому раскладу.

Завидные нервы. Пару минут назад я выложил, что он под прицелом собственной конторы, а он уже спокоен!

Перейдя на деловой тон, Орлов начал планировать задачу.

– Ближний круг у него сложился в двадцатые годы. Секретарь, архивист, машинистка, охрана – все эти люди с ним уже пятнадцать лет. Подойти к ним нельзя. Их можно только обойти.

– А «дальний круг»?

– Дальний, конечно, меняется. Там текучка. Но и туда просто так тоже не берут: всякого нового человека проверяют полгода.

– А если им срочно понадобятся люди?

Орлов задумался.

– Ну, в критической ситуации они могут сделать исключение. Но сейчас вроде бы этого нет?

Тут я ощутил, как волнение поднимается из глубины души и охватывает меня целиком. Хотя я никогда не интересовался подробностями жизни Троцкого за границей и его убийства Меркадером, но сейчас даже моих слабых знаний о будущем хватало для выводов, для местных казавшихся почти предсказанием.

– Вы, кажется, говорили, что Троцкий ведет переговоры о выезде в Мексику. Так?

– Да, и судя по всему, именно туда он и поедет.

– Вот. Плюс резко обострившиеся испанские дела. Уверен, ему сейчас остро не хватает переводчиков с испанского. В этом наш шанс! У вас есть человек, кого бы можно было внедрить по этой линии?

Помолчав, Орлов веско произнес.

– Есть. Агент «Мария». Двадцать семь лет, испанка, партийная работа с юности, стальной характер. И главное, кроме родного, знает два языка.

– Настоящее имя?

– Африка де лас Эрас. Она идеально подходит для этого дела. Только вот по какому поводу ее будем внедрять?

Ответ на этот вопрос я уже знал.

– Александр Михайлович. Помните тот список из девятнадцати человек, аресты по которому я просил отложить?

– Конечно. У нас все готово. Два-три дня – и их возьмут.

– Кто-то из этих девятнадцати должен уйти.

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Уйти?

– Именно. Двое, может, трое. Эта самая Африка должна предупредить их за сутки, они должны успеть сбежать, и они должны твёрдо знать, кто именно их предупредил. Дальше разыгрываем так: ваш агент «Мария» сообщает спасенным, что сама в опасности, и просит ее вывезти из Испании. Ее вывозят по их каналам и их людьми. Наверняка она будет представлена самому Троцкому. Объяснит, что всегда сочувствовала его идеям, разочаровалась в сталинском СССР, возмущена советским проникновением и репрессиями в Испании. И ее, с такими данными, с высокой вероятностью пристроят в троцкисткую структуру.

Орлов молчал минуты полторы.

– Что же… Если она придёт с испанскими троцкистами, которых вытащила из-под ареста, – ее возьмут без вопросов. У них сейчас беда с людьми: ведут переписку на трёх языках, а печатать некому. Им нужен переводчик и машинистка. Она и то и другое.

– Сроки?

– Из Испании её вывезут они сами, недели за две. Дальше Париж, проверка, работа на подхвате. К секретариату допустят примерно через месяц, если только все не сорвётся.

– Хорошо, – кивнул я. – Где и как мы проведем акцию?

Орлов ужде совершенно успокоился и закурил. Я тоже чиркнул спичкой.

– Сейчас он пока в Норвегии. Норвегия не годится, и я объясню почему. Он там под надзором правительства, живёт фактически под домашним арестом, к нему не пускают, переписку смотрят. Посёлок, где он живет, маленький, приезжего там запоминают в лицо за два дня. Грубая акция даст мировой скандал через сутки, и советский след будет в первом же газетном заголовке.

– А «тонкая» акция?

– Тонкая невозможна, потому что вокруг него сейчас пять человек, и все пять – те самые, охрана с двадцатых годов.

– И какие у нас варианты?

– А дальше начинается самое интересное. Норвежцы от него устали. Он им портит отношения с Берлином и с Москвой одновременно, а страна маленькая. И если он действительно поедет в Мексику, у нас появляется шанс. Если мы будем точно знать, когда он появится на причале.

– Ликвидировать во время переезда…

– Именно, – согласился Орлов.

– Меня устраивает. Готовьте два варианта. Первый – короткий, на случай, если он поедет и на переезде откроется окно. Второй запасной. Ваша Мария должна будет довести дело до конца, если мой человек промахнется.

Орлов курил и молчал, и я видел, что он подходит к тому, ради чего сел за этот стол.

Наконец он решился.

– Согласен.

Я записал это отдельной строкой, ниже сметы, и подчеркнул. Формально – чтобы не забыть, кого уведомлять. Всякую вещь полезно заносить на бумагу так, чтобы потом можно было доказать, что она существовала. Кому доказывать, я тогда не думал.

Мы просидели ещё час, разбирая, что он подготовит: досье на окружение, схему охраны, маршруты, варианты переезда, план вывода «Марии» и её легенду, смету, связь, отход исполнителей и отдельным перечнем – то, чего нельзя делать без нового сигнала.

Уходя, он остановился у двери.

– А если следующим сигналом будет мой вызов в Москву?

– Тогда я сообщу, что вы крайне заняты ликвидацией испанского заговора. Затянем, выясним, кто и зачем вас вызывает… А потом это уже будет неважно.

Он ушёл. Я слышал, как он спускается – не торопясь, ровно, на четвёртом этаже даже не сбившись с шага.

* * *

Аресты пошли в начале декабря.

Взяли шестнадцать из девятнадцати. Троих не нашли: двое ушли в ночь накануне, третий не ночевал дома уже неделю и, судя по всему, ушёл сам по себе, без всякой нашей помощи, – но записали его туда же, в общую заслугу.

В Барселоне это произвело именно то впечатление, на которое рассчитывали. Когда за одну ночь выдёргивают шестнадцать человек, ищут предателя, – того, кто успел предупредить. И его нашли: молодая женщина из мадридского комитета, которая двое суток подряд бегала по адресам и успела к двоим.

Через два дня она сама попросила помощи у ПОУМовцев. За ней пришли – по её словам, приходили дважды, второй раз с обыском. Это была чистая правда: приходили наши, по моему распоряжению, и обыск делали всерьёз, потому что соседи по лестнице должны были всё видеть и всё запомнить.

Ещё через неделю её вывезли во Францию. Не мы: их люди, по их линии, через Порт-Боу, с чужими бумагами, сработавшими безупречно.

Дальше начался процесс внедрения.

И вскоре от Африки Де лас Эрас, «агента Марии», пришло первое донесение.

* * *

Шел ноябрь. Противник успешно наступал. Вскоре марокканцы прошли по Толедскому шоссе и вышли к Карабанчелю, и республиканцы вместе со всем южным предместьем Мадрида потеряли аэродром Хетафе. Аэродром достался врагу совершенно целым: полоса, ангары, мастерские, бетонная площадка под заправку. Через неделю там уже стояли итальянцы.

Пост «Толедская дорога» – тот самый, вильяверденский, с церковной колокольни, где сторож за две недели вперёд оплаченного жалованья считал самолёты, – оказался сначала на передовой, а потом и вовсе у противника. Соседние посты отодвинули.

Осенью мы гордились одиннадцатью минутами реакции на налет врага. За одиннадцать минут производился подъём дежурного звена, набор трёх тысяч и встреча над городом сверху, а не снизу. Теперь все развалилось. От Хетафе до окраины Мадрида по прямой тринадцать километров, истребителю это три минуты лёта. Пока телефонистка втыкала фишку в карту под стеклом, «фиаты» уже висели над Карабанчелем.

Смушкевич сказал об этом коротко и жестко:

– Посты работают. Они честно докладывают. Только докладывать про то, что уже над тобой, смысла нет.

Вот такая штука война. Всю осень мы собирали линию по колокольням и фабричным трубам, а противник просто придвинул аэродром вплотную – и все!

Оставалось бить по аэродрому.

Бить было нечем.

Конечно, у нас появился целый полк скоростных бомбардировщиков. Но СБ ходит высоко, на высокой скорости – иначе его собьют. С трёх тысяч по рассредоточенным машинам на стоянке точность бомбометания оказалась просто никакой Спуститься ниже – значит идти под зенитки и под истребителей, которым до своей полосы полминуты хода. Прикрытие над чужим аэродромом само становится целью.

Я мучил эту задачу дня три и не придумал ничего, кроме одного: если по стоянкам нельзя ударить сверху, надо ударить сбоку.

Воронова я вызвал в тот же вечер.

Николай Николаевич пришёл с папкой, из которой за весь разговор так ничего и не достал.

– Что именно вам нужно, товарищ армейский комиссар? Поддержать наступление или разбить аэродром? Это две разные задачи.

– Разбить аэродром. Хетафе. Что у вас достаёт на тринадцать километров?

– Испанские полевые – не достают. Наши, что пришли морем, тоже. Достают французские, сто пятьдесят пять миллиметров, длинноствольные Шнейдеры. Во всей Испании их четыре штуки. Пришли по железной дороге, стоят на платформах. – Он помолчал. – Дальности хватит с запасом. Дальность тут вообще не вопрос.

– А что вопрос?

– Тягачи. Такое орудие надо снять с платформы, довезти и поставить. В Мадриде нет ни одного тягача, который его потянет.

– А зачем снимать?

Воронов посмотрел на меня и ответил не сразу.

– Платформа не станок. Отдача пойдёт в раму и в рессоры. Куда после этого встанет орудие, я вам сейчас не скажу.

– Так посчитайте.

– Посчитаю.

Считал он два дня и вернулся с тем, что стрелять с платформы можно. А дальше начались споры, и уже не с ним.

Спорили третий день, и всё об одном: снимать пушки с платформ или не снимать.

Испанцы хотели снимать. Артиллерия должна стоять на грунте, орудие должно иметь свой окоп, это правильно, этому учат везде. Но другого варианта просто не придумали.

– Пусть остаются, где стоят, – сказал я. – Позиция уже есть. Она с колёсами и с паровозом.

Воронов на это не сказал ни да, ни нет. Он смотрел на брусья, которые с утра подгоняли под станины, и трогал носком сапога металлический упор, приваренный к раме.

Несколько дней с платформами возились всерьёз. Раму крепили брусьями и упорами, пробовали, выдержит ли отдача, обшивали борта под места расчётов, подвозили снаряды по ночам малыми партиями.

Задачу я определил следующим образом:

– Надо провести результативный артналет. Бить по Хетафе утром, когда на стоянках больше всего машин. Не ночью, не в обед, когда половина в воздухе, – а именно утром!

Испанский майор, тот самый, что три дня требовал ставить пушки на грунт, стоял в углу и молчал. Молодой, лет двадцати пяти, с забинтованной правой кистью, он и сам всё понял: тягачей нет, значит, разговор окончен.

* * *

За день до удара аэродром Хетафе фотографировали.

СБ сходил утром, спокойно, на большой высоте, и к вечеру мокрые ещё отпечатки лежали у Воронова на столе под лампой. Я в них никаких откровений не искал и никакой подготовки массового вылета там не вычитывал: снимок был нужен, чтобы выбрать площадные цели и посадить их на карту. Две группы самолётов – севернее и южнее поля. Заправочная площадка с машинами. Ангары и мастерские, штабеля ящиков у стены, несколько разобранных машин на растяжках, подъездные дороги.

Воронов резал аэродром карандашом на четыре участка и каждый называл вслух: северная стоянка, южная стоянка, заправочная, мастерские с ангарами. К вечеру по каждому были рассчитаны установки.

– Утром наблюдателю останется уточнить первые разрывы, – сказал он. – Дальше стреляем по расчёту. Даже если самолёт уйдёт, батарея не слепнет, а работает по таблице.

Вылет корректировщика согласовали с авиаторами заранее: время подъёма, курс, высота, полоса, вдоль которой ему ходить.

Тут и вылезла беда – бортовая станция СБ с батарейной сетью не работала. Разные волны, разное хозяйство, лётчики говорят со своими, артиллеристы со своими, и между ними – непроходимая стена.

Связисты пробовали до темноты. Потом Воронов оборвал:

– Не выйдет. Строим узел!

Узел получился такой: авиационная станция стоит и принимает донесения с СБ, при ней сидит артиллерийский офицер, слушает, переводит на язык поправок и передаёт мне… то есть Воронову – по телефону, полевой линией. Воронов командует расчётам. Четыре головы и два провода вместо одной рации.

Ночью это гоняли на людях. Говорить длинно запретили.

– Короче, – требовал Воронов, слушая репетицию. – Слово «пожалуйста» из эфира вон. Участок, знак, величина. Всё.

– Перелёт двести, – говорил лётчик-наблюдатель в трубку.

– Перелёт двести. Повторяю: перелёт двести, – отвечал артиллерист.

– Каждое число дважды, – сказал Воронов. – И тому, кто передаёт, и тому, кто принимает. Если число прозвучало один раз, его не было.

Рыбалко всё это записывал в книжку. Чуть позже все это войдет в мой отчет как бесценный боевой опыт.

Ночью состав вывели на выбранную ветку. Чертовски близко до позиций врага, но именно оттуда пушки доставали до Хетафе. Паровоз отцепили и отвели к переезду, но держали под парами: уходить придётся очень быстро.

Расчёты работали в темноте и почти без слов. Платформы заклинили тормозными башмаками, подбили дополнительные упоры, выложили у орудий ограниченный боезапас – только то, что понадобится, остальное осталось в вагонах под брезентом. Связисты тянули линию к командному пункту, наводчики по третьему разу сверяли заранее вынесенные ориентиры. Платформы обложили мешками с землей: от прямого попадания снаряда не защитит, но от осколков – да.

Воронов проверил установки заново и объявил порядок огня: первое орудие бьёт одиночными производя пристрелку, а беглый огонь батарея откроет только после подтверждённого накрытия, и ни секундой раньше.

– Раньше нельзя, – сказал он расчётам. – Ждать команды.

Рыбалко хоть и считался наблюдателем, тоже не стоял в стороне, расставляя охранение по обе стороны выемки, затем лично проверил пути отхода, не занят ли перегон чужим составом. Такая ситуация начисто отменяла бы всю нашу затею.

– Ветка чистая до самого узла, – доложил он. – Держат для нас, но недолго. Дальше я не хозяин.

– Ничего. Скоро отстреляемся, нас здесь уже не будет.

Я стоял на командном пункте рядом с Вороновым и в расчёт установок не лез ни разу. Хотя хотелось, врать не буду.

До операции оставались считанные минуты.

* * *

Перед рассветом над Хетафе стоял туман, серебряной росой оседавший на плоскостях.

Техники начали обычную утреннюю суету: снимали чехлы, скатывали их и складывали за хвостами, обтирали стёкла кабин, проверяли масло. Истребители стояли ровными рядами, крыло к крылу, – так плотно их ставили от ночных диверсантов и быстрее выпускали в воздух. Со стороны шоссе к северной стоянке подошли два бензозаправщика и встали у крайних машин; третий разворачивался у ангара, где над разобранным ФИАТом со вчерашнего дня возились мотористы.

Один за другим пробовали двигатели. Винты рвали туман, он расходился скрученными полосами, и по стоянке потянуло сладковатым бензиновым выхлопом.

Пилоты собрались у мастерских, курили и получали задания на день: два звена на прикрытие, одно – к фронту, остальным ждать. Кто-то надевал перчатки на ходу.

Советский самолёт заметили быстро, но сильного волнения он не вызвал. Большевики уже пытались бомбить Хетафе – бомбы легли далеко в стороне. Горизонтальный бомбардировщик был неспособен поразить даже такую огромную цель, как аэродром. А этот ' мартин-бомбер' шёл высоко, в стороне от поля и к аэродрому не сворачивал. Дежурный офицер посмотрел на него, посмотрел на часы и записал время. У русских есть и штурмовые группы, и бомбардировщики, но они ходят иначе и прилетают не по одному.

Кто-то из мотористов даже помахал ему перчаткой.

СБ прошёл своим курсом, лёг в широкий вираж километрах в четырёх и пошёл обратно.

* * *

– Наблюдатель докладывает, – сказал радист-корректировщик. – Машины на прежних местах. Повторяю: на прежних местах.

Воронов положил трубку на рычаг.

– Батарея, готовиться к пристрелке.

* * *

Первое орудие ударило одиночным на рассвете.

Я думал, что готов. Куда там! Грохнуло будь здоров, даром что французское старье. Встряхнуло землю под ногами, а внизу, на путях, платформу дёрнуло назад так, что упоры взвизгнули по рельсам.

– Проверить положение, – приказал Воронов.

Расчёт полез смотреть станину. Командир орудия читал вслух уровень, наводчик крутил, потом читал второй раз. Оказалось, платформа после первого выстрела просела, и всё надо было ставить и выверять заново.

Секунды шли и шли, а на путях всё ещё возились. Мы считали два выстрела в минуту с орудия. Получим полтора. И это если никто не собьётся.

Телефон захрипел, испанский голос сказал что-то мимо трубки, потом в трубку.

– Перелёт. Перелёт. Больше.

– Много больше или мало больше? – с досадой спросил Воронов. – Пусть даст в делениях!

Дали в делениях, но с задержкой: пока наблюдатель сказал в эфир, пока станция приняла, пока артиллерист у неё переписал и поднял трубку, пока трубку сняли у нас. Я держал часы перед глазами и видел, как стрелка отмахивает полторы минуты. Полторы минуты на одно число, чёрт бы их всех взял.

Первое орудие положило второй снаряд у самой кромки поля, и с самолёта пошли уже нормальные числа, дважды, как условились. А на третьей поправке связист их не повторил, а пересказал своими словами, и где-то между самолётом, авиационной станцией и нашим проводом направление вывернулось наизнанку.

Третий снаряд ушёл в противоположную сторону – не ближе к аэродрому, а дальше от него, за шоссе, в чистое поле, где не было ровным счётом ничего. Это я понял по лицу Воронова раньше, чем по докладу с самолёта.

– Отставить поправку. Вернуть прежнюю установку. Все числа повторять дважды.

Он не повысил голоса ни на полтона.

– Николай Николаевич, в арифметику вашу не лезу. Но тянуть нельзя! Три разрыва они уже получили. Ещё три – растащат машины по полю, и бить будет не по чему.

– Знаю, – сказал Воронов. – Ещё один.

Расчёт первого орудия работал молча, командир поднял руку.

Четвёртый снаряд лёг у северной стоянки.

– Северная стоянка. Накрытие. Повторяю: накрытие!

Именно этого мы и ждали!

– Батарея, огонь на поражение!

И четыре пушки пошли работать вместе, и откос тряхнуло так, что телефонист прижал трубку к уху обеими руками. После каждой серии залпов наступала пауза, пока расчёты внизу снова лезли к станинам. Двадцать секунд. Двадцать секунд, за которые там, на поле, кто-то оттаскивал с ВПП очередной ФИАТ.

Глава 6

Первый разрыв на Хетафе приняли за случайный: дальняя артиллерия работала по дорогам почти каждое утро, и техник у крайней машины даже не выпрямился.

После второго посмотрели вверх. Советский разведчик держался высоко и в стороне, но был отлично виден, и кто-то крикнул, что он бросает бомбы, а кто-то – что он наводит бомбардировщики и бомбардировщики сейчас будут. Сержант побежал к телефону в мастерских докладывать о налёте.

Он не добежал. Разрывы легли группой, с востока на запад через всю стоянку, и стало понятно: аэродром накрывает тяжёлая артиллерия.

Приказ рассредоточить машины пришёл с командного пункта минуты через три. Выполнить его было нечем и негде: самолёты стояли крыло к крылу в два ряда, проезды загромождали грузовик, две тележки с баллонами и брошенный поперёк заправщик, а тягачей на стоянке не держали вовсе – их не заводили с рассвета.

Шестидюймовые чемоданы грохали один за другим. Осколки снарядов, установленных на мгновенный подрыв, шли низко и брали всё подряд. Радиаторы ФИАТов вскрывало, из-под капотов било паром и текло на землю; полотно на крыльях расходилось рваными полосами до нервюр, лопались расчалки, и верхняя плоскость крайней машины просела набок и легла на землю концом. У двух самолётов перебило картеры, и масло пошло в траву вместе с бензином из пробитых баков. Техникам между машинами не помогало ничего: там негде было залечь, а бежать некуда – за спиной стоял следующий ряд самолетов.

У третьей машины запускали двигатель. Взрыв, и техник, крутивший винт, упал сразу, лицом в пыль, и больше не поднялся. Второй убрал его ногу с дороги и снова взялся за лопасть. Он крутил её под разрывами, раз за разом, ставил в положение и обрушивался на неё всем весом, а пилот, уже сидевший в кабине с пристёгнутыми ремнями, бил ладонью по борту и орал, чтобы убирали колодки, немедленно убирали колодки, и никто их не убирал, потому что убирать было некому…

* * *

– Перенос на южную стоянку, – сказал Воронов в трубку. – Установки готовы, считать не нужно.

Телефонист повторил числа дважды, и внизу, на путях, стволы пошли вправо. Я поймал себя на том, что стою и жду от него ещё каких-то слов. Слов не было. Он взял бинокль и стал смотреть на дым, который поднимался над дальним краем поля ровным столбом – ветра не было совсем.

* * *

На южной стоянке к этому времени успели запустить несколько двигателей, и пилоты решили спасать машины в воздухе – на земле творился ад.

Первый ФИАТ пошёл на разбег между двумя воронками. Впереди вздыбилась взрывом земля, пилот отвернул вправо, и прямо перед ним оказалась машина, которую четверо техников на руках откатывали от стоянки. Он прошёл мимо так, что концевая дуга крыла чиркнула по чьей-то спине, дальше было чисто, и он оторвался и ушёл на юг с креном.

Второму осколки достались на разбеге: пробило нижнее крыло у корня и разбило маслорадиатор. Двигатель тянул, и пилот, поминутно поминая Деву Марию, всё-таки поднял машину. Через четыре минуты температура пошла вверх и по кабине потянуло горелым маслом. Он сел за границей аэродрома, на покрытом стерней поле, подломил обе стойки и остался сидеть в перекошенной кабине.

Третий попробовал обойти воронку, зацепил крылом стоявший там повреждённый самолёт и развернулся поперёк поля. Идущий следом дал по тормозам всей ногой, встал на нос и медленно перевалился через винт.

Один из поднявшихся не пошёл ни на юг, ни к фронту. Он развернулся и полез вверх, к советскому разведчику, – в Хетафе прекрасно понимали, кто именно сейчас корректирует огонь, и хотели прежде всего выбить нам глаза.

Увы, тщетно. Биплан не догнал двухмоторный СБ.

* * *

Рыбалко пришёл с северного конца состава, где у него сидело охранение, и остановился рядом, глядя на часы.

– Дым видно от переезда, – сказал он. – Хорошо горит.

С самолёта-корректировщика тем временем передали, что с южной части поля уходят машины. Испанский майор-артиллерист тыкал карандашом в карту так, что порвал её.

– Они взлетают! Надо бить по полю! Всё поле воронками, и никто не взлетит!

– Поле большое. Воронки обойдут. Бейте по заправщикам.

– Но они же уходят!

– С борта передали: уходят единицы. Остальные там же, где стояли, и без бензина не тронутся никуда.

Воронов кивнул, будто ждал этого.

– Установки по заправочной площадке готовы. Считать не надо. Прицел прежний, перенос вправо.

Майор посмотрел на нас обоих, кивнул и замолчал. Он не согласился, он подчинился, и я это видел. Ладно. Спорить будем вечером.

Числа пошли по проводу дважды, как теперь и полагалось.

* * *

Первый залп по заправочной лёг рядом, метрах в тридцати. На площадке под наливом стоял бензозаправщик, ушедший от стоянок за второй цистерной, и ему разбило борт ниже уровня горловины. Бензин пошёл двумя струями и растёкся широко, под уклон к стоянке. Он не вспыхнул, он просто тёк, и запах стоял такой, что люди работали, отворачивая лица.

Шофёр полез в кабину отгонять машину, второй – под цистерну, перекрывать кран, и кран не поддавался, потому что резьбу свернуло тем же осколком. Механики хватались за хвосты ФИАТов и разворачивали их вручную, по четыре человека на машину, вытаскивая из полосы разлива. Двое тащили за подмышки раненого, у которого не было половины ступни, и он всё пытался помогать им второй ногой.

Второй разрыв пришёл в середину этого. Шофёра выбросило из кабины, тех, что были под цистерной, не стало вовсе, раненого и обоих тащивших накрыло вместе. И разлитое наконец занялось – сразу по всей луже, одним низким рывком пламени по уклону.

Огонь дошёл до ближнего ФИАТа за несколько секунд, взялся за полотно на нижнем крыле, поднялся по стойкам к верхнему и сел на бак. От него занялся следующий, стоявший в полутора корпусах, и дальше уже никто ничего не тушил: к стоянке нельзя было подойти.

Метрах в двадцати от пожара запускали ещё одну машину. Двигатель схватил и заревел на полных, а пилот остался сидеть, потому что рулить было некуда: впереди горело, справа стояли чужие хвосты, сзади шли разрывы. Он держал ручку и не двигался. Техник влез к нему на крыло, чтобы вытащить силой, и успел взяться за борт кабины.

Их накрыло вместе, одним разрывом, и техника сбросило с крыла на землю по ту сторону.

Двигатель продолжал работать. Горящий самолёт стронулся с места, развернулся вокруг заклиненного колеса и ударил крылом соседнюю машину – не сильно, а так, будто прислонился, но этого хватило: полотно на ней занялось сразу. Пламя пошло дальше вдоль ряда, – следующим стоял тот, у которого с утра был снят капот.

* * *

Телефонист прижал трубку плечом и вдруг заговорил быстрее, чем полагается.

– С борта: истребитель. Один, идёт снизу сзади.

Ну вот и приехали. СБ на прямой уйдёт от ФИАТа, тут сомнений у меня не было, но уйдёт он отсюда, а ходить взад-вперёд вдоль аэродрома на одной высоте ему больше никто не даст.

Наблюдатель успел доложить что на северной стоянке горит несколько машин; южная накрыта и покрыта дымом; заправочная площадка в огне; часть самолётов растаскивают по краям поля. Потом голос в трубке пропал на середине числа, телефонист повторил вызов дважды и опустил руку.

– Нет борта. Товарищ Воронов, ничего нет, одна несущая частота!

Воронов даже не обернулся к аппарату.

– Нормально. Двадцать минут наблюдения – больше нам и не полагалось.

Теперь батарея била вслепую, что на войне обычно означало прекрасный способ распахать пустое поле. Спасало одно: участки были разбиты и посчитаны заранее, ещё позавчера, по снимкам, с привязкой к ориентирам.

Воронов провёл ладонью по планшету.

– Повторяем по обеим стоянкам. Потом один залп по мастерским. И уходим. Немедленно.

Рыбалко стоял у входа в блиндаж, в шинели нараспашку, и всё это время молчал.

– По неподвижной цели ещё можно, – сказал он. – Танки за это время уже сменили бы позицию.

– Потому и придётся, Павел Семёнович, учить армию передавать данные раз в пять быстрее.

Возразить никто не стал.

Другой на месте Воронова начал бы сейчас дёргать установки – авось куда-нибудь да лягут. Воронов не дёргал ничего. Он взял таблицу, составленную ночью, и повёл батарею по ней сверху вниз, участок за участком, будто наблюдатель по-прежнему висел над Хетафе и подтверждал каждый разрыв: северная, южная, мастерские и ещё раз по заправочной, где уже горело.

Между залпами было тихо и противно. Никто во всём Мадриде не мог сказать нам, попали мы или высыпали двенадцать снарядов в пустой угол поля; слышно было только скрип наводки да команды, повторяемые дважды.

* * *

Снаряд, лёгший у крайнего ангара, застал ремонтную бригаду за работой. Машина со снятым капотом стояла на козлах, двигатель был вывешен на треноге. Взрывом самолёт сбросило с козел и разломило по кабине; ещё две машины, стоявшие у стены ангара, получили осколки в моторы и плоскости.

На южной стоянке восемь человек тянули за хвост ФИАТ с пробитым баком – оттащить подальше от горящего соседа. Тянули руками, тягач в этот угол не проходил. Разрыв пришёлся в десяти шагах позади. Тех, кто был у хвоста, срезало сразу; двое уцелевших ползли к капониру, и один из них тащил за ремень третьего, уже мёртвого, и не знал об этом.

* * *

Батарея израсходовала уже под сотню снарядов. Цели не кончились – их там было ещё на полдня работы.

– Прекратить огонь, – сказал Воронов.

– Николай Николаевич?

– Мы уже полчаса показываем им, откуда стреляем. Скоро начнут отвечать.

Отвечать начали через семь минут. Фронт проходил близко, батареи врага нащупали огонь нашей батареи.

Первые разрывы встали далеко в стороне, за посадкой, – по площадям, наугад, кто-то у них работал по звуку и работал скверно. Потом легло ближе. Потом ещё ближе, и по выемке потянуло гарью и мелким щебнем.

Рыбалко работал молча и быстро. Ещё до первого разрыва он вызвал паровоз – тот уже шёл задним ходом от переезда. Путь впереди был чист: об этом он позаботился и, как выяснилось, не зря. Раненых грузили в легковые машины и отправляли, не дожидаясь состава. Двоих бойцов, потащивших было к платформе ящики с телефонным имуществом, он развернул одним чисто русским словом, которое испанцы на удивление сразу поняли.

Воронов пошёл вдоль платформ, сам проверил крепления, приказал снять затворы и прицелы с остальных орудий и снести в вагон, а расчёту третьей платформы велел готовить подрывной заряд под лафет: если её не вытащить, пушку он уничтожит сам. Французских 155-миллиметровых Шнейдеров у Республики ровно четыре. Терять их было нельзя…

Наконец, началась эвакуация. Расчёты торопливо сбрасывали упоры и вышибали тормозные башмаки бегом. Кто-то на второй платформе успел ещё скатать телефонный кабель, за что получил от Рыбалко в спину; кабель, впрочем, увёз.

И, конечно, ее заклинило. Третья платформа – осколками разбило тормозную площадку и повело сцепное устройство. Четверо возились с ним под обстрелом, лёжа, потому что стоять там было нельзя.

Рыбалко вынул часы и посмотрел на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время.

– Через три минуты уходим. Не сцепят – снимаем затвор и бросаем.

Впрочем, волнения были напрасны. Кувалдой, ломом и той самой ненормативной лексикой платформу сцепили на второй с чем-то минуте. Состав дёрнулся, пошёл – медленно, так что я успел трижды мысленно похоронить всю батарею. И когда последняя платформа выползла из выемки, у брошенных ящиков встал разрыв, а следом второй, точно по тому месту, где четверть часа назад стояло орудие.