Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Ланге подумал.

– За точную русскую формулировку – не полностью. За смысл – готов.

– Тогда оформляйте отдельную справку. В ней дословно указать, какие группы прочитаны уверенно, какие восстановлены по контексту и где остаются варианты. Никаких политических выводов от себя.

– Уже делаем.

Я ещё раз посмотрел на расшифровку.

Теперь было понятно хотя бы одно: история, которую мы несколько дней считали операцией германской разведки, не заканчивалась в Берлине. Начальник Абвера, по собственной секретной переписке англичан, находился у них на связи, причём характер этой связи чехам намеренно не раскрывали.

Канарис завербован СИС. И он копал под Тухачевского.

Глава 14

В течение нескольких днейвыяснилось, что эти данные подтверждаются сразу из нескольких источников. Англичане считали адмирала завербованным и, судя по их донесениям, были весьма довольны собой. Сам Канарис явно играл на две стороны. А это означало, что материалы Бенеша против Тухачевского могли быть чем угодно – и правдой, и тщательно подготовленной ложью.

В итоге я приказал продолжить наблюдение. А мы с Кировым на следующий день продолжили допросы подозреваемых.

Начали мы с протоколов допроса Примакова. Ранние его показания были сбивчивыми, местами сумбурными, но похожими на правду: фамилии возникали там, где их требовал рассказ, даты не всегда сходились, человек спорил со следователем и поправлял собственные слова.

В поздних протоколах все резко изменилось. Подозреваемый вдруг обрёл образцовую память, нужные фамилии выстроились, как по ранжиру, все встречи получили точные числа, исчезли фразы «подозреваемый не помнит».

– Подсказывают ответы, – предположил Киров.

– Или заставляют, – ответил я.

Он строго посмотрел на меня, но спорить не стал.

Ванникова привели после обеда. В комнату допросов он вошёл боком, придерживая левую руку правой. При нашем появлении попытался вытянуться, и лицо у него сразу будто посерело.

– Садитесь, Борис Львович.

Он сел осторожно, не кладя левую ладонь на стол.

Я расспросил о Шпитальном, о заводских совещаниях, о споре вокруг авиационной пушки. Ванников отвечал по существу. Шпитальный, по его словам, давил на скорость работ, ругался с технологами, требовал металл, которого не было, и обещал Сталину характеристики, которых производство пока не могло обеспечить. Обычная тяжёлая история нового оружия, но здесь это превратилось в заговор.

– Так вы признаете вредительство? – уточнил Киров, разминая мундштук папиросы.

Борис Львович с болью посмотрел ему в глаза.

– Если всякая ошибка – вредительство, – хрипло ответил он, – тогда у нас половину заводов придётся посадить, а вторую половину некому будет достраивать.

В протоколе его допроса стояло другое. Там Ванников признавал, что сознательно срывал испытания ШВАК по заданию Пятакова. Я положил лист перед ним.

– Это ваши слова?

Он прочёл первые строки. Потом поднял глаза.

– Подпись моя.

– Я спросил о словах.

Он молчал.

– Пятаков давал вам указания?

– Я его видел на совещаниях.

– Тайно встречались?

– Нет.

– Тогда откуда это взялось?

Ванников опять посмотрел на дверь. Так смотрит человек, считающий минуты до возвращения туда, откуда его привели.

– Следователь сказал, что всё уже установлено. Надо только перестать запираться.

– Как сказал?

Он хотел пожать плечами, но движение отозвалось в руке. Я попросил врача. Борис Львович испугался сильнее, чем при вопросе о Пятакове.

– Не надо врача.

– Почему?

– А вечером меня куда повезут?

Тут я сразу все понял. Подойдя к нему, осторожно отвёл край рукава. Запястье было распухшим. На тыльной стороне ладони темнели полосы, слишком ровные для случайного ушиба.

– Кто?

Борис Львович понял, что отпираться дальше бесполезно. Мы намерены докопаться до правды.

– Следователь Левин.

– Родос присутствовал?

Ванников кивнул.

– Что требовали?

– Сдать Пятакова. Потом – дать показания на Орджоникидзе. А затем они сказали, что через Пятакова мы связаны с военными. Я спросил, с какими. Мне ответили: вот подпишешь, – и сразу вспомнишь!

Я вернулся к столу. На бумаге всё выглядело аккуратно: добровольное признание, собственноручная подпись, замечаний к протоколу нет. Только рука, которой была поставлена подпись, теперь не разгибалась.

– Сергей Миронович, – кивнул я на бывшего директора ТОЗа, – этого человека сегодня обратно к Родосу не отдавать. Врача сюда. Осмотр – с записью каждого повреждения и времени, когда оно могло быть получено.

Киров уже тянулся к телефону.

– А остальных?

– Всех, кого допрашивала эта группа, развести по разным помещениям. Следователей друг к другу не пускать. Подлинники протоколов, черновики, журналы вызовов, входящие указания – опечатать. Немедленно.

– Это может сорвать всё следствие.

– Оно уже сорвано. Пока мы не отделим добытые сведения от выбитых, доверять этим делам нельзя.

Ванников смотрел на нас недоверчиво. Он ещё не понимал, спасаем мы его или готовим новый приём. Я тоже не знал, чем для него всё кончится. Но вечером его к Левину не повезли, оставив в кабинете Кирова под отдельной охраной.

Затем допрашивали Эдуарда Гольцмана. Тут дело обстояло сложнее. Объявить его случайным человеком, попавшим под следствие по чужой фамилии, не мог бы даже самый снисходительный защитник. Старый большевик, участник Левой оппозиции, лишь для вида отрекшийся от своих прежних взглядов. При обыске у него нашли чемодан с двойным дном, а в нём – тринадцать номеров «Бюллетеня оппозиции» за тридцать первый и тридцать второй годы.

Чемодан принесли нам вместе с делом. Тайник был устроен нехитро: второе днище приподнималось за почти незаметную петлю, под ним лежали тонкие, многократно сложенные листы пропагандистских материалов Троцкого. На некоторых сохранились пометки карандашом. Гольцман не отрицал, что читал бюллетени, передавал их знакомым и продолжал считать Троцкого крупным революционером, несправедливо вытесненным из партии.

– Откуда получали? – спросил я.

– Через знакомых.

– Фамилии?

Он назвал две. Одну мы уже знали, вторая мне ничего не говорила.

– С самим Троцким поддерживали связь?

– Нет.

– С его сыном?

Гольцман помедлил.

– Встречался.

Вот за эту паузу следствие и уцепилось. В протоколе уже существовал готовый рассказ: осенью тридцать второго года Гольцман приезжает в Копенгаген, останавливается возле вокзала в гостинице «Бристоль», там встречается с Львом Седовым, а тот отвозит его к Троцкому. Во время разговора Троцкий будто бы передаёт через него указание перейти от политической борьбы к террору.

История выглядела убедительно, пока её не начинали проверять.

– Вы останавливались в «Бристоле»? – спросил я.

– Так записано.

– Я спрашиваю не о протоколе.

– Возле вокзала была гостиница. Названия я не помню!

– А встречались где?

– С Седовым – в кафе. Потом видел Льва Давидовича.

– Троцкий говорил об убийстве Сталина?

– Нет.

– О терроре?

– Нет.

– Тогда что он вам поручил?

– Передавать материалы, восстанавливать связи между оппозиционерами и не верить заявлениям тех, кто отрёкся от него ради возвращения в партию.

Я перелистал ранний протокол. Там Гольцман признавал встречу с Седовым и Троцким, но ни о гостинице, ни о террористической директиве не говорил. «Бристоль» появился позднее – сперва в вопросе следователя, затем в ответе арестованного. Ещё через несколько допросов разговор об оппозиционной работе превратился в приказ убить руководителей партии.

А самое забавное, что к моменту предполагаемой встречи копенгагенского отеля «Бристоль» давно не существовало! Возможно, Гольцман действительно виделся с Седовым в кафе с похожим названием или перепутал его с гостиницей возле вокзала. Но следствие не попыталось установить, где именно проходила встреча. Оно взяло неточность, удобную для заранее составленного рассказа, и заставило человека подтвердить подписью в протоколе.

Киров отложил материалы дела и устало прикрыл глаза ладонью.

– Значит, вся встреча выдумана?

– Не обязательно. Он мог встречаться и с Седовым, и с самим Троцким. Чемодан тоже настоящий, как и подпольные связи.

В этом и состояла главная опасность дела Гольцмана. Перед нами был не невиновный и не германский агент, полностью придуманный следователем. Он сознательно хранил троцкистские издания, распространял их, поддерживал связи с оппозицией и скрывал это от партии. За всё перечисленное с него следовало спросить. Но Родосу (а значит, и Агранову) было мало настоящей вины. Ему требовался террористический центр, а потому чемодан с пропагандисткими бюллетенями превратился в средство доставки приказа об убийстве.

– Зачем вы подписали эту ерунду про «Бристоль»? – спросил я подследственного.

Гольцман усмехнулся одними губами.

– Потому что встречу я признал. Они сказали: раз встречались, какая разница, как называлась гостиница?

– А насчёт террора?

– Там сказали то же самое. Раз Троцкий враг Сталина, какая разница, какими словами он велел с ним бороться?

Мы с Кировым мрачно переглянулись. Вот так и раскручиваются дела оппозиционеров! Любой следующий арестованный подтверждал уже не то, что знал сам, а историю, собранную из прежних подписей. В результате подлинные троцкисты, оппозиционные разговоры, заграничные контакты и выдуманные планы убийств срастались в одно дело, где невозможно было отделить реальное преступление от творческой работы следователя.

На следующий день Евдокимов принёс данные, что этот порядок был общепринят в НКВД. А от врачей поступило заключение, что Ванникова действительно неоднократно пытали. Сергей Миронович вскипел:

– Центральный Комитет должен обо всем знать сегодня, – сказал он. – Иначе завтра нам справедливо скажут, что мы спрятали дело внутри комиссии.

И он позвонил Мехлису, занимавшему пост главы контрольной комиссии.

Лев Захарович приехал меньше чем через час. Протоколы его заинтересовали, фотографии руки Ванникова – разозлили, но окончательно он взорвался, когда увидел, как служебная ориентировка превращалась в «самостоятельное признание».

– Это преступление! Они Центральный Комитет партии обманывают!

Тут же было принято решение арестовать Родоса, Левина других следователей из следственной бригады Главного управления государственной безопасности НКВД. Материал следственных дел приказано было опечатать.

Киров тут же подготовил сообщение в ЦК. Мехлис уехал вслед за группой КПК, пообещав к утру «вытрясти из них всю эту историю».

Тут же примчался Агранов и начал скандалить. Но Киров был неумолим: вся эта ситуация его разозлила.

* * *

Вся эта история с липачами из НКВД настолько выбила меня из колеи, что когда поутру следующего дня Устинов доложил, что «машины поданы и военные уже собираются», то я на сразу понял о чем речь.

– Какие машины? Какие военные?

Дмитрий Фёдорович посмотрел на меня с отческим терпением, какое обычно оставляют для неисправимых детей и бестолкового начальства.

– Совещание по Испании. Вы сами назначили!

А я было совсем забыл, что у нас назначено совещание по осмыслению испанского опыта!

В Испании война уже показывала вещи, которые у нас до сих пор не понимали. Более того, Я собирался намешать в обсуждение не только то, что действительно произошло там, но и то, чего там пока не было. Кое-что я знал по рассказам о Великой Отечественной, кое-что – по моим поездкам в зону СВО. И, чтобы внедрить его в военную среду, я решил выдать все это за испанский опыт.

У входа в зал Уборевич изучал схему на стенде. Рядом спорили Жуков и Конев. Георгий Константинович говорил коротко и жёстко; Иван Степанович отвечал обстоятельнее, но уступать не собирался. Устинов уже раскладывал заводские справки.

Иероним Петрович увидел меня и улыбнулся. Я вспомнил как в начале 20-го года мы встретились впервые, ка кон выдал мне наградной наган. Теперь его фамилия лежала в бумагах Родоса.

Совещание начали с обсуждения новостей из Испании. Судя по донесениям, под Гвадалахарой как раз разворачивались решающие бои, и что наша авиация играет там решающую роль. Тут же я выдвинул свою испанскую идею:

– Товарищи, штурмовики Р-5 уже непригодны, это показали еще бои под Мадридом. Их надо переводить в ночные бомбардировщики. А до насыщения наших ВВС современными штурмовиками надо перевооружить истребители И-15, сделав их легкими пикирующими бомбардировщиками.

– Откуда такие идеи? – удивился Уборевич.

– Это результат испанского опыта. И-15 быстро устаревают. Место истребителя займут И-17, а машины предыдущего поколения надо переводить в ударные. Проект переоборудования уже готов.

От авиации перешли к проблемам общевойскового боя. Тут я дал слово Павлу Семеновичу.

– Танки ушли вперёд, пехота легла, артиллерия потеряла цели, – рассказывал Рыбалко. – Потом каждый пишет, что сосед не поддержал.

– Потому что приказ ставит задачу каждой части отдельно, – заметил Уборевич. – Общая цель есть у командующего, а ниже – начинаются четыре разные войны.

Я предложил создать в Белорусском округе смешанную опытную группу: танковый батальон, пехоту, артиллерию, сапёров, связь и авиационное звено. Провести два цикла учений с одинаковой задачей, но разным порядком взаимодействия. Посредников назначить не от округа, а от комиссии, чтобы хозяева полигона не рисовали победу заранее.

– И считать не только взятые рубежи, – добавил Конев. – Время от запроса пехоты до первого артиллерийского выстрела. Сколько батарея переносит огонь. Сколько танков возвращено после повреждений.

– Время эвакуации и ремонта отдельно, – сказал Устинов, записывая. – Завод даст специалистов, но командовать в поле они не должны.

С танков перешли на артиллерию. Я показал эскиз: шасси Т-26, сверху рубка, в ней 76-ти миллиметровая артсистема Грабина.

– В боях в Испании проявилась необходимость в штурмовых орудиях. Бывает, танки часами ведут огонь с места, пытаясь подавить огневые точки и расчистить путь для пехоты. Но 45-ти миллиметровые пушки для этого малополезны. Надо хотя бы три дюйма.

– И что вы предлагаете? – уточнил Уборевич. – У нас уже есть Т-28М и ведутся работы по новому танку…

– Да, но Т-26 оказываются бесполезны. Поэтому надо разработать несколько образцов опытных самоходных орудий. Причем не выпускаемых на заводе с нуля, а переделанных из существующих двухбашенных Т-26, совершенно утративших на сегодняшний день боевое значение. И проверить их в боевой обстановке. Посмотреть, успевают ли они за пехотой и танками, как держит шасси, можно ли вести огонь без того, чтобы после десятого выстрела собирать машину по полю.

Конев сразу потребовал нормальный угол наведения, место для боекомплекта и связь с передовым наблюдателем. Устинов возразил, что отдача и вес орудия съедят ходовую.

– Нет, товарищи, вы не поняли – уточнил я. – Сейчас нам надо найти применение стремительно стареющим Т-26, и одновременно дать пехоте более-менее толковое огневое средство.

Уборевич до сих пор слушал, задавая лишь уточняющие вопросы. Теперь он взял карандаш и передвинул на схеме стрелку пехотного полка.

– Если хотите проверить самоходную артиллерию, не давайте ей удобной дороги. Здесь овраг. Здесь смена направления после начала атаки. И связь оборвите на двадцатой минуте.

Жуков усмехнулся.

– Связь можно оборвать на десятой.

– На десятой командиры ещё помнят замысел, – ответил командарм. – На двадцатой уже придётся думать.

Разговор тут же перескочил на инициативу младших командиров. Я предложил давать им не подробный способ действий, а цель, соседей и срок. На одном из этапов убрать командира батальона, на другом изменить обстановку, на третьем лишить роту связи со штабом.

– Потом половина объяснит поражение отсутствием приказа, – сказал Жуков.

– Вот эту половину и надо найти до войны, – отозвался Уборевич. – А второй половине не мешать.

В середине заседания неожиданно появился Ворошилов. Он извинился, что без предупреждения, сел у стены и некоторое время слушал. Особенно долго рассматривал эскиз самоходки.

– В наставления пока ничего не вносить, – сказал он наконец. – Сначала надо попробовать.

Потом заговорили о защищённом транспорте для пехоты – лёгком гусеничном или полугусеничном бронетранспортёре на отделение, способном довезти людей вслед за танками, укрыть от пуль и осколков, дать им спешиться не за километр от рубежа развертывания.

– Испания показала, что танки без пехоты мало что стоят – пояснил я. – А пехота неизбежно от танков отстает. Если не дать ей колеса, танки неминуемо останутся без пехотной поддержки.

– Бронетранспортеры – штука дорогая, – задумчиво заметил Ворошилов. – У нас армия не в один миллион штыков. Всех посадить на броню – страна разорится!

– Всю пехоту сажать необязательно, – успокоил я. – Где-то обойдутся автомобилями. Где-то применим конно-механизированные группы. Но главные ударные силы, танковые и механизированные корпуса, должны иметь бронетранспортеры.

Жуков потребовал проверить высадку под огнём и движение по разбитой дороге. Конев – место для боеприпасов и расчёта ручного пулемёта. Уборевич спросил, кто будет ремонтировать машину в стрелковом батальоне. На этот вопрос никто сразу не ответил, и Дмитрий Фёдорович поставил возле него жирный знак.

С авиацией спорили дольше. Я предложил испытать две схемы связи с землёй и начать работы по целому семейству пикирующих бомбардировщиков – с прицелом, воздушными тормозами и автоматом выхода из пикирования.

– Самолёт вы построите, – заметил Иероним Петрович. – А кто даст цель? Скажем, пехотный командир увидел цель. Пока донесение пройдёт вверх и вернётся на аэродром, цель уже снялась и ушла!

– Поэтому авианаводку надо делать через передовую группу наведения, – ответил я. – Впрочем, как и корректировку артиллерийского огня. А самым опытным и дисциплинированным младшим командирам после доообучения вручать корочки авианаводчиков и право вызова авиации.

Он одобрительно кивнул и тут же нашёл новое слабое место: кто имеет право перенаправить самолёты, если первоначальная цель исчезла. Разговор снова стал предметным. Не о железе вообще, а о минутах, полномочиях, людях и цене ошибки.

Я слушал Уборевича и всё сильнее злился на Агранова, Родоса и все НКВД. Такой человек мог ошибаться, интриговать, переоценивать себя. Но превращать его в германского шпиона по заранее вписанной фамилии означало ослеплять армию собственными руками.

Совещание закончилось перечнем поручений. Устинов забрал промышленную часть, Конев – требования к артиллерии, Жуков – программу взаимодействия танков и пехоты. Уборевичу поручили подготовить полигон и два варианта учений. Ворошилов ещё раз запретил торопиться с наставлениями и уехал.

* * *

Люди потянулись к выходу, но я задержал Иеронима Петровича.

– Пройдёмте, товарищ командарм, потолкуем.

Он взглянул на меня, потом на оставшихся в зале. Я проводил его маленькую комнату возле гардероба, где обычно складывали карты и стенографические принадлежности. За стеной слышались голоса.

– Что-нибудь с испытаниями? – спросил он.

– Нет, не с испытаниями. Иероним Петрович, ваша жизнь висит на волоске.

Лицо Уборевича не изменилось, только взгляд сразу стал другим. Как у командира, который давно видел вражеское продвижение на фланге и ждал, когда начнётся атака.

– Я догадывался.

– Агранов с помощью бригады Родоса собирает доказательства военного заговора. Фамилии в его протоколах появляются раньше показаний. Людей бьют. Им предлагают подписать начало, чтобы потом они «вспомнили» продолжение. В этом продолжении есть вы.

Помолчав, уборевич вдруг кивнул.

– Значит, дошли.

У меня сердце упало. Вот так вот. Не «ошиблись». Не «оклеветали». Дошли.

– Рассказывайте всё, что знаете. Всё!

Он молчал.

– Я вас не допрашиваю. Я пытаюсь не дать Родосу написать ваши показания за вас.

Командарм снял пенсне, и очень долго его протирал, глядя на свет.

– А если они вам не понравятся? – будто между делом спросил он.

– Тогда вы будете отвечать за то, что сделали. Свободы я вам не обещаю. Должности – тоже. Но вас хотя бы не будут бить и заставлять оговаривать других.

За стеной передвигали стулья. Кто-то позвал Устинова. Иероним Петрович слушал эти обычные звуки так внимательно, словно запоминал их.

– Мы были недовольны Ворошиловым, – произнёс он наконец. – Составили общую записку о подготовке армии и потребовали смены руководства Наркомата.

– Кто «мы»?

– Якир. Тухачевский. Я. Ещё несколько командиров знали, но подписи ставить не хотели.

– Записку подали?

– Нет. Решили сначала договориться, как действовать, если одного из нас снимут.

– Как действовать?

– Якир предложил держаться вместе. Не давать разбить по одному. Если в округ пришлют нового командующего – не исполнять распоряжений, меняющих боевую подготовку и кадры, пока вопрос не рассмотрит ЦК.

– Интересно… То есть штаб округа должен был не подчиниться назначенному командующему?

– Формально – задержать исполнение и запросить подтверждение.

– «Формально»?

Он поморщился.

– Я был против прямого неповиновения.

– Но из группы не вышли!

– Нет.

– И ЦК не сообщили… Почему?

– Тогда нас сняли бы раньше, чем выслушали. А по существу мы были правы.

– Какую роль играл Тухачевский?

Уборевич ответил не сразу.

– Он говорил, что после первой большой военной неудачи нынешнее руководство страны потеряет авторитет. Тогда армия должна потребовать перемен.

– Каких перемен?

– Смены военного руководства. Возможно, не только военного.

– Это его слова?

– Почти.

– Мне не нужно почти.

– Он сказал: если власть доведёт страну до катастрофы, спасать страну придётся тем, у кого останется организованная сила.

Теперь молчал я.

– Были планы движения войск? Захвата связи, Кремля, наркоматов? Связь с германским штабом? Сроки?

– А с Троцким?

– Нет.

– Блюхер?

– Прислал через курьера письмо. Спрашивал, существует ли у нас общая позиция на случай снятия одного из командующих. Я ответил уклончиво, письмо уничтожил.

Я прошёлся по комнате – два шага до стены и обратно. Хотелось найти формулировку, при которой всё услышанное окажется лишь спором честных командиров с плохим наркомом. Не находилось. Они создали круг, договорились о совместном сопротивлении кадровым решениям и обсуждали момент, когда организованная армия сможет потребовать смены власти. Пусть без разработанного плана, без немецких денег и без троцкистского центра, но черту они всё равно перешли.

– Значит, заговор всё-таки был…

– Это не заговор, Леонид. Мы просто решили действовать сообща!

– На столе Агранова лежит папка документов о том, что вы, с Тухачевским во главе, вступили в контакт с Абвером. А Путна с Примаковым прямо сейчас, скорее всего, уже дают показания против Якира, Тухачевского и вас. Кто ещё знает всё, что вы сейчас рассказали?

– Из живых? Те, кого назвал. Возможно, Примаков слышал часть разговоров.

– Документы, кроме письма Блюхера?

– Черновик общей записки. Если Якир не уничтожил.

– Где его искать?

Он назвал место.

Я открыл дверь. В коридоре уже никого не осталось, только дежурный собирал стаканы со стола.

– Теперь вы повторите всё Кирову. Явитесь лично, собственной персоной, и все подробно расскажите.

– После этого я уже не вернусь в Минск!

– Возможно. Но если вы промолчите, будет еще хуже.

И мы пошли к Кирову.