Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Вы не могли слышать всего вечера.

– Я сидела рядом.

– Вы выходили.

– Один раз, на кухню. Дверь оставалась открытой. Потом ещё звонила из прихожей дежурному по наркомату, чтобы записать номер управления. Разговор о молодых специалистах был до звонка.

Коробов отметил это и спросил, кто ещё находился за столом. Дора перечислила присутствовавших, указала, кто уехал раньше полуночи и кто мог слышать отдельные части разговора. Она не пыталась заполнить пробелы. Когда не помнила, говорила: «Не помню». Когда слышала только конец фразы, так и уточняла.

От этого её рассказ становился убедительнее гладких показаний Шумяцкого.

– Товарищ Гинзбург, – сказал Коробов, – вы тогда работали секретарём Брежнева?

– Да.

– Состояли с ним в личных отношениях?

– Нет.

– Но поехать на дачу согласились, потому что хотели его видеть.

– Да. Более того, я была инициатором поездки.

– Зачем?

Дора запнулась.

– Леонид Ильич очень уставал на работе. Мне казалось, ему нужно отдохнуть.

– Вы очень сочувствуете бывшему начальнику… Следовательно, могли быть заинтересованы в его защите.

Дора посмотрела сначала на следователя, потом на меня.

– Не совсем. Еще я исполняла служебные обязанности.

– То есть?

Она, наконец, положила на стол папку и раскрыла ее.

– Я поступила в секретариат товарища Брежнева по указанию товарища Ягоды. К тому времени я уже несколько лет служила в 4-м отделе ГУНГБ НКВД.

Повисло молчание. Сказать, что я был удивлен – это ничего не сказать.

– На следующий рабочий день после дачи я составила служебную записку по требованиям товарища Молчанова, возглавлявшего отдел. Там перечислены все разговоры Леонида Ильича. Записка прошла через секретариат Наркомтяжпрома. На моём экземпляре есть дата и входящий номер.

Коробов не взял папку сразу.

– Где находился этот экземпляр последние три года?

– В моих рабочих бумагах. Сейчас они хранятся в архиве. Я попросила выдать мне заверенную копию, когда получила повестку.

– Кто знал, зачем она вам?

– Начальник архива и сотрудник, оформлявший выдачу. Причину я указала письменно.

Следователь просмотрел копию. Затем передал её секретарю и распорядился немедленно запросить регистрационный журнал, подлинник записки и все резолюции по ней. Для проверки требовалось установить не только дату документа, но и то, не вносились ли в него поздние исправления.

Шумяцкий вытянул шею, пытаясь разглядеть лист.

– Эта записка ничего не доказывает. Антиправительственные высказывания туда, возможно, не заносили.

– Она доказывает предмет встречи, – возразил я.

Коробов остановил меня жестом.

– На вопросы пока отвечает свидетельница. Товарищ Гинзбург, в записке отражён спор о старом руководстве?

– Здесь сказано: «Предложено заменить руководителей производств, не освоивших ранее закупленные линии, специалистами, способными принять оборудование под личную ответственность». Ни о партии, ни о правительстве там нет ни слова.

– Кто продиктовал эту формулировку?

– Никто. Я составила записку сама по своим заметкам. Леонид Ильич её не видел.

– Почему?

– Потому что вскоре я перестала у него работать.

Последнюю фразу она произнесла ровно, как предыдущие. Только теперь я заметил, что ремешок папки оставил на её ладони красную полосу.

Коробов вернулся к Шумяцкому:

– Подтверждаете, что Брежнев произнёс фамилию Сталина в связи с необходимостью сменить руководство страны?

– Он мог не произносить фамилию. Смысл был понятен.

– Вам он был понятен тогда или стал понятен позднее?

Борис Захарович оглянулся на Дору.

– Тогда разговор казался хозяйственным. После последующих событий многое пришлось оценить заново.

– То есть точные антисталинские высказывания вы восстановили задним числом?

– Я восстановил политический смысл.

– Вопрос был о словах.

Шумяцкий промолчал.

Коробов продиктовал секретарю дополнение к протоколу: свидетель не подтверждает прямого упоминания Сталина и признаёт, что политическое толкование разговора сложилось позднее. Затем велел Доре прочесть запись целиком.

Она читала медленно, исправила два слова и потребовала добавить, что не может поручиться за тот короткий отрезок, когда звонила из прихожей. Коробов внёс уточнение без спора.

– С Брежневым до окончания проверки не встречаться, – сказал он. – Содержание допроса никому не сообщать. После получения архивного подлинника вас могут вызвать снова.

Дора подписала протокол и поднялась. Поблагодарить её я не мог: любое слово тут же получило бы место в деле. У двери она всё-таки посмотрела на меня.

Трудно передать весь спектр эмоций, что поднял во мне ее взгляд. И воспоминания о прошлом, и гордость отвергнутой женщины, и тихая грусть о несбыточном.

Это длилось мгновение, показавшееся мне вечностью. Едва заметно кивнув мне, Дора вышла.

Коробов с шумным хлопком закрыл папку.

– Точные высказывания товарища Шумяцкого подтверждения не получили. После проверки записки этот эпизод может быть исключён из обвинения либо оставлен в материалах как характеристика ваших разговоров. Мера пресечения пока не меняется.

Что же… из дела выпадала якобы произнесенная мною антисталинская речь, но не само подозрение. Все должно решиться в другом месте.

* * *

О том, что происходило в Кремле, пока меня после очной ставки везли обратно в Суханово, я узнал уже позднее – сначала от Кирова, потом от Микояна. Оба рассказывали по-разному. Это два совершенно разных человека, но в одном их рассказы совпадали: в тот вечер решали не только мою судьбу.

В кабинете Сталина за длинным столом сидели Киров, Молотов, Каганович, Микоян, Косиор и Андреев. Заседание уже закончилось, секретари унесли папки, однако Иосиф Виссарионович попросил членов Политбюро остаться. Перед ним лежали моё письмо, промежуточное заключение Коробова и ещё один, тонкий, конверт.

– Теперь о Брэжневе, – сказал Сталин. – Я получил от нэго письмо. Нэмного нэобычным способом… ну да дело нэ в этом. Он пишет, что мы имеем дело с английской провокацией.

Каганович удивленно вскинул глаза.

– Ну конечно! Удобное объяснение, товарищ Сталин. Военные заговорщики оказались рядом с ним, Шумяцкий оказался рядом с ним, заграничные явки оказались рядом с ним. Уборевича он отмазывал, аж в Минск ездил. А виноваты англичане.

– Он не пишет, что военного заговора не было, – возразил Киров. – Наоборот, признаёт его. И даже убедил Уборевича дать показания.

Сталин поднял первую страницу.

– Здэсь мысль другая. Что мы, разоблачая заговорщиков, нэвольно льем воду на мэльницу врагу.

Затем он зачитал мое письмо. Иногда задерживался над строкой, иногда пересказывал её своими словами, словно проверял не письмо, а ход чужой мысли.

– Я провэрил слова Брэжнева. Действительно, в ЦИАМ сейчас стоит машина, которая позволяэт делать расшифровки иностранных пэреговоров. И действительно, глава абвера, подсунувший нам эти материалы на Тухачевского и остальных – английская марионэтка. Можно ли доверять документам, составленным профэссиональными лжецами, состоящими на службе других профессиональных лжэцов?

Молотов придвинул к себе заключение Коробова.

– Ну хорошо, пражская папка – фальшивка. А что накопали наши органы? Что подтвердилось проверкой?

Киров раскрыл папку.

– По военной линии ни Уборевич, ни Жуков, ни Конев, ни другие допрошенные не назвали поручения, полученного от Брежнева. Гамарник считал его возможным союзником – это есть. Но публично они очень сильно враждовали. Согласия Брежнева нет. По Шумяцкому точные слова о болтовне про смену руководства страны не подтвердились. Свидетельница Гинзбург в то время уже выполняла обязанности нештатного осведомителяНКВД. Она представила служебную записку, составленную на следующий рабочий день после встречи. Архивный подлинник найден, входящий номер и резолюции подлинные. Речь в записке идёт о кинооборудовании, валюте и замене начальников производств, которые не освоили закупленные линии.

– Шумяцкий сам признал: политический смысл стал ему понятен позднее,.– возразил Каганович. – Когда понял, с кем имел дело.

– Или когда понадобилось придать смысл обычной фразе! – огрызнулся Киров.

Сталин не остановил спор. Слово взял Микоян.

– Кому как, а мне, товарищи, дело ясно. Чужая спецслужба кинула фальшивку, а наш дурак или карьерист дописывает вывод. То, что в НКВД цветет липачество и погоня за цифрами, мы давно уже знаем. Для провокации это даже надёжнее: не надо подделывать весь документ.

Каганович повернулся к нему:

– Ты уже решил, что материал дала английская служба?

– Знаешь, Лазарь, как не крути, а Леонид описал способ, которым против нас уже работали. Еще в Америке его пытались поймать на женщине и фотографиях. Люди, устроившие это, знали маршрут делегации и распорядок охраны. После Лондона за ним следили. Я тогда докладывал. Теперь снова эти грязные слухи про него и секретаршу…

– В Америке могли работать поляки, немцы, белые эмигранты, кто угодно.

– Могли. Но сейчас пражский посредник, от которого пришла справка, связан с эмигрантским бюро, получавшим деньги через Лондон. Это тоже установил Коробов. Газетку «Возрождение», в которой до сих пор появляются дискредитирующие нашу армию слухи, тоже финансирует английский штатный осведомитель, некий Гукасов.

– Бывший бакинский нефтепромышленник? – остро глянул на Микояна Киров. – Тот, что в Англию сбежал?

– Именно. Английские уши торчат отовсюду, куда не копни.

Косиор возбужденно провел руками по бритой голове.

– Ну хорошо, допустим, англичане хотят столкнуть нас между собой. Почему выбирают именно Брежнева? Он не командует армией и не руководит НКВД.

Неожиданно дял всех, на этот вопрос ответил сам Сталин:

– Потому что он стоит мэжду армией, промышленностью и иностранными делами. Уберут его – каждый увидит опасность в свой адрэс. Военные решат, что мы убираем тех, кто знает их слабости. Хозяйственники – что за заграничные связи тэперь арестовывают. Иностранцы – что наши поручения опаснее измены. Ну и, наконэц, товарищ Брэжнев показал себя очень толковым руководителем.

– Или потому, что он действительно болтается везде где заблагорассудится, – зло выпалил Каганович. – Собирает людей, получает сведения, которые ему по должности не положены, и в каждом наркомате заводит свой круг знакомств. Товарищи, нас должно тревожить не только то, что говорят свидетели, но и сам масштаб его связей!

– Тогда выходит, надо судить за хорошо сделанную работу, – горячо произнес Микоян. – Мы сами ему и создали эти связи. В Лондон и Америку он поехал не сам. В Испании действовал по нашей санкции. Военных проверял по решению Политбюро. Если всё это теперь доказательство, следующий человек на такое поручение не согласится. Ни на какое вообще не согласится!

– Член партии не выбирает поручения.

Микоян горько кивнул.

– Не выбирает. Но научится исполнять их так, чтобы ничего не увидеть и ни за что не отвечать.

Лазарь Моисеевич не сдавался.

– И все же он опасен и подозрителен. Надо хотя бы вывести его из ЦК!

Косиор нахмурился, Андреев и Микоян отрицательно замотали головами.

– Это звучало бы убедительнее, будь Троцкий жив, – заметил Киров. – Тогда за каждым недовольным можно было предполагать общий центр, имя и политическое знамя. Но Троцкий теперь мёртв.

– Троцкий мёртв, а троцкисты живы, – возразил Каганович.

– Да, его люди остались, как и связи, и старые счеты с нами. Я не предлагаю считать опасность исчезнувшей, однако ситуация уже не та.

Молотов поднял голову от бумаг.

– В письме есть конкретное предложение. Продолжать анализ расшифрованных сообщений. Это можно сделать независимо от того, где находится Брежнев.

– На свободе он сможет предупредить людей, – сказал Каганович.

– Каких? – спросил Киров. – Военные под стражей. Шумяцкий под стражей. Сотрудники иностранного отдела допрашиваются. Архивные документы изъяты. Все известные следствию контакты поставлены под наблюдение.

– Нам известны не все.

– Тогда содержание человека в тюрьме тоже не сделает их известными.

Андреев взял заключение Коробова и быстро просмотрел последние страницы.

– Следователь просит ещё десять дней. Меру пресечения предлагает оставить без изменения.

– Следователь отвечает за дело, – заметил Каганович.

– А мы отвечаем за старну, – отрезал Киров. – А следствие тоже не безгрешно. После истории с Родосом это полезно помнить.

В кабинете стало тихо. Сталин положил моё письмо поверх папки и достал еще оду бумагу.

– Есть ещё письмо. Дэятели искусства просят освободить Брежнева до окончания проверки.

Он назвал первые подписи: Александров, Орлова, Утёсов. Дальше шли режиссёры, артисты и несколько работников кинопроизводства. Письмо составила Дора Гинзбург. Подписавшиеся утверждали что Брежнев помогал получать оборудование, защищал специалистов от ведомственных расправ и никогда не требовал от них политической поддержки. Готовы были взять члена ЦК Брежнева на поруки.

– Свидетельница собирает подписи за обвиняемого, – сказал Каганович. – И после этого её показания предлагают считать беспристрастными? И что за манера – какие-то актеры вмешиваются в дела политического характера? Сегодня артисты просят за члена ЦК. Завтра рабочие какого-нибудь завода начнут решать, кого освобождать.

– Нэ начнут, – сказал Сталин. – Решать будем мы.

Он ещё раз посмотрел на подписи.

– Артисты в развэдке не разбираются. Зато они разбираются, когда человек помогает им работать, а когда собирает вокруг себя сторонников. Это нэ доказательство невиновности. Но и выбрасывать письмо только потому, что его написала красивая жэнщина, не следует.

Киров коротко взглянул на Кагановича. Тот понял, кому предназначалась последняя фраза, и больше о Доре не сказал.

– Предлагаю освободить Брежнева из-под стражи, – сказал Киров. – Дело не прекращать. До окончания проверки отстранить его от иностранной работы и доступа к шифрованной переписке. Запретить контакты с лицами, проходящими по делу. Я беру его на партийные поруки.

– Я тоже, – сказал Микоян.

– Двух поручителей для одного Брэжнева многовато, – заметил Сталин. – У кого еще есть мнения?

Молотов сложил листы заключения.

– Согласен с освобождением при этих ограничениях. Коробову дать десять дней на проверку английской версии. Отдельно установить, кто заменил инициалы полной фамилией и на каком основании.

– Согласен, – сказал Андреев. – С немедленной явкой по требованию следователя.

Косиор помедлил.

– Если оставим его в тюрьме после того, как основные связки распались, мы сами подтвердим расчёт провокатора. Я за освобождение. Но до окончания проверки – без участия в кадровых решениях по армии.

Все посмотрели на Кагановича.

– Против, – сказал он. – Считаю, что освобождение даст ему возможность восстановить неизвестные следствию связи. Прошу занести особое мнение.

– Занесём, – ответил Сталин.

Он не стал устраивать голосование. Взял красный карандаш и написал на заключении Коробова несколько строк.

– Освободить сегодня. Следствие продолжить. Английскую версию проверять особэнно тщательно. Брежнева до конца проверки от заграничных дел, шифров и военных назначений отстранить. Киров отвечает за соблюдение условий.

Сергей Миронович кивнул.

– Решено.

Сталин задержал карандаш над бумагой.

– И ещё. Эту Гинзбург за письмо не трогать. Она воспользовалась правом обратиться в ЦК. А Шумяцкого допросить снова. Теперь нэ о том, какой смысл он понял через три года, а о том, кто помог ему этот смысл понять.

На этот раз Каганович ничего не возразил.

Молотов забрал лист с резолюцией, чтобы передать в секретариат. Напоследок Сталин произнес:

– Если Брежнев прав, англичане рассчитывали, что мы сами доведём их работу до конца. Нэ будем облэгчать им службу.

В тот же вечер распоряжение об освобождении ушло в Суханово.

И через три часа я был дома.

Эпилог

За окном едва начинало светать, а у меня на столе уже лежали донесения из двух западных округов.

Жуков, командующий Белорусским особым военным округом, докладывал из Минска что немцы продолжали стягивать войска к границе. На сопредельной стороне ревели моторы, сапёры расширяли съезды к мостам, в приграничных лесах ночью видели свет автомобильных фар. Конев из Киева прислал втрое больше бумаг, сообщая в подробностях номера частей, станции разгрузки, движение немецких штабов, определенные по радиоперехватам, и показания перебежчиков. Вывод у обоих получался один.

Отложив папки, я посмотрел на календарь. Истекало двадцать первое июня 1941 года.

Когда-то эта дата была для меня точкой, дальше которой тянулся сплошной кровавый туман. Я помнил отдельные удары, названия городов, фамилии командующих, страшные цифры окружений. Помнил, чем всё закончилось. Только между знанием будущего и возможностью его изменить лежала огромная страна: заводы, железные дороги, миллионы людей, ведомственные интересы, нехватка меди, станков, бензина, грамотных командиров и простого человеческого времени.

Прошло семь лет с того дня, когда я впервые полез туда, куда меня не звали. Теперь у меня был просторный кабинет начальника Политического управления РККА, прямой телефон в Кремль и огромная власть. Кресло Гамарника досталось мне не сразу: сначала пришлось пережить обвинение в заговоре, арест, допросы и долгое следствие. Пришлось убедиться, что любая инициатива наказуема, и все тобою сделанное однажды может повернуться против тебя. Возможно, поэтому в Политуправлении я больше всего ненавидел две вещи: бодрые доклады и безынициативность.

Моими усилиями Политуправление РККА превратилось в параллельную систему информирования ЦК Партии о реальном положении дел в армии. За вмешательство в управление боем я жестко наказывал, за замалчивание неудобной правды – ещё жестче. А главное – комиссары стали сильнейшим механизмом выдвижения толковых командиров и задвижения бестолковых.

Получалось не всегда, старую, еще царских времен привычку красить траву и брать Плевну ко дню тезоименитства его императорского величества нельзя было отменить приказом. Но теперь за приписки снимали с должности, а за честный доклад о провале давали возможность все исправить. Уже это меняло армию сильнее десятка пламенных речей.

Военная верхушка, с которой я столкнулся в тридцать пятом, к сорок первому почти исчезла. Якир, Егоров и Блюхер были расстреляны. Агранова после долгого следствия тоже приговорили к высшей мере. Борис Родос сидел, как и еще полторы сотни слишком уж ретивых следователей НКВД. Иногда мне попадались его прошения об смягчении режима содержания. Он жаловался на здоровье, несправедливость и чрезмерную суровость следствия, что он лишь исполнял указания вышестоящих руководителей и «служил Партии, делу Ленина-Сталина».

В первый раз я дочитал до конца. Потом велел больше мне это не приносить.

Тухачевскому сохранили жизнь. Он получил срок, отсидел, а затем вернулся к работе, правда, теперь без командования войсками. Теперь Михаил Николаевич занимался вопросами проверки созданного вооружения и преподавал в Академии Генштаба. Это устраивало далеко не всех. Одни считали, что заговорщика нельзя подпускать даже к чертёжной доске, другие по-прежнему видели в нём непризнанного гения.

Я не принадлежал ни к тем, ни к другим.

У Тухачевского хватало идей, энергии и настоящего таланта. Ещё больше у него было высокомерия, авантюризма и любви к широкому жесту. Поэтому каждое предложение теперь проходило через полигон, расчёт промышленности и заключение войсковых специалистов. Он ненавидел эту процедуру. Зато его идеи перестали обходиться стране в миллионы рублей только потому, что красиво звучали на заседании.

При встречах мы держались холодно. Он не забыл ни моего выступления на Военном совете, ни тюрьмы. Я не забыл, как легко его сторонники согласились пожертвовать чужими жизнями ради собственных замыслов. Но когда речь заходила о новой пушке, радиоуправлении или механизации, мы умели говорить по делу. Время от времени этого оказывалось достаточно.

Совсем иначе сложилась судьба командарма Уборевича. После Белорусских манёвров и краткого полуторагодичного срока Иерониму Петровичу вернули звание командарма и дело, для которого он годился лучше всего: обучение войск. Он получил должность Начальника Управления по обучению и подготовке войск. Тут он, надо сказать, развернулся на полную силу, постоянно устраивая разнообразные учения, маневры и заставляя командиров воевать с противником, который не подыгрывал. На учениях менялись задачи, обрывалась связь, исчезали мосты, «гибли» начальники штабов. Спектакли типа киевских маневров 35-го года остались в прошлом. Теперь се происходило неожиданно: место маневров было заранее неизвестно и часто требовало многодневнйо переброски под условными ударами условных пикирующих бомбардировщиков, резерв запросто мог опоздать, горючее – не прибыть, сосед – открыть фланг. Заученная стрелочка на карте перестала быть ответом на всё.

Особенно жестко все складывалось в последние два года. Я пробил тренировки танковых войск в формате «рота на роту» и «Батальон на батальон» с применением специальных учебных снарядов, раскалывавшихся при попадании в броню. Это подняло тренировки танковых войск на небывало реалистический уровень: теперь танки реально стреляли друг в друга, добивались попаданий, учились обнаруживать противника, маскироваться, атаковать, действовать из засад. Конечно, бывали и несчастные случаи, когда кто-то из танкистов не вовремя покидал свою машину. Но дело стоило того.

В других родах войск добиться такой же реалистичности учений не получилось, но все равно качество подготовки войск заметно повысилось.

Мы с Уборевичем нажили себе множество врагов. Нам ставили в вину разбитые машины, сорванные сроки и слишком большой расход боеприпасов. Иероним Петрович неизменно отвечал:

– На войне противник счёт за учения не пришлёт. Он сразу пришлёт похоронные.

Сталину эта фраза понравилась. После этого спорить с Иеронимом Петровичем стало заметно труднее.

Генеральный штаб возглавил Шапошников. В его кабинете не кричали и не били кулаком по столу. Борис Михайлович говорил негромко, слушал долго, а затем задавал один вопрос, после которого красивый план начинал разваливаться на составные части. Он лучше многих понимал цену железным дорогам, суткам мобилизации и лишним ста километрам марша.

Жуков резко пошёл вверх и принял командование Белорусским особым военным округом. Конев получил Киевский. Оба были тяжёлыми людьми с непростым характером, оба требовали невозможного и порой ломали подчинённых через колено. Но они не боялись учиться и не путали воинскую честь с правом скрывать собственные ошибки.

Рыбалко вновь перешел с партийной работы на командную, и принял одно из крупнейших механизированных соединений – 6-й механизированный корпус. После Китая, Испании и наших первых споров он превратился в командира, способного командовать высокоманевренным соединением.

Военно-воздушными силами теперь руководил Смушкевич. Алкснис ушёл из армии в промышленность, возглавил Наркомат авиационной промышленности. Для человека, привыкшего требовать от заводов всё и сразу, этот переход оказался очень полезным. При этом Яков Иванович остался самим собой. Если завод обещал двадцать машин, он требовал двадцать пять. Если конструктор просил полгода, – давал три месяца. Порой я мечтал задушить его телефонным шнуром.

Но самолёты шли в части.

Гигантское ведомство Орджоникидзе, Наркомтяжпром, было разделено на несколько частей. Сам Орджоникидзе возглавил в ЦК весь промышленный блок как ответственный секретарь. В его подчинении больше не было одного чудовищного наркомата, который пытался одновременно строить турбины, танки, тракторы и винтовки. Зато появились отдельные хозяева направлений, подотчетные непосредственно СНК и Политбюро.

Устинов возглавил наркомат, ведавший оружейными заводами. Когда-то он вместе со мнйо делал тайные фото английских станков и чешских КПП. Теперь у Дмитрия Фёдоровича была собственная приёмная, заместители, директора, которые седели после его звонков, и привычка появляться у меня без предупреждения.

Ванников принял Наркомат боеприпасов. Работа неблагодарная: хороший самолёт показывали на параде, новый танк печатали на первой странице газеты, а ящик снарядов никого не восхищал. Зато без него самолёт и танк превращались в бесполезный хлам. Борис Львович это понимал и умел наладить работу так, что мы не успевали строить склады под боеприпасы, которые приходилось складировать на грунт.

Наркомат танкостроения достался Семёну Гинзбургу. Его заместителем стал Михаил Кошкин.

Еще три года назад новый средний танк, Т-32, пошёл крупной серией. К началу 41 гоад он уже пережил 2 модернизации и выпускался в нескольких подвариантах. Машину доводили Морозов, Котин, Шашмурин и десятки людей, чьи фамилии не попадали в газеты. Она потребовала огромных инвестиций в производство, зато получила наклонную противоснарядную броню, дизель, хорошую пушку и вполне удачную радиостанцию.

Конечно, полностью перевооружить армию мы не успели. В западных округах рядом с Т-32 стояли старые лёгкие танки. Часть Т-26 передали в стрелковые дивизии, часть – переделали в самоходные установки с 76-мм пушкой. Так старое шасси обрело второй смысл, асама идея САУ пошла в военную мысль.

Игнат Новиков так и остался в НИИ стали. Начинал он человеком, через которого можно было незаметно передать письмо Берзину, а стал одним из производственников, без кого новая броня существовала бы только в лабораторных образцах. Игнат по-прежнему смущался в больших кабинетах и среди металлургов чувствовал себя увереннее, чем с членами ЦК.

Костя Грушевой ушёл в военное строительство. К сорок первому он отвечал за укреплённые районы, став моим представителем в организации оборонительных рубежей. Работа оказалась адовая, в старых укрепрайонах не хватало новых пушек, новые не везде успели сомкнуться в единую линию. Но там, где ещё недавно на карте стояли пустые кружки, теперь росли доты, командные пункты, склады и скрытые линии связи. Работал он в тесном контакте со Стариновым, оказавшимся настоящим фанатиком минно-взрывных заграждений.

Авиация менялась быстрее армии и медленнее, чем нам хотелось.

И-17, едва не убивший Чкалова на первых испытаниях, стал основным скоростным истребителем. От той капризной машины остались название и общий силуэт. Другими стали двигатель, радиатор, топливная система и сама культура производства. Пережив модернизацию, получив пушечное вооружение и новый мотор Климова мощностью 1540 л. с., он уверено держал паритет со всемиистребителями вероятного противника.

Чкалов совершил свой исторический перелет на остров Удд, затем – через Северный Полюс в Америку, продолжал испытывать самолёты, хотя его по-прежнему трудно было удерживать от лихачества. После каждой аварии он клялся летать по программе, но после удачного вылета забывал клятву.

На И-17 мы не останавливались. Раннее появление «двойной звезды» Швецова позволило создать новый тип самолета: истребитель–бомбардировщик. ИБ-21 создавался как машина, способная и вести воздушный бой, и нести бомбы. Сделал его Поликарпов. Самолет вооружался 2-мяорудиями калибра 25 мм и мог наносить бомбовые удары с пикирования, сбрасывая до 600 кг бомб.

Ударная авиация тоже резко усилилась. Однодвигательный пикировщик-штурмовик ПБ-2 конструкции Сухого предназначался для точных ударов по батареям, переправам и танкам. Основу фронтовой бомбардировочнйо авиации составляли самолеты Архангельского Ар-2, улучшенная пикирующая версия СБ. Ему на смену уже шел двухмоторный фронтовой бомбардировщик Туполева, аналог Ту-2. Эта машина брала больший груз и должна была работать по станциям, штабам и тыловым колоннам. Дальние Ер-2 с дизелями могли уходить далеко за линию фронта.

Бомбардировщик Яковлева не получился. К счастью, разведывательная версия этого самолета оказалась вполне пригодной. Уже три года производился и многоцелевой поликарповский ВИТ, вооруженный 2-мя 25-мм пушками и огромным спектром дополнительного навесного вооружения.

Несколько специально оборудованных полков осваивали управляемые бомбы.

Бекаури и Шорин всё-таки довели радиоуправление до состояния, когда оно перестало быть цирковым номером для комиссии. Оружие оставалось сложным, дорогим и зависело от погоды, помех и подготовки расчёта. Зато на испытаниях бомба уже попадала не «примерно в район цели», а в отдельное заводское здание или мостовой пролёт.

Особой моей гордостью были радиолокационные станции. Тяжёлые комплексы РУС для обороны крупных городов ставили на железнодорожные платформы: так их было проще перебрасывать, снабжать энергией и ремонтировать. Более лёгкие полевые станции Редут передавали сведения в штабы воздушных армий и на пункты наведения истребителей. Радиолокатор пока не видел всей картины и не заменял наблюдателей. Но он видел ночью и за облаками – уже одно это стоило затраченных сил.

С радиостанциями дело тоже сдвинулось в правильном направлении. Булганин очень помог с развертыванием массового производства и элементной базы, и теперь мы смогли обеспечить радио огромную, быстро увеличивающуюся армию.

То же самое происходило с грузовиками, тягачами и ремонтными средствами. Работы Грачёва по полному приводу, американские мосты, коробки передач и технология шарниров наконец сложились в серийные машины. Они не выглядели особо грозно на парадах, зато уверенно тащили пушки, горючее и мастерские там, где обычная полуторка садилась на мосты.

В медицине тоже были существенные подвижки. Ермольева добилась производства пенициллина. Технология была несовершенной, объемы – скромными, новое вещество шло на вес золота. Запасов не хватило бы на большую войну, но существовали штаммы, оборудование и подготовленные люди. Раненый мог умереть от пули или осколка, однако заражение перестало быть неизбежным приговором. Среди всех наших побед эту я считал одной из самых дорогих.

Сильно изменились органы безопасности. НКВД разделили. Внутренние дела принял Евдокимов, государственную безопасность выделили в отдельный наркомат. Берзин вернулся из Испании и возглавил НКГБ. Несомненно, это был самый компетентный начальник спецслужб за всю историю СССР.

Киров стал ответственным секретарём ЦК по кадрам. Спасённая когда-то жизнь изменила страну сильнее многих постановлений. Сергей Миронович помнил, как легко человека можно объявить врагом по доносу, и жестко контролировал эту сферу, не позволяя «органам» слишком уж разгуляться.

Большого террора в том виде, который я помнил, не случилось. Страна не избежала ни процессов, ни приговоров, ни расстрелов. Я не мог назвать её безопасной. но армия, заводы и конструкторские бюро не лишились за два года тысяч специалистов только потому, что следователю требовалось закрыть план. Косиор, Шверник, Куйбышев остались живы. Впрочем, проворовавшихся и проваливших дело руководителей снимали без жалости.