Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Теперь можно было обдумать обвинение без Агранова и Кирова. Самого опасного – смерти Троцкого – в этих папках не было. Значит, до настоящей моей вины они пока не добрались. Всё остальное можно отбивать.

История с Гамарником была откровенной выдумкой: о нашей взаимной неприязни знало слишком много людей, чтобы всерьёз объявлять меня его человеком. Пражские бумаги требовали подлинников, журналов шифрования и имён переводчиков. Там ещё предстояло выяснить, где кончалась настоящая информация и начиналась подложенная к ней фальшивка.

Оставался Шумяцкий.

Так… А при каких обстоятельствах я попал туда? Дора. Точно. На его дачу меня позвала Дора Гинзбург и весь вечер потом не отходила от меня. Если её допросить, она подтвердит, что мы говорили о плёнке, станках и киноаппаратуре. Совершенно точно я не стал бы болтать о политике в столь сомнительной компании, да ещё и навеселе. Дора подтвердит.

Должна подтвердить.

Но я слишком хорошо помнил наш последний разговор, чтобы считать это несомненным. Отвергнутая женщина могла сказать правду – а могла решить, что судьба наконец предоставила ей право рассчитаться.

После отбоя надзиратель опустил полку и просунул через кормушку тонкое серое одеяло. Я лёг не раздеваясь. Холод поднимался от стены и пола, одеяло почти не грело. Сон не шёл; мысли возвращались к постановлению и фамилии человека, который его выписал.

Шапиро.

Только теперь я вспомнил, где уже слышал эту фамилию. Начальник секретариата НКВД был отцом того самого хлыща, с которым я столкнулся из-за Лиды.

* * *

На следующий день с утра меня повели на допрос.

Коробов занимал небольшую комнату двумя этажами выше моей кельи. Кроме стола, шкафа и четырёх стульев, там стоял отдельный столик для секретаря. На нём лежала папка с показаниями людей Гамарника.

– Чай будете? – спросил следователь.

– Буду.

Он распорядился принести два стакана. Я не собирался отказываться от чая, стула или подписи только для того, чтобы почувствовать себя непримиримым. Мне требовалось читать бумаги и отвечать, а не играть в арестанта раньше времени.

Коробов начал с протокола Булина. Дал мне прочесть каждую страницу, затем попросил изложить замечания собственноручно.

Гамарник действительно говорил обо мне как о возможном союзнике. Это следовало из нескольких записей, сделанных ещё до его смерти. Но нигде не было сказано, что я согласился участвовать в его замыслах или вообще знал, какой смысл он придавал моим решениям.

– Вы отрицаете политическую поддержку военных «реформаторов»? – спросил Коробов.

– Не отрицаю поддержку реформ. И не признаю существования группы, которой будто бы покровительствовал.

– Уборевич, Жуков, Конев…

– Уборевич командовал округом. Жуков и Конев участвовали в совещании вместе с Устиновым и Ворошиловым. Если это тайная организация, она странно выбирала места заседаний.

– До появления Ворошилова вы уже распределяли задачи.

– Мы обсуждали предложения. Ворошилов их услышал, запретил что-либо менять без испытаний и утвердил подготовку опытных работ. Всё это занесено в протокол.

Коробов нашёл ссылку на протокол и отметил её на полях.

– Почему именно Жуков и Конев?

– Потому что оба умеют командовать и по-разному думают. Киров выбрал их в минскую комиссию по той же причине.

– Вы их продвигали?

– Да. Толковые военные специалисты. Не более того.

– Уборевича защищали?

– От ложного обвинения во вредительстве – да. От ответственности за участие в военном соглашении – нет. Более того, именно я убедил его пойти на явку с повинной. Его признание сейчас у Кирова.

Затем следователь перешёл к оружейным программам. Кто предложил прекратить БТ-5? На каком основании свернули работы по И-16? Почему реформа кавалерии совпала с критикой Ворошилова военными? Я отвечал по документам: испытания, производственные расчёты, война в Испании, решение комиссий. Он не спорил с технической стороной. Его интересовало, почему все решения сходились у одного человека.

– Потому что меня поставили отвечать за промышленность и перевооружение.

– А кадровые предложения?

– Потому что новая техника бесполезна, если её применяют по старым уставам.

– Именно так, по показанию Булина, говорили Гамарник и Тухачевский.

– Возможно. Разумная мысль не становится заговорщической оттого, что её повторил заговорщик.

Коробов записал и это.

В двух протоколах встретилась одинаковая формула: «резерв будущего руководства армии». Булин приписывал её Гамарнику, второй свидетель – неназванному командиру. Я потребовал показать первые черновики допросов и точное время, когда слова появились на бумаге.

– Считаете, что показания согласованы? – спросил следователь.

– Считаю, что совпадение надо проверить. Если формулу первым произнёс Булин, второй мог слышать её от Гамарника. Если первым записал следователь, источник у показаний один.

– Я запрошу черновики.

– И вопросы, которые задавались до ответа.

Он дописал ещё одну строку. Ни раздражения, ни обещания. С таким человеком нельзя было надеяться на ошибку от злости. Его предстояло убеждать документ за документом, пока за дверью другие люди собирали следующую папку.

После трёх часов Коробов объявил перерыв. Меня отвели в камеру. Конвойный остался за дверью.

В обед в двери открылось окошко, и надзиратель поставил на откидную полку жестяную миску жидких щей и кусок чёрного хлеба. В капустной воде плавали две картофельные дольки; ложку выдали вместе с миской и забрали, едва я закончил. Я съел всё, хотя дома такое оставил бы нетронутым. Здесь голод уже начинал устанавливать собственные правила.

Через час меня вызвали снова. За столом сидел руководитель Госкино Борис Шумяцкий. С нашей последней встречи он заметно похудел, щёки ввалились, воротник рубашки стал ему велик. Однако держался он увереннее, чем человек, которого самого в любой момент могли перевести со свидетельского стула на другой. Видимо, уже решил, какую цену готов заплатить за собственное спасение.

Коробов разъяснил порядок очной ставки и предложил ему повторить показания.

– На даче товарищ Брежнев говорил, что страной управляют люди, не понимающие современной техники, – начал Шумяцкий. – Утверждал, что старое руководство придётся менять, иначе оно погубит промышленность. Потом спросил, готовы ли присутствующие поддержать молодых специалистов.

– Я называл Сталина? – спросил я.

– Вы говорили о руководстве страны.

– В первом протоколе записано, что я критиковал лично Сталина.

Шумяцкий выдержал короткую паузу.

– Фамилию вы, возможно, не произнесли. Но всем было понятно, кого вы имеете в виду.

– Не всем. Вам. И, судя по протоколу, не сразу, а после ареста.

Коробов остановил меня:

– Вопросы свидетелю, товарищ Брежнев. Оценки оставьте для объяснений.

– Я повернулся к Шумяцкому.

– Какие именно слова я употребил?

– Дословно теперь не восстановлю.

– Тогда восстановим сам разговор. Вы просили импортные установки, киноплёнку, химикаты и дополнительные мощности Наркомтяжпрома. Жаловались, что отечественная аппаратура не позволяет выполнить производственный план. Было так?

– Было.

– Я ответил, что Госкино пытается заменить лозунгами станки, сырьё и работу инженеров.

– Вы говорили не только о Госкино.

– О ком ещё?

– О людях, которые принимают решения, не разбираясь в технике.

– Назовите фамилию хотя бы одного человека.

– Разговор шёл в общем виде.

– Значит, фамилий не было.

– Смысл от этого не менялся.

Я напомнил, что молодыми специалистами называл инженеров, способных наладить выпуск съёмочной и проекционной аппаратуры. Шумяцкий согласился, что речь начиналась с инженеров, но затем я будто бы перешёл к руководству страны и спросил, кто готов поддержать перемены.

– Какие именно перемены?

– Вы говорили, что старые кадры придётся заменять.

– В Госкино?

– Не только.

– Где ещё?

Он снова ушёл от прямого ответа:

– Вы связывали техническую отсталость с людьми, стоящими у власти.

Коробов сверился с первым протоколом.

– Здесь записано: «Брежнев предложил присутствующим поддержать смену руководства». Подтверждаете?

– Подтверждаю.

– Так я и сказал: «поддержать смену руководства»?

– Не дословно. Но вопрос имел этот смысл.

– Вы опять заменяете мои слова своим толкованием, – сказал я. – Как звучал вопрос?

Шумяцкий потёр ладонью край стола, собираясь с ответом.

– Вы спросили, кто готов поддержать молодых.

– Нет. Я спросил, кто из присутствующих готов отвечать за новые установки, если Наркомтяжпрома даст вам оборудование и валюту. Никто не захотел брать на себя ответственность. В том числе и вы.

– Это было сказано позднее.

– Кто ещё слышал разговор?

Он назвал двух работников Госкино, но оба приехали уже после ужина. Основной спор к тому времени закончился.

– На даче с самого начала находилась Дора Гинзбург, моя секретарша, – сказал я Коробову. – Она сидела за тем же столом и записывала перечень оборудования. Вызовите её. Пусть повторит, о чём шёл разговор.

Следователь отметил фамилию.

– Гинзбург будет допрошена.

– Когда?

– Когда сочтём необходимым.

– Вы проводите очную ставку по разговору, у которого был ещё один свидетель. Почему её здесь нет?

Ответил Шумяцкий:

– Потому что гражданка Гинзбург заинтересована вас выгородить.

– Чем?

Он посмотрел на Коробова, словно разрешение отвечать требовалось получить у него.

– Она была вашей секретаршей. Вы приглашали её на даче не только для работы.

– Это не отвечает на вопрос, слышала она разговор или нет.

– Несколько раз она выходила.

– Ненадолго. Можете допросить других гостей, они подтвердят, что она не отходила от меня ни на шаг.

Коробов вмешался прежде, чем спор перешёл на крик:

– Характер отношений гражданина Брежнева с Гинбург будет установлен отдельно. Продолжайте по существу.

– По существу она слышала весь разговор, – сказал я. – И подтвердит, что речь шла о кинопромышленности. Требую занести моё ходатайство в протокол.

Секретарь записал. Коробов продиктовал:

– «Обвиняемый Брежнев ходатайствует о вызове в качестве свидетеля гражданки Гинзбург Доры Исааковны, присутствовавшей при обсуждаемом разговоре».

– Не «обсуждаемом». Просто при встрече Нового года на даче Шумяцкого.

– Буржуазного Нового года, – проворчал следователь, исправляя формулировку.

После этого он снова обратился к руководителю Госкино:

– Брежнев называл Сталина человеком, не понимающим современной техники?

– Фамилию Сталина он мог не произносить.

– Вопрос был не о фамилии. Такие слова о товарище Сталине звучали?

Шумяцкий помедлил.

– Он говорил о людях, управляющих страной. В обстановке того разговора я понял это именно так.

– Когда поняли: тогда или позднее?

– Тогда возникло такое впечатление. Позднее я убедился, что понял правильно.

– На основании чего?

– На основании последующих событий. Продвижения молодых военных, критики Ворошилова, решений по промышленности.

Тут я не выдержал:

– Получается, мои слова стали антисталинскими задним числом, после того как следствие собрало в одну папку решения по танкам, самолётам и киноплёнке?

– Всё логично. Ваши действия подтвердили смысл сказанного, – ответил Шумяцкий.

Теперь стало ясно, откуда взялась его уверенность. Он не собирался доказывать ни одного моего слова. Ему достаточно было объявить, что понял их политический смысл, а всё случившееся позднее представить подтверждением.

Коробов задал ещё несколько вопросов: кто сидел за столом, когда начался разговор, сколько он продолжался, употреблялись ли слова «Сталин», «Ворошилов», «Политбюро», «смена власти». Шумяцкий признал, что точных фамилий не помнит и о смене власти я прямо не говорил. Однако от главного не отступил: разговор о молодых специалистах он воспринял как предложение поддержать обновление руководства страны.

– Подтверждаете свои прежние показания? – спросил следователь.

– Подтверждаю. С уточнением: дословных выражений я не помню, но политический смысл разговора был именно таким.

Коробов закрыл протокол.

Показания ослабли, но не рассыпались. Из них исчезли слова, прямо приписанные мне, зато осталось толкование свидетеля: я будто бы искал среди присутствующих сторонников смены руководства. Опровергнуть это могла Дора, но её показаний в деле пока не было.

Шумяцкого вывели первым. Проходя мимо, он не посмотрел на меня. Возможно, считал, что сумел удержаться на свидетельском стуле. Возможно, уже понимал, что этот стул ничем его не защитит.

Я ожидал, что после очной ставки Коробов распорядится отвезти меня домой. Вместо этого конвойный снова привёл меня в комнату ожидания. Там стояли стол, две табуретки и графин, а окон не было. За стеной звонили телефоны, хлопали двери, по коридору несколько раз торопливо прошли люди. Следствие продолжало собирать дело без моего участия.

Коробов появился ближе к вечеру с новой папкой. Картон обложки ещё не успел затереться, на верхнем листе стояло сегодняшнее число.

– Получен ответ из Праги, – сказал он.

Я прочёл перевод донесения.

Неизвестный источник сообщал, что советская группа, официально занимавшаяся закупкой оборудования и технической документации, поддерживала связь с представителями русской эмиграции и чехословацкими посредниками. Деньги проходили через те же явки, которыми пользовались люди Коминтерна. Руководителем политической части операции был назван «Л. И. Б.», занимавший положение в Центральном Комитете и обеспечивавший военным сторонникам поддержку внутри партийного аппарата.

Дальше шли настоящие фамилии, адреса предприятий, сумма одного перевода и дата встречи, о которой знали меньше десяти человек.

– Оригинал, – сказал я.

– Перед вами заверенный перевод.

– Покажите оригинал донесения, шифровальный журнал и запись о времени поступления.

– Они запрошены.

– Откуда пришёл перевод?

– По линии иностранного отдела.

– Кто источник?

– Агентурные сведения.

– Тогда у вас пока не донесение, а бумага, которую один сотрудник переписал со слов другого.

Коробов выслушал, не перебивая.

– Вы слишком хорошо знаете, каких документов сейчас нет в деле.

– Потому что последние недели занимался именно такими документами. Настоящие фамилии доказывают только доступ источника к отчётам нашей группы. Всё остальное мог добавить человек, читавший те же бумаги.

– Или источник назвал вашу настоящую роль.

В донесении не повторялась дословно формула из протоколов Булина. Там стояло: «партийное прикрытие военных сторонников». Смысл был похож, но эти слова могли появиться уже здесь, в Москве. Переводчик знал, какое дело ведётся, и подбирал выражения не в пустоте.

– Дайте исходный текст, – потребовал я. – Я хочу видеть, как это написано по-чешски или по-немецки. И кто переводил.

– Проверим.

– До проверки вы не можете соединять его с военными показаниями.

– Могу рассматривать совокупность материалов при выборе меры пресечения.

Вот зачем понадобился не Агранов, а новый следователь. Яков Саулович мог собирать папки, направлять запросы и подталкивать дело. Решение должен был принять человек, чья подпись ещё не была запятнана скандалом с Родосом.

Коробов раскрыл другую папку и начал перечислять основания.

Шумяцкий подтвердил, что я обсуждал необходимость смены руководства и выяснял, кто готов поддержать молодых специалистов. Да, свидетель не смог восстановить точные слова, но от политического смысла показаний не отказался. Пражское донесение называло человека с моими инициалами, занимавшего положение в Центральном Комитете и прикрывавшего военных сторонников. Я располагал людьми в аппарате, армии и за границей. Оставаясь дома, мог через семью или знакомых воздействовать на свидетелей, предупредить участников операции либо уничтожить документы, которые пока не нашло следствие.

– Шумяцкий не подтвердил ни одной фразы из первого протокола, – сказал я. – Он признал, что фамилию Сталина я не называл и сменить власть не предлагал.

– Свидетель уточнил формулировки, но подтвердил содержание разговора.

– Содержание, которое понял позднее.

– Это ваша оценка.

– Вызовите Гинзбург. После её допроса от показаний Шумяцкого ничего не останется.

– Возможно. Но её ещё не допросили!

– Значит, вы оставляете меня в тюрьме потому, что не проверили доступного свидетеля?

– Я оставляю вас под стражей потому, что свидетель подтвердил попытку выяснить отношение присутствующих к смене руководства, а зарубежный источник указал на вашу связь с военной группой. До проверки обоих эпизодов домашний арест не обеспечивает интересов следствия.

– Киров видел пражское донесение?

– Ему доложат вместе с моим постановлением.

– Значит, не видел.

– Решение о мере пресечения принимаю я.

Теперь показания Шумяцкого приобретали настоящий вес. Они позволяли Коробову связать две слабые версии в одну: за границей человек с моими инициалами прикрывал военных, а в Москве я будто бы искал сторонников смены руководства. Этого оказалось достаточно, чтобы оставить меня в тюрьме до тех пор, пока следствие будет проверять само себя.

Коробов подвинул ко мне постановление и чернильницу.

– Ознакомьтесь и распишитесь.

Он нажал кнопку вызова. Вошли двое конвойных, но Коробов их остановил.

– Подождите его уводить. К подследственному прибыла жена. Введите гражданку Брежневу!

Лиду привели минут через десять. Она выглядела как женщина, проведшая ночь без сна. Тяжело было видеть супругу среди этих казенных стен.

Я поднялся, когда открылась дверь, но конвойный тут же остановил меня:

– Оставайтесь на месте.

Лида вошла одна. Ни сумки, ни свёртка при ней не было: значит, её не предупредили, зачем везут. Она увидела меня, перевела взгляд на конвойного и села по другую сторону стола. Обнять друг друга нам не позволили.

– Дома всё спокойно? – спросил я.

– Нас не трогают. У двери по-прежнему дежурят.

Слово «по-прежнему» она произнесла так, словно речь шла о временной неприятности, которая обязательно кончится. Только пальцы, сцепленные на коленях, побелели от напряжения.

– Дети?

– Ничего не знают. Я сказала, что тебя снова вызвали по работе.

Коробов придвинул к себе блокнот.

– Переходите к вещам.

– Запоминай, – сказал я. – Тёплое бельё, две пары носков, полотенце, мыло, зубной порошок. Одеяло, лучше два, если разрешат принять. Бумагу, конверты…

– Бумага заключённым выдаётся здесь, – перебил Коробов.

– Тогда только вещи. И немного сахару.

– Я запомнила, – сказала Лида. – Передачу примут сегодня?

– После проверки, – ответил следователь. – Что разрешено правилами.

Лида хотела спросить что-то ещё, но посмотрела на Коробова и промолчала. Я знал этот её взгляд: она уже не ждала помощи от человека за столом и рассчитывала только на себя.

– Есть ещё одно поручение, – сказал я. – Помнишь письмо, о котором мы говорили дома?

Она ответила не сразу.

– Помню.

– Передай его Валентине.

– Валентине? Исто…

– Да, ей. Объясни, для кого оно. Она поймёт, что делать.

Лида замерла. В её глазах мелькнуло понимание: прямо сейчас, под взглядом следователя, я поручал ей найти человека из кремлёвской обслуги, обойти наружное наблюдение и передать послание лично Сталину. От этого конверта зависела моя жизнь. И, возможно, её тоже.

Она еще раз посмотрела на меня, затем коротко кивнула.

– Я всё сделаю.

– Время, – предупредил Коробов. Он, наконец, справился со своими протоколами.

Лида поднялась.

– Ты только держись, Лёня.

– Со мной всё в порядке.

Это было почти правдой. Меня не били, более-менее кормили и позволили увидеться с ней. Но за дверью уже ждал конвойный, чтобы отвести в камеру в три шага на шесть.

Лиду вывели. Я слышал её шаги до поворота коридора, затем дежурный закрыл дверь.

Найдёт ли она Валентину? Не приведёт ли наружное наблюдение прямо к Истоминой? И если письмо всё-таки попадёт в Кремль – захочет ли Сталин его прочесть?

Глава 17

Интерлюдия. За день до поездки в Минск.

В Минск я уезжал вечерним поездом. Лида укладывала в чемодан бельё и две свежие рубашки, а я листал бумаги. Предстояло проверить, когда возник проход через болото и кто знал о мелиорации. Настроение было паршивое: где-то глубоко в сознании как будто сидела заноза. После дела Родоса и запроса на мою фамилию простых проверок больше не существовало.

– Насколько уезжаешь? – спросила Лида.

– Дня на три. Если погода позволит пройти весь участок.

Она уложила свитер поверх рубашек и прижала посильнее, освобождая место для костюма.

– Уборевича спасать едешь?

– Ну… Разбираться. Если он готовил выступление или подрывал обороноспособность страны – должен отвечать. Но подозреваю, что это пустые домыслы.

Лида не с первой попытки закрыла чемодан. Костюм явно был лишним, но я уже устал спорить с ней по таким мелочам.

– Леня, а не получится, что ты и сам попадешь под удар?

Я хотел было ответить, но промолчал. Конечно, у меня хорошие отношения с Кировым. Но Сергей Миронович мог остановить одного следователя, следственную бригаду… но не всю машину, бодро и непринужденно превращавшую проверку человека в доказательство его вины.

Пожалуй. она права. И предчувствие это… Надо что-то с этим сделать.

– Лидочка, дай, пожалуйста, бумагу, – сказал я.

Лида принесла несколько листов и села у окна с недошитой детской рубашкой. Первую страницу я смял: получалось оправдание по обвинению, которого мне ещё никто не предъявлял. Сталину требовались факты.

На втором листе я написал:

'Товарищ Сталин!

Мне кажется, я понял, как устроена комбинация вокруг дела военных. Мы имеем дело не только с внутренним заговором, но и с иностранной провокацией, наиболее вероятно – английской.

Тухачевский, Гамарник и их сторонники действительно говорили о давлении на руководство партии и смене Ворошилова. Не исключаю, что они пошли бы дальше. Однако расстояние между этими разговорами и изменой следствие заполняет показаниями, появившимися после нажима. В первых протоколах нет военного центра, германской связи и многих фамилий. Они возникают позднее, одними словами у разных людей, а главную роль играют так называемые Пражские материалы.

Не секрет, что они появились у Бенеша при посредничестве абвера. Но почему Канарис решил показать их чехословацкому президенту?

Прошу сопоставить с ними расшифровки британской переписки, полученную по линии Коминтерна и обработанную в ЦИАМ. Канариса англичане считают своим источником; материалы против советского командования шли в Прагу через его людей. Более того, судя по радиообмену, британская СИС знала об этой операции. А материалы радиоперехватов ясно доказывают, что Канарис – британский шпион.

Совершенно очевидно, что скандал между Германией и СССР выгоден прежде всего Англии. Если Советский Союз объявит командиров германской агентурой и расстреляет их на основании подброшенных материалов, будущие договорённости Москвы и Берлина будут заранее невозможны. Германия сочтёт столкновение с нами неизбежным, а Англия сможет направить её силу на Восток.

Поэтому предлагаю не пороть горячку. Виновных надо судить за доказанные действия. Но пражские материалы – явная фальшивка, составленная нашими врагами с далеко идущими целями, а показания, полученные под давлением, измену не доказывают. До проверки пражского канала и первых протоколов применять высшую меру нельзя. Расстрелянного уже ни о чем не спросишь.

Есть и вторая опасность. К заговору пришивают неудачные решения в промышленности и армии. Сейчас мы вынуждены быстро менять технику и методы ее производства, а значит – рисковать. Если ошибку станут задним числом называть вредительством, директора, конструкторы и командиры перестанут что-либо решать и будут просто плыть по течению.

Такой паралич опаснее отдельных ошибок.

Сейчас у нас есть великолепная возможность взламывать чужие шифры. Надо ею в полной мере воспользоваться. Надо тщательно разобраться в этом деле, ибо ошибка может стоить слишком дорого.

Если моя оценка неверна, такая проверка только укрепит обвинение. Если же против нас ведут комбинацию, она не позволит противнику заставить Советский Союз собственными руками ослабить армию и закрыть себе дорогу к миру'.

Перечитав письмо, я добавил на полях: проверить не только перевод, но и исходный шифртекст. Затем сложил листы, вложил их в конверт и написал: «И. В. Сталину. Лично».

– Обычным порядком это отправлять нельзя, – сказал я. – Если со мной что-нибудь случится, передашь Валентине Ивановне Истоминой. Только ей в руки. Она поймёт, кому отдать.

– Что значит «что-нибудь случится»?

– Если меня задержат и не отпустят. До моего слова ничего не делай.

– А если слова не дадут передать?

Гм. Это правильный вопрос! Я слишком привык считать, что даже после ареста смогу распоряжаться событиями.

– Тогда добивайся свидания. Если не позволят – жди два дня после моего ареста. Потом действуй сама.

Лида взяла конверт. Прочитала имя адресата.

– К Валентине прямо ехать нельзя. За мной тогда будут следить.

– Возможно. Поэтому ты сама решишь, как до неё добраться. Возможно, через маму. Или дождаться когда она сама зайдет – она ведь приходит по старой памяти к Галочке. Но это надо будет сделать. Обязательно!

Она кивнула, словно получила трудную работу и уже прикидывала, с чего начать. Потом унесла конверт в спальню и вернулась без него.

– Ну все. Теперь ты готов, – сказала Лида, защёлкивая чемодан.

Через час я ехал в Минск, а письмо осталось дома.

На случай, если вытаскивать придется уже меня.

* * *

На третий день меня подняли до завтрака. Надзиратель вернул ремень и шнурки, велел одеться и вывел во двор, где уже стояла закрытая машина. Куда повезут, не сказал.

По времени выходило, что до Москвы добирались больше часа. Потом были ворота, короткий двор, лестница и знакомый коридор с линолеумом. Оказалось, меня привели в Лефортово на очную ставку к бывшему начальнику Госкино.

Шумяцкий уже сидел у стены. За эти несколько дней он ещё сильнее осунулся. В прошлый раз Борис Захарович держался как человек, который пришёл подтвердить чужую вину и тем самым уменьшить собственную. Теперь уверенности поубавилось. Перед ним лежала копия протокола очной ставки, испещрённая пометками Коробова.

– Продолжим проверку дачного эпизода, – сказал следователь. – По вашему ходатайству вызвана свидетельница, присутствовавшая при разговоре.

Я услышал шаги за дверью и всё равно не был готов, когда она вошла.

Дору я не видел почти три года.

Сейчас ей было, наверное, двадцать восемь или около того. Высокая, красивая, с густыми тёмными волосами и тонким, чуть удлинённым лицом, она и прежде сразу обращала на себя внимание. Но тогда в ней оставалась порывистость девушки, которая сердилась раньше, чем успевала решить, стоит ли сердиться. Сейчас передо мной стояла взрослая женщина, привыкшая вращаться в богемных кругах, среди артистов и ученых. Волосы собраны в модной прическе а-ля Грета Гарбо, тёмное платье сидело с непередаваемым изяществом, без единой лишней детали. Только пальцы, сжимавшие ремешок небольшой папки, выдавали напряжение.

Она увидела меня не сразу. Сначала посмотрела на Коробова, на Шумяцкого, на пустой стул. Потом перевела взгляд к окну, возле которого посадили меня.

На мгновение её лицо изменилось. Не испуг – Дора слишком хорошо умела владеть собой, – скорее быстрый счёт: охрана у двери, моя небритая щека, мятый костюм, шнурки, которые мне позволили вернуть только перед поездкой. Всё это она заметила раньше, чем произнесла:

– Здравствуйте, Леонид Ильич.

– Здравствуй, Дора.

Коробов указал ей на стул. Я тоже сел. Три года назад мы расстались после разговора, который оба старались вести разумно и потому запомнили слишком хорошо. Теперь между нами стояли следователь, арестованный Шумяцкий и протокол с обвинением в заговоре.

Коробов записал её данные, предупредил об ответственности за ложные показания и спросил:

– Когда вы в последний раз разговаривали с товарищем Брежневым?

– До сегодняшнего дня – почти три года назад.

– После его задержания кто-либо из семьи, сотрудников или общих знакомых связывался с вами?

– Нет.

– О содержании показаний товарища Шумяцкого вам известно?

– Только то, что мне сказали при вызове: речь идёт о вечере на его даче и будто бы об антиправительственном разговоре.

Коробов повернулся к Борису Захаровичу:

– Повторите ту часть, которая относится к высказываниям Брежнева.

Шумяцкий заговорил уже не так свободно, как на первой очной ставке. Я якобы говорил, что страной управляют люди, не понимающие современной техники; старое руководство придётся менять; власть должна перейти к молодым специалистам. Затем будто бы спрашивал, кто из присутствующих поддержит перемены, когда наступит время.

Дора слушала, не перебивая. Лишь один раз раскрыла принесённую папку, но Коробов остановил её:

– Сначала расскажите по памяти. К бумагам перейдём отдельно.

– Хорошо. На дачу мы приехали вместе с Леонидом Ильичом. Борис Захарович несколько недель добивался встречи по оборудованию для кинопромышленности. Ему требовались импортные съёмочные аппараты, проявочные машины, плёнка, химикаты и валютный лимит. Меня пригласили потому, что я вела записи и должна была после праздника разослать поручения по управлениям Наркомтяжпрома.

– Кто пригласил Брежнева? – спросил Коробов.

Дора посмотрела на меня. Ответить она могла безопаснее, но не собиралась.

– Формально – я. Борис Захарович просил устроить встречу. Я согласилась ещё и потому, что хотела увидеть Леонида Ильича.

Шумяцкий впервые оживился:

– Вот видите. Свидетельница сама признаёт личный интерес.

– Вижу, – сказал Коробов. – Продолжайте.

– Сначала говорили о браке плёнки. Потом о простоях закупленного оборудования. Борис Захарович требовал новых машин и говорил, что старые руководители не понимают современной техники. Леонид Ильич ответил: новое оборудование бесполезно, если за него никто не отвечает и на нём не умеют работать.

Следователь открыл прежний протокол.

– Фраза о старых руководителях принадлежала Шумяцкому?

– Сначала – ему. Потом Леонид Ильич сказал, что часть старого руководства кинопромышленности придётся заменить инженерами. Речь шла о начальниках производств и людях Главного управления кинематографии.

– Не о руководстве страны?

– Нет.

– Фамилия Сталина звучала?

– Один раз. Борис Захарович сказал, что пожалуется товарищу Сталину, если ему не дадут валюту. Леонид Ильич ответил, что можно жаловаться, но сначала надо представить расчёт: какое оборудование уже куплено, сколько оно простаивало и кто за это отвечал.

Шумяцкий подался вперёд:

– Это был не единственный разговор. Позднее, за столом, Брежнев говорил, что старые люди цепляются за власть и мешают молодым.

– Вы смешиваете две фразы, – сказала Дора. – За столом вы снова потребовали валюту. Леонид Ильич спросил, кто из ваших молодых специалистов готов принять новые установки и отвечать за выпуск. Никто не назвался. Тогда он сказал, что просить перемен легко, пока отвечать должен кто-то другой.