Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Прежде всего следовало сохранить документы и по ним восстановить путь к факту, существовавшему раньше папки. Утром я сам объяснял залу, как легко бумага начинает подтверждать бумагу.

– Что именно предлагает Бенеш? – спросил Киров.

– Принять его представителя и ознакомиться с материалами. Часть имён он сообщил заранее.

– Наш резидент видел документы?

– Пока только сопроводительную записку.

– Тогда почему вопрос докладываете вы, а не Наркоминдел? – поинтересовался Молотов.

Агранов помедлил, выбирая момент для следующего удара.

– Потому что одно из названных лиц уже проходит в наших оперативных материалах. Кроме того, чехи ссылаются на германскую военную разведку. Это вопрос государственной безопасности.

Ход был точным: утром он защищал аппарат от проверки, а вечером принёс угрозу, рядом с которой ошибки одного следователя должны были показаться мелочью. Чешское сообщение пришло к нему уже готовым, и он первым понял, какую цену оно имеет в этой комнате.

Ворошилов резко подался вперёд:

– Какие лица?

Агранов перевернул лист, но Сталин остановил его поднятой ладонью:

– Сначала основной вопрос. Кто, по свэдениям Бенеша, возглавляет заговор?

Агранов отыскал нужную строку и не без удовольствия прочёл:

– Заместитель народного комиссара обороны, маршал Советского Союза Михаил Николаевич Тухачевский.

Глава 13

Ворошилов молча протянул руку. Нарком внутренних дел, прежде чем передать ему лист, вопросительно посмотрел на Сталина. Получив разрешающий кивок, Агранов отдал бумагу через стол и откинулся на спинку кресла.

Климент Ефремович медленно прочитал материал. Дойдя до конца страницы, вернулся к началу, задержался на нескольких строчках и только потом поднял глаза.

– Что именно чехи получили от немцев?

– Пока имеется предварительная информация, – ответил Агранов. – Президент Бенеш считает сведения достаточно серьёзными, чтобы предупредить нас по государственным каналам. Полный комплект документов будет передан нашему представителю в Праге.

Дождавшись, пока Ворошилов положит лист перед собой, я уточнил:

– Значит, самих документов вы ещё не видели?

Агранов повернулся ко мне.

– Товарищ Брежнев, если президент союзного государства сообщает, что располагает сведениями о военном заговоре в Красной армии, я обязан немедленно доложить руководству страны, а не ждать, пока мне доставят нотариально заверенные копии.

– С этим я не спорю. Вы вот что скажите: Бенеш получил германские документы, в которых прямо говорится о заговоре Тухачевского, или набор сведений, из которого чешская разведка уже сама сделала такой вывод?

– Шпионы редко пишут протоколы своих заседаний.

– А следователи, как мы сегодня выяснили, иногда кое-что дописывают за них.

Серго ехидно усмехнулся в висячие усы, но Агранов даже не посмотрел в его сторону.

– Вы теперь всякое сообщение, которое вам не нравится, будете сравнивать с Пятаковым?

– Нет. Именно поэтому и хочу разобраться, что в новой папке первично, а что появилось позднее.

Сталин, до этого неторопливо крошивший папиросы «Герцеговина Флор», набил, наконец, трубку и отложил пустые гильзы в сторону.

– Сегодня утром вы доказали, товарищ Брэжнев, что Пятаков не лэтал в Норвегию. Допустим. Но отсюда ведь не следует, что самолёты вообще не летают. И что заговоров врагов нашего государства никогда нэ бывает! Нэ надо из одного плохого следствия виводить целую философию!

– Даже в мыслях не имел! Но давайте сохранять хладнокровие. В наших органах внутренних дел тоже не ангелы сидят. Бывает и липачество, и, как показал пример Ягоды, кое-чего и похуже.

Сталин некоторое время смотрел на меня, затем придвинул лежавшую сбоку серую папку.

– Ви наверное нэ читали свежей иностранной прэссы. Посмотрите вот это!

Внутри оказались переводы публикаций из «Возрождения». Две заметки были датированы шестым и тринадцатым февраля, ещё одна, более свежая, пришла из Парижа телеграфом. Поскрёбышев, видимо, собирал иностранный обзор специально к этому разговору.

– Клим, почитай вслух.

Ворошилов пробежал глазами первую страницу и вскоре начал багроветь.

– Тут, оказывается, я уже сотрудников НКВД арестовываю. Хорошо живём!

Андреев, сидевший через два места, потянулся к листу.

– Дай сюда.

– На, полюбуйся. А ещё я товарищу Сталину угрожаю, требуя освободить арестованных военных. Только чем именно угрожаю, не написано. Наверное, гаубицы к Кремлю подвезти обещал.

Шверник рассмеялся, однако, получив вторую страницу, быстро посерьёзнел. Косиор прочитал через его плечо несколько строк и ткнул пальцем в фамилию маршала.

– Польские газеты похожую чепуху про Тухачевского давно таскают. У них он то русский Бонапарт, то чуть ли не польский магнат, которого большевики по ошибке к себе приняли.

– Он действительно дворянского происхождения, – заметил Молотов.

– Дворянин – одно дело. Ленин тоже был из дворян. А эти ему такую шляхетскую родословную вывели, что осталось только имение под Варшавой вернуть.

– Эмиграция любит распоряжаться чужими государствами, – произнёс Шверник. – Особенно если возвращаться туда самим не требуется.

Перевод февральской заметки достался мне. Если бы не место и не обстоятельства, материал выглядел бы почти комически: Сталин якобы вступил в открытый конфликт с армией, органы начали хватать высших командиров, Ворошилов отбивает их у НКВД, а Тухачевский то ли уже арестован, то ли содержится под домашним надзором. В следующей публикации редакция осторожничала, допуская, что маршал мог просто уехать лечиться.

Ошибок было столько, что о серьезной агентуре не шло и речи. Однако, перечитав обе заметки подряд, стало понятно, почему Сталин положил их рядом с чешским сообщением. Публикации были разными в мелочах, но везде проводилась одна и та же мысль: Сталин, НКВД и высшее командование сталкивались друг с другом, а фамилия Тухачевского неизменно возникала в центре конфликта.

Отодвинув лист в сторону, я произнес:

– Газета врёт.

– Возможно, – согласился Сталин.

– Причём местами очень грубо.

– Возможно.

Он указал трубкой на вырезки.

– Тогда почему она врёт именно про этих людей?

– Просто у них, скорее всего, нет хорошего источника в Москве, – произнёс я, складывая лист. – Иначе они не объявляли бы арестованными людей, которые ходят на работу. Но кто-то постоянно подсовывает им одну и ту же трактовку событий. Факты могут быть разными, иногда вообще выдуманными, а вывод почему-то всегда получается один: армия вступает в конфликт со Сталиным, и вокруг Тухачевского образуется некий военный центр. Почему мы должны им верить?

– Потому что нэт дыма без огня! – жестко заявил Сталин, рубанув ладонью с трубкой, оставляя в воздухе дымный след. – Они получают донэсения от своей агентуры. Может быть искаженные, но все же – донэсения. И пишут свои статейки исходя из того, что знают. Они – знают, а мы – нэт!

Киров придвинул к себе обе бумаги.

– Поэтому и проверять нужно независимо. Если заговор существует, мы обязаны его найти. Если кто-то пользуется реальными противоречиями внутри армии, тем более нужно понять, кто это делает.

– Правильно, – сказал Сталин. – Провэряйте! Срочно провэряйте!

Члены Политбюно невесело переглянулись. Легко сказать – проверяйте!

И тут мне в голову пришла роскошная идея.

– Что же, первым делом, товарищ Сталина, нам нужно получить сами документы и установить их происхождение, не ограничиваясь чешским пересказом. Парижские публикации тоже неплохо бы проверить отдельно, не ограничиваясь тем, что кропает эта газетенка. Копнуть в редакции, откуда дровишки…. А ещё, товарищи, у нас есть валенсийский архив Троцкого. Почему бы не перепроверить через него?

Агранов сразу повернулся.

– Архив? Он считался утраченным после исчезновения Орлова!

Взгляд метнулся к Кирову. Тот едва заметно качнул головой.

– Материалы заграничного аппарата Троцкого были переправлены в Испанию, и сейчас доставлены в СССР. Там письма, записные книжки, копии телеграмм, счета, заметки секретарей, адреса связников и ещё массу бумажной мелочи, накопившейся вокруг троцкистского аппарата. До сих пор всё это больше сортировали, чем изучали.

Я едва сдержал улыбку. Мне стоило немалых трудов устроить так, чтобы архив попал напрямую к Кирову, минуя НКВД. А то кто знает, что подкинут туда шаловливые ручки следователей…

– Хотите искать там след Тухачевского? – догадался Молотов.

– Именно! Такой жирный карась не мог не оставить там следа.

Киров одобрительно кивнул.

– А товарищ Брежнев пусть займется перепроверкой! – с нажимом произнес он.

– Кто конкретно займётся Парижем? – глядя на меня, спросил Косиор.

– Москвин. У Коминтерна там свои люди и старые связи.

Агранов нахмурился.

– То есть внешнюю проверку вы хотите вести мимо наркомата?

– Одну конкретную проверку – да. Ваш аппарат уже разрабатывает Тухачевского, поэтому пользоваться им же для независимого контроля собственных выводов бессмысленно.

– Очень удобная система получается. НКВД расследует, а товарищ Брежнев решает, кому можно доверять.

Киров не дал мне ответить.

– Решать будет Политбюро. У нас тут нет частных лавочек. Все – государственное!

– Я уже понял, Сергей Миронович.

– Вчера понял. Теперь посмотрим, сколько продержится моя директива!

Сталин усмехнулся.

– Посмотрим, посмотрим.

На том и порешили. Тухачевского пока не трогали, но наблюдение за ним усиливалось. Агранов продолжал оперативную разработку, а комиссия Кирова получала собственные каналы проверки. Любые действия в отношении высшего командования предписывалось согласовывать с Сергеем Мироновичем.

Уже в коридоре Киров задержал меня, дождавшись, пока впереди пройдут Ворошилов и Косиор.

– И ещё что хочу тебе сказать, Леонид Ильич. Ты Тухачевского терпеть не можешь.

– Не преувеличивайте.

– Да куда там! Скорее преуменьшаю. Он тебя тоже не любит. Поэтому, если найдёшь против него что-нибудь серьёзное, сначала два раза перепроверь. А если найдёшь что-нибудь в его пользу – перепроверь трижды!

Я молча кивнул. Смысл предупреждения был понятен: после наших столкновений на Военном совете любые компрометирующие Михаила Николаевича сведения показались бы сомнительными всем, кто знал историю наших взаимоотношений. Но была и противоположная ловушка – настолько привыкнуть спорить с Аграновым, что из чистого упрямства начать оправдывать Тухачевского.

* * *

Утром второго марта времени до очередного заседания Пленума оставалось немного, поэтому рабочую группу мы собрали прямо в кабинете Кирова. Здесь уже собрались Судоплатов и Москвин. Зазвонил внутренний телефон, но Киров только отмахнулся, не снимая трубки. Времени на разглагольствования не было.

– Павел Анатольевич, – сказал я, – по Парижу вас не трогаем. Продолжаете Берлин и Прагу. Нас интересует, кто собирает материалы по нашим военным, через кого они передаются и с кем встречался представитель НКВД.

– По этой линии уже есть за что цепляться, – ответил Судоплатов. – Так что согласен.

Москвину досталось «Возрождение».

– Будьте аккуратны, вас не должны вычислить, – предупредил я. – Если один и тот же человек несколько раз приносит сведения по военной теме, выясните, откуда он получает. Меня интересует движение информации, а не красивое разоблачение.

Трилиссер снял очки и протёр стёкла уголком платка.

– Париж в этом отношении удобен тем, что там разговаривают все со всеми, и неудобен ровно по той же причине. Через два дня я могу принести ссылки на десяток источников слухов, половина из которых окажется людьми, пересказывающими друг друга по кругу.

– Хорошо, что вы это понимаете.

Затем обсудили работу с архивом Троцкого. Киров был осторожен в прогнозах.

– Допустим, фамилии Тухачевского мы там не найдём. Что вы из этого заключите? Что заговора нет? Это невозможно! Архив неполный, часть переписки могла быть уничтожена, часть шла через секретарей и посредников. Наконец, человек вообще мог фигурировать под псевдонимом или под описанием вроде «московский товарищ».

– Давайте не будем торопиться. Что найдем, то и найдем. И, конечно, все будем перепроверять по другим каналам. Сведения из архива этой лисы Троцкого, даже самые интересные, не должны тут же превращаться в обвинительное заключение!

С этим все согласились. После дела Пятакова спорить с этим было бы особенно нелепо.

Разделив работу, мы договорились, что Москвин будет ежедневно сообщать Кирову только установленные факты, отделяя их от предположений. Судоплатов получил тот же приказ по германской линии, после чего все разошлись: Сергей Миронович вернулся на Пленум, Павел Анатольевич уехал к своим людям, а я вечером собирался впервые нормально посмотреть бумаги Троцкого.

Для архива в здании ЦК освободили кабинет какой-то забытой комиссии. Об этом красноречиво говорила толстая пыль на шкафах. За железной дверью дежурил сотрудник Коминтерна, ещё один часовой, из военнослужащих Пролетарки, стоял в коридоре. Вдоль стены были составлены деревянные ящики, на некоторых еще сохранялись испанские сургучные пломбы.

Материалы поступали несколькими партиями, поэтому первоначального порядка практически не осталось. Переписка лежала рядом со счетами, адресные книжки перемешались с черновиками статей, а между серьёзными политическими записками попадались рецепты, билеты, просьбы купить лекарство и квитанции из прачечных.

Счёт за чистку костюма вызвал у меня невольную усмешку.

– Мировая революция, а пятно на брюках всё равно приходится сдавать в чистку.

– На подобных вещах разведка часто и держится, – заметил Москвин. – Люди могут уничтожить письмо о заговоре, но забывают выбросить квитанцию из гостиницы или старую записную книжку. А там такого можно накопать!

Для работы с бумагами привели сотрудников Коминтерна. Много документов тут было на французском и немецком, так что требовались люди, умеющие читать на иностранных языках. На каждое появлявшееся имя советского военного или служащего тут же заводили карточку, куда заносили все данные о нем. По настоянию Москвина начали с трёх человек, чья связь с заграничным аппаратом Троцкого была подтверждена другими источниками ещё до получения архива.

Первый случай дал результат довольно быстро. Настоящая фамилия в бумагах не встречалась, зато обнаружился устойчивый псевдоним, который повторился в адресной книжке секретаря, затем в расходной записи, а позже – в письме посредника. Только сопоставив эти документы с данными о зарубежной поездке нужного человека, удалось установить, кто именно скрывался под условным именем.

Постепенно стала вскрываться сеть информаторов Троцкого. К концу дня на стене появилась таблица с именами. Одной из первых разоблачили жену Пятакова, Людмила Федоровна. Человек, считавшийся старым оппозиционером, давно отошедшим от активной борьбы, действительно поддерживал связь с Троцким через свою супругу.

Киров, получив сводку, распорядился открыть отдельную разработку.

* * *

Пока из мы перетяхивали похищенный Орловым архив Троцкого, из Праги пришла полная папка Бенеша.

Агранов принёс её Сталину через два дня после заседания Политбюро, вместе с конвертами фотокопий и переводами. Нас тут же собрали снова. Ворошилов, не дожидаясь доклада, сразу потребовал германские оригиналы.

– Настоящие?

– Часть уже проверили, – ответил Агранов. – Бланки соответствуют известным германским учреждениям, подписи совпадают с образцами, регистрационные номера тоже не вызывают подозрений.

Мы принялись изучат документы.

Первые страницы выглядели очень незатейливо и буднично. Это были старые документы советско-германского военного сотрудничества, отчёты о встречах, характеристики наших командиров, переписка тех лет, когда рейхсвер и Красная армия официально работали друг с другом. Тухачевского немцы знали давно, Путну тоже; Уборевич и Якир встречались с германскими офицерами и во время делегаций и на манёврах.

Дальше шли более свежие агентурные сообщения. В одном советский командир раздражался из-за политического контроля, в другом кто-то ругал методы НКВД, ещё где-то германский офицер рассуждал, как может измениться внешняя политика СССР, если позиции Сталина ослабнут.

Ничего из этого нельзя было игнорировать, но и заговором оно само по себе не являлось.

А вот в аналитической записке все это трактовалось как подготовка смены руководства.

Я вернулся на несколько страниц назад.

– Где первичный документ, который соединяет эти сведения именно таким образом?

Агранов раздражённо качнул головой.

– Вы опять хотите устав подпольной организации?

– Прока тут никакой подпольной организацией и не пахнет.

– Вот сообщение о недовольстве политическим аппаратом!

– Вижу.

– Вот контакты Тухачевского с германскими генералами.

– Официальные контакты времён сотрудничества рейхсвера с РККА.

– Вот обсуждение возможной смены курса в Советском Союзе.

– Германскими офицерами, а не Тухачевским.

Агранов положил ладонь на папку.

– Если каждое обстоятельство рассматривать отдельно, никакой заговор вообще невозможно раскрыть. Один человек встречается с иностранцем, другой передаёт сведения, третий говорит о смене власти, четвёртый связан с оппозицией. Задача следствия как раз и состоит в том, чтобы понять, есть между этими фактами связь или нет.

Сталин посмотрел на меня.

– Ну? – спросил он. – Что вы прэдлагаете практически?

– Усилить наблюдение за всеми названными людьми, проверить поездки, переписку, контакты с уже арестованными и зарубежные связи. Но арестовывать высшее командование по этой папке нельзя. Пока нельзя.

Ворошилов сразу поддержал:

– Следите сколько хотите. Но если сейчас начать выдёргивать командующих по одному подозрению, мы собственными руками обезглавим армию.

– А если они действительно готовят выступление? – спросил Агранов. – Тогда однажды может оказаться, что следили слишком долго.

– Поэтому по каждому новому прямому доказательству докладывать немедленно, – сказал Киров. – Но арест высшего комсостава только через комиссию.

Сталин ещё раз пролистал папку и закрыл её.

– Так и сделаем. Работайте. Только под видом осторожности дело не замораживать.

Разговор закончился без победителей. Агранову позволили продолжать разработку, но не дали свободы арестов; мы, в свою очередь, не получили никаких оснований объявить дело фальшивкой.

Когда мы вышли из кабинета, Серго догнал меня у поворота коридора.

– Ну что теперь скажешь? Опять липа?

– Не знаю. Надо проверять! Возможно, это правда. А может быть, очень хорошая фальшивка.

Серго помолчал.

– Хорошо хоть теперь ты не рассказываешь, что все вокруг дураки.

– Я и раньше не рассказывал.

– Рассказывал. Просто другими словами.

* * *

Пока в ЦК происходили эти драматические события, работа над архиво мТроцкогошла своим чередом. На следующий день Москвин встретил меня у двери архивной комнаты и, пропустив внутрь, сразу повёл к столу.

– Тухачевского нашли.

Я машинально ускорил шаг.

– Что именно?

– Несколько упоминаний. Только они совсем не похожи на то, что утверждает Агранов.

Вскоре бумаги были передо мною. Первой лежала парижская записка, составленная человеком, вращавшимся среди русской эмиграции. В белых военных кругах обсуждали, кто способен возглавить Россию в случае падения большевистского руководства. Среди фамилий встречался Тухачевский, которому приписывали едва ли не древнюю польскую родословную, вспоминали дворянское происхождение и на этом основании делали вывод, что настоящим большевиком маршал быть не может.

Дойдя до особенно цветистого рассуждения о «польской крови», я хмыкнул.

– Эти ему скоро герб нарисуют.

– Уже нарисовали, – ответил Москвин. – Красивый, «Погоня». Но для нас важнее не родословная, а отношение эмигрантской среды к нему. Они действительно рассматривали Тухачевского как возможную фигуру после Сталина.

Во втором документе из текста следовало, что некоторые польские круги тоже интересовались маршалом, пытаясь через посредников понять его политические взгляды и отношение к Варшаве. Никакой установленной связи с Тухачевским там не было; напротив, обсуждалось, как такой подход можно было бы найти. Судя по всему, среди знакомых маршала имелся какой-то польский агент, но сам Тухачевский сведений полякам не поставлял.

– Значит, поляки пытались его прощупать.

– Нам известно только, что они собирались это сделать. До самого маршала могли вообще не дойти.

Третья бумага оказалась гораздо интереснее.

Один из секретарей Троцкого пересказывал разговор, в котором снова возникла фамилия Тухачевского. Эмигрантские посредники представляли его потенциальным противовесом Сталину, однако сам Троцкий к таким надеждам относился настороженно. Он сомневался в политической надёжности маршала, считал неясным, насколько тот вообще остаётся «красным», и тем более не был уверен, что в случае кризиса Тухачевский поддержит именно троцкистскую группу.

Прочитав запись второй раз, я обратил внимание на формулировки.

– Они обсуждают, как к нему подойти. Значит, у них не было контактов!

– Похоже на то.

– Уверены, что речь именно о Михаиле Николаевиче?

– В первой записи стоит сокращение, но в соседней тот же разговор пересказан с полной фамилией. Даты совпадают.

– Другие материалы?

Москвин показал на доску.

По Путне обнаружилось несколько пересечений с людьми троцкистского склада. В отношении Якира в аппарате Троцкого имелись весомые предположения о его связи с поляками, но без конкретики. По Уборевичу существенных находок тоже не оказалось – его оценивали как «безнадежного».

Это меня порадовало.

– Значит, к Троцкому он отношения не имеет?

Москвин поморщился.

– Мы не можем этого утверждать. Архив не подтверждает его принадлежность к троцкистской сети и, более того, содержит материалы, плохо совместимые с версией о его подчинённом положении у Троцкого.

– Если предполагаемый руководитель обсуждает, как выйти на собственного подчинённого, получается несколько странно.

– Версию Агранова это ослабляет. Но собственный военный заговор, связь с немцами или какие-то другие контакты не исключает. Военные могли общаться с немцами без всякой связи с Троцким.

– Я уже начинаю привыкать, что после каждого вашего ответа вариантов становится больше.

– Значит, работа идёт правильно!

* * *

Вечером я показал записи Кирову. Сергей Миронович дочитал троцкистскую заметку, вернулся к началу и только потом отдал бумагу обратно.

– Агранов скажет, что Тухачевский мог действовать отдельно от Троцкого.

– И будет прав.

– Мог иметь прямой канал к немцам.

– Мог.

– Поляки им интересовались.

– Интересовались, но до установленной связи там далеко.

Киров задумчиво покрутил карандаш.

– Хорошая у тебя получилась проверка. Чем больше узнаём, тем меньше понимаем.

– Ну, зато меньше шансов расстрелять человека за чужую фантазию! – рассмеялся я.

– И больше шансов прозевать настоящего заговорщика.

На столе лежала. Затем Сергей Миронович раскрыл и передал мне свежую сводку НКВД. Один из арестованных, комкор Путна, теперь подробно рассказывал о связи Тухачевского с троцкистами через нескольких посредников.

– Раньше он это говорил?

– Нет.

– Когда появилось?

– Ночью.

– Интересно. Похоже кто-то здорово копает под Тухачевского!

– Может быть, – согласился Киров. – Но знаешь, мне было бы спокойней, если бы онуже сидел.

Дальнейшая работа над архивом Троцкого позволила выявить несколько его сторонников, но в отношении Тухачевского ясности не прибавила. У меня оставалась надежда на Судоплатова.

Павел Анатольевич на третий день, появился вечером, когда я собирался уходить. Папки при нём не было, и это насторожило: обычно он предпочитал сначала класть на стол бумагу и лишь затем объяснять, что в ней надо увидеть.

– Документы привезут позже, – сказал он, заметив мой взгляд. – Не хотел ждать до утра.

– Нашли германский источник?

– Похоже, да. Пражская линия выходит на аппарат Канариса.

Я снова сел.

– Насколько это надёжно?

– Два независимых сообщения. Один офицер, через которого копии проходили в Прагу, работает непосредственно с людьми Канариса. Кроме того, сбор старых материалов по Тухачевскому, Путне, Уборевичу и Якиру шёл по указанию сверху, а не по частной инициативе какого-нибудь архивиста.

– Сам Канарис санкционировал?

– По нашим данным – да.

Это объясняло многое. В распоряжении Абвера находился огромный массив документов времён сотрудничества рейхсвера с Красной армией; поднять старую переписку, характеристики советских командиров и отчёты о встречах не составляло труда. Если именно этот материал затем попадал через немецкие каналы в Прагу, папка Бенеша получала вполне понятное происхождение.

– Следы подделки нашли?

– Пока нет. То, что удалось проверить, – настоящее.

– Зачем Канарису это нужно?

– Вариантов много. Можно поссорить Сталина с армией, заставить нас самим убрать сильных командиров, проверить реакцию руководства. А можно вообще ничего специально не фабриковать, а просто распространять реальные сведения, понимая, какие выводы из них сделают в Москве.

Последняя версия мне особенно не нравилась. Она требовала от противника не всеведения, а всего лишь хорошего знания наших привычек.

– В ваших материалах где-нибудь появляются англичане?

Судоплатов задумался.

– Один раз. Человек Канариса упоминается рядом с британским контактом. Но источник не знает, что это за отношения: обычный обмен информацией, частная связь или что-то серьёзнее.

– Деньги?

– Не видел.

– Передача заданий?

– Тоже нет.

Он немного помолчал и добавил:

– Если хотите понять Лондон, лучше смотрите ваши перехваты. Мы в Берлине до такого уровня можем идти месяцами.

После его ухода я некоторое время разбирал собственные записи. Чисто германская версия теперь объясняла почти всю картину: Канарис собирает старый материал, его люди передают документы в Прагу, часть тех же сюжетов растекается по эмигрантской прессе. Однако лондонская переписка, которую мы начали читать в ЦИАМ, в эту схему не помещалась. Британцы не только знали о германском источнике Бенеша, но, судя по первым восстановленным фразам, обсуждали способы передачи материала в Прагу ещё до того, как он дошёл до Москвы.

Либо Лондон просто следил за чужой операцией и решил её использовать, либо объяснение следовало искать глубже.

Что же, стоило еще раз узнать, что смогли расшифровать наши гении. Я снял трубку.

– Соедините с начальником радиослужбы Коминтерна, затем – наберите ЦИАМ.

Как оказалось, в ЦИАМ добились впечатляющих успехов.

За несколько ночей Ланге и Векслер успели заметно расширить первоначально прочитанные куски. После того как первая ошибка британских шифровальщиков позволила восстановить часть гаммы и несколько устойчивых кодовых групп, дальнейшая работа пошла быстрее: новые перехваты уже можно было сопоставлять с ранее раскрытыми формулами, не начиная каждый раз с чистого листа.

В лаборатории еще гудела остывающая счётно-аналитическая машина. Оба криптографа выглядели измотанными. Днём установка снова считала задачи по двигателям, поэтому они получали машину только вечером и работали до тех пор, пока инженеры не приходили забирать своё вычислительное хозяйство обратно. Ночная работа заметно сказывалась на них: оба осунулись, под глазами легли коричневые тени.

– Есть новости? – спросил я.

Ланге, массируя виски, вместо ответа передвинул через стол лист.

Фамилия в середине восстановленного текста читалась четко: КАНАРИС.

– Насколько надёжно?

– Практически полностью. Она встречается дважды, причём второе появление подтверждается соседними уже известными группами.

Волнуясь, я принялся читать.

Первая шифровка касалась передачи материалов из германского военного источника в Прагу. Несколько мест оставались неразобранными, однако общий смысл сомнений не вызывал: британская сторона обсуждала способ провести сведения через существующий германский канал так, чтобы чехословацкие получатели не видели прямого участия Лондона.

– Пока из этого следует только, что англичане пользуются операцией Канариса, – сказал я. – Возможно, даже без его ведома.

– Мы сначала решили так же, – ответил Векслер. Красные от недосыпа глаза слезились в свете настольной лампы. – Поэтому вас и не вызвали после первого текста.

Он достал другой лист.

– А потом прочитали это.

Вторая шифровка оказалась короче. Начало содержало ссылку на прежнюю переписку, далее шло требование соблюдать осторожность в отношениях с германским источником. Центральную фразу Ланге подчеркнул карандашом.

Я прочитал её сначала про себя:

«…после успешной вербовки адмирала Канариса Службой существующий контакт следует сохранять в прежней форме…»

Потом поднял глаза.

– «Службой» – это СИС?

– Да. В их внутренней переписке такое сокращённое обозначение встречается регулярно. Для проверки мы подняли несколько старых сообщений, смысл которых известен независимо.

– Может идти речь о человеке из аппарата адмирала Канариса?

– Нет, – ответил Ланге. – Мы как раз больше всего времени потратили на грамматику. Подлежащее здесь сам Канарис. Дословный перевод был бы ближе к «приобретённому Службой», но по-русски это звучит неестественно. «Завербованному» соответствует лучше.

– А если британцы ошибаются? Немец мог согласиться на сотрудничество, чтобы самому кормить их дезинформацией.

– Конечно. Мы можем утверждать лишь то, что британская разведка считает его своим завербованным источником.

Я вернулся к первой шифровке и перечитал её уже с учётом второй.

До сих пор мне казалось, что мы имеем дело с двумя параллельными линиями. Судоплатов проследил движение документов через аппарат Канариса, и это позволяло считать пражскую папку результатом германской операции. Лондонские перехваты показывали, что англичане знают о происходящем и по каким-то причинам предпочитают не показывать своего интереса чехам.

Теперь эти две линии переставали быть независимыми. Если сам Канарис находился на связи с СИС, то британская осведомлённость объяснялась гораздо проще: документы могли действительно собираться офицерами Абвера, оставаться германскими по происхождению и идти через германских посредников, но человек, санкционировавший эту работу, одновременно сотрудничал с британской разведкой, сливая им данные. Именно поэтому Лондон мог заранее обсуждать и содержание материалов, и форму их передачи Праге.

Оставался куда более серьёзный вопрос: кто поставил задачу собирать компромат на советских военных – сам Канарис, англичане или обе стороны по разным причинам. Ответа на него пока не было.

– Покажите исходные группы.

Ланге положил рядом бланк перехвата, промежуточные расчёты и вариант расшифровки. Мы ещё раз прошли по спорным местам. В нескольких словах оставались варианты, но они не затрагивали ни фамилию Канариса, ни сам факт вербовки, ни упоминание Службы.

– Насколько вы готовы за это отвечать? – спросил я.