Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Едва мы вошли, Киров произнес:

– Вы останьтесь, Леонид Ильич. Раз уж ручаетесь за человека, должны услышать, за кого поручились. Начните с главного, – повернулся он к Уборевичу. – Заговор был?

– Был.

Дальше Киров расспрашивал, Уборевич отвечал. Речь сначала шла об устранении Ворошилова. Высшие командиры считали наркома неспособным подготовить армию к новой войне, составили записку и собирались сообща добиваться смены руководства. Само по себе это ещё не было заговором. Черту они перешли, когда договорились сопротивляться кадровым решениям и начали обсуждать, как поведут себя в момент тяжёлого кризиса.

– Что за кризис? – насторожился Киров.

– Военная неудача. Тухачевский говорил: если руководство доведёт страну до катастрофы, армия останется единственной организованной силой и сможет потребовать перемен.

– Потребовать у кого?

– У Сталина.

– Только нового наркома?

– Сначала – нового руководства армии. Что будет дальше, не определяли.

Уборевич назвал фамилии: Гамарник, Тухачевский и Якир. Еще несколько фамилий Иероним Петрович слышал при разговорах: Егоров, Путна, Примаков, Шмидт. Кто из них уже согласился, а кого лишь считали возможным сторонником, он не знал. Киров несколько раз возвращал его к одному и тому же различию – видел сам или заключил из чужих слов.

– Вам поручали привести части в готовность?

– Нет.

– Передавали условный сигнал, шифр, список надёжных командиров?

– Нет.

– Почему вы промолчали? Почему пришли только сейчас?

– Они были моими товарищами. И потому что надеялся что дальше разговоров не пойдёт.

– Недонесение доказано, – вмешался я. – Он знал, что группа командиров обсуждает совместное сопротивление решениям власти, и скрыл это. Но участие в подготовке выступления пока не доказано. У него не было ни задачи, ни срока, ни частей, которые он обязался вывести.

– Пока, – повторил Киров. – Есть ещё одно дело. Вот, посмотри, что мне Агранов прислал.

Он достал карту Минского укреплённого района. Цепь сооружений тянулась вдоль дорог и сухих высот, обрывалась у широкой штриховки болота и продолжалась севернее. Через промежуток следователь провёл красную стрелу.

По версии следствия, Уборевич сознательно оставил неукреплённый проход во фланге УРа. Когда район проектировали, болото считалось непроходимым. Теперь его осушали, прокладывали каналы и хозяйственные дороги. Через несколько лет противник мог получить готовый коридор в тыл обороне.

– Когда утверждён проект? – спросил я.

– В 1932 году. Минский ур длиной 140 километров, от истока реки Вилия на севере до истока Немана на юге.

Я нахмурился. Уборевич в 32 году уже был главой Белорусского военного округа.

– Если проход оставлен умышленно, я подпишу это первым. Но сначала надо установить, когда он появился.

Киров тут же выписал мне мандат на выездную проверку. В комиссию включались Жуков и Конев. Под будущим заключением должны были стоять три фамилии, и первая из них – моя.

* * *

Уже на следующий день мы тряслись в «мягком» поезда Москва-Минск. В купе Жуков развернул карту, прижал пальцем красную стрелу и сказал:

– Я проверю, что там реально пройдёт. Командующий отвечает за дыру независимо от того, кто забыл переслать ему бумагу.

Жуков и Конев склонились над схемой, отмечая, какие части Ура следует осмотреть в первую очередь. А я, глядя на них, подумал, что при желании и эту поездку нетрудно назвать совещанием тайной военной группы: два перспективных командира обсуждают с членом ЦК недостатки обороны по закрытому мандату, а следователю останется лишь вписать цель.

– Сначала устанавливаем факт, – предложил я, – а потом уже думаем, кто виноват и что делать.

Приехав в Минск, сначала мы явились в уже знакомый мне штаб округа. Вызвали военинженеров и начальника инженерного обеспечения округа.

– Кто отвечает за строительство Минского УР? – жестко спросил Жуков.

– Начальник УНР-89, комкор Ян Петрович Гайлит.

– Почему он не явился?

– Его ночью арестовало НКВД – извиняющимся тоном пояснил военинженер.

– Давайте посмотрим, как это выглядит на картах, а затем выедем на местность. Подготовьте пару полуторок отделение саперов – приказал я.

Развернули карту военных сооружений. Болото, откуда брала исток река Вилия, на ней лежало сплошной синей штриховкой. ДОТы прикрывали дороги и пригодные для тяжёлой техники участки, а у топи линия обрывалась – бетон на многометровом торфе требовал слишком сложного основания, да и нужды в нём прежде не видели.

– Весной вода по пояс, летом лошадь вязнет, – объяснил начальник инженерного управления белорусского округа. – Колонна там не пройдёт.

– Когда обследовали в последний раз? – спросил Жуков.

Военинженер назвал дату пятилетней давности.

Глядя на карты, я задумался. Как раз в это время у нас пошло колхозное строительство и механизация сельского хозяйства. Не повлияло ли это обстоятельство на обстановку

– Понятно. Давайте посмотрим, как это выглядит сегодня.

– Поздно уже. Предлагаю проехать утром! – предложил военинженер.

Утром к гостинице подъехал Паккард командующего округом и два грузовика с саперами.

До болотного фланга добрались часа через два. Ночью подморозило, однако весеннее солнце быстро размягчало верхний слой торфа. В низинах стояла чёрная вода, за каналами темнела настоящая трясина. Сплошного сухого пути не было, но и прежней цельной преграды тоже не осталось.

Канавы отводили воду к ручью. Вынутый грунт тянулся вдоль них низкими грядами, на которых уже подсохла прошлогодняя трава. Между сенокосами пролегли колеи. Через узкие каналы колхозники уложили брёвна, через широкие устроили переезды. Мелиоратор показал места, где летом ходили подводы и лёгкие тракторы.

Сапёры двинулись впереди. Щупы уходили в торф то на полметра, то почти на человеческий рост. Опасные места отмечали вешками, сухие полосы заносили на планшет. Мы шли следом, несколько раз сходя с удобной на вид гряды, которая внезапно обрывалась у заполненной водой канавы.

За первой группой пустили отделение красноармейцев с учебным грузом. Они двигались цепочкой, не сходя с вешек, и за двадцать минут добрались до дальнего сенокоса. На обратном пути двое тащили станок пулемёта, ещё двое – ящики, набитые для веса песком. У переезда пришлось задержаться, но ни люди, ни груз в топи не увязли.

Начальник инженерного управления всё ещё настаивал на своём:

– Тяжёлая техника не пройдёт, – повторял он. – Даже летом.

– Танковые клинья здесь завязнут, – согласился Георгий Константинович. – А рота пехоты?

– Если знать дорогу – может пройти. – С пулемётами? Огнеметами и взрывчаткой, чтобы рвать доты?

Инженер оглянулся на настил.

– Пожалуй, да. На руках протащат.

– Вот вам и непроходимое болото.

На самом широком коридоре сапёры подготовили опыт. Лёгкий гусеничный трактор подвели к краю сенокоса. Механик получил приказ не разгоняться и не обходить отмеченный маршрут: нам требовалось проверить не его ловкость, а грунт.

Трактор «Сталинец» медленно пошёл вперед. Гусеницы продавили влажный дёрн, из колеи выступила вода, но машина не села. Первый канал она пересекла по хозяйственному переезду. Перед вторым пришлось добавить к настилу два бревна. На дальней стороне мотор взревел, гусеницы выбросили чёрные комья, и тягач выбрался на сухую гряду.

Через несколько сотен метров сапёры остановили его перед глубокой топью. Но соседний проверенный участок почти выводил к следующему сенокосу, откуда тянулась ещё одна колея.

Мы прошли этот остаток пешком. Между двумя колеями лежало меньше двухсот метров сырого грунта. Сейчас тягач там садился бы сразу, но пехота обходила глубокие места по кочкам. А ведь сейчас весна! В сухое лето промежуток мог сузиться, а то и исчезнуть вовсе.

Жуков прошёлся вдоль следов трактора, проверяя вешки.

– Танковая колонна здесь завязнет, но пехота пройдёт уже сейчас. За ночь сапёры усилят два настила и протащат пулемёты, а летом проведут лёгкие орудия. А если устроить хорошие гати – пройдут и танки.

Конев поднялся на сухой островок и потребовал карту опорных пунктов. Два ближайших ДОТа были обращены фронтом на запад. Пространство между ними считалось закрытым топью и почти не простреливалось. Отряд, прошедший по отмеченным коридорам, выходил к линии связи и тыловой дороге.

С островка хорошо просматривались телефонные столбы и крыша тылового склада. До ближайшего ДОТа было меньше километра. Несколько пулемётов на этой гряде заставили бы гарнизон вести бой в две стороны, а сапёры противника получили бы время укрепить настилы.

– Им не надо сразу вести сюда дивизию, – сказал Иван Степанович. – Достаточно занять гряду, ударить во фланг и прикрыть сапёров. Потом расширят проход. А обороняться тут трудно: окопы зальет водой. Скверное место!

Итак, дыра оказалась реальной.

Когда мы выходили к дороге, я внимательно посмотрел на работавшие в поле неподалеку гусеничные трактора.

Представитель Наркомзема привёз другую карту. На месте синей пустоты разбегалась сеть каналов. Были нанесены новые сенокосы, хозяйственные дороги, переезды через канавы и участки, намеченные для дальнейшего осушения.

На военной карте весь массив имел одно обозначение. На гражданской он распадался на десятки участков: где уже убрали кустарник, где углубили отводную канаву, где только наметили работы. Одна линия особенно заинтересовала Конева. Она соединяла два старых островка твёрдого грунта и почти выводила к дороге в тылу опорных пунктов. Инженерная схема её не учитывала.

Мы положили карты рядом и подняли журналы. И картина стала ясна.

Укрепрайон действительно проектировали по старому состоянию болота. А через два года Наркомзем решил расширить пахотный клин Докшицкого района, и профильные ведомства утвердили первые планы мелиоративных работ. Началось осушение местных болот.

Затем местные власти расширили их: добавились боковые канавы, дороги к сенокосам, несколько перемычек между сухими участками. Отчёты шли по хозяйственной линии. Обновлённую карту в штаб округа не направили. Военные инженеры знали, что где-то на краю массива ведётся осушение, но повторного обследования не назначили.

Итак. судя по всему, топосьемку сняли году в 30-м, план утвердили в 31-м, работы развернули в 32-м. А параллельно колхозники осушали болота. И получилось, что Минский УР не прикрывал фланги.

Пораженный этой догадкой, я проверил журналы входящих документов штаба. Там нашлись обычные запросы о выделении лошадей и перевозке труб, однако самого плана мелиорации не было. Земельный отдел докладывал наверх о новых угодьях, военные отвечали на отдельные хозяйственные просьбы и не спрашивали, где именно идут каналы. Ни один документ не связывал эти сведения с обороной укрепрайона.

Документы объясняли разрыв оборонительной линии без всякого заговора. Одно ведомство улучшало угодья, другое продолжало считать прежнее болото частью обороны. Между ними не оказалось ни общей карты, ни установленной обязанности сообщать об изменении местности. После начала мелиорации разведка туда не выходила. Новые экземпляры карты повторяли прежнюю оценку местности: болото оставалось непроходимым потому, что однажды его уже признали непроходимым.

– Почему не перепроверили? Почему не доложили? – набросился Жуков на военинженеров.

– Людей не хватает. Топографы наперечет.

– В таком важнейшем вопросе нельзя экономить! – горячился Георгий Константинович.

Начальник инженерного управления попытался переложить ответственность:

– Они вели мелиорацию и прорезали оборонную полосу без согласования с округом!

– Покажите документ, где полоса обозначена, – ответил представитель наркомзема. – На наших планах здесь нет военных объектов. Нам никто не говорил, что болото заменяет укрепления.

Они ругались, а я размышлял. Документы подтверждали ведомственную несогласованность и не давали следствию ни одного признака сознательного вредительства. Но красная стрелка на карте могла оказаться не выдумкой, а настоящим проходом. Реальной была и вина штаба: Уборевич мог не получать гражданских карт проведения мелиорации, однако военные инженеры округа обязаны были следить за местностью, на которую опиралась оборона. Пять лет без новой инженерной съёмки нельзя было оправдать никакой ведомственной перепиской.

Но умысла высшего командования на вредительство при подстроке УРов мы по-прежнему не находили. Укрепления заканчивались у болота ещё до мелиорации. Земельные работы заказывали не военные. Никто не запрещал повторную разведку и не скрывал её результаты – её просто не провели.

Оставалось решить, как закрыть брешь.

– Довольно, – остановил я их. – Дело ясно. Кто виноват, выяснили, теперь давайте думать, что делать.

Жуков предложил поставить за участком подвижный противотанковый резерв. Для него следовало заранее разведать дороги и площадки, чтобы ударить, едва противник начнёт усиливать настилы и проводить технику.

Конев потребовал немедленно занять сухие коридоры полевыми позициями, организовать наблюдение и пристрелять гряды артиллерией. Пехота должна была не караулить всё болото цепью, а держать под огнём несколько выявленных маршрутов.

Военные инженеры нанесли на карту твёрдые участки, где можно было поставить узловые огневые точки и связать их перекрёстным огнём. Строить бетон посреди топи не требовалось: надо было перекрыть выходы из неё.

Мелиоратор предложил использовать сами каналы. Несколько шлюзов и управляемых плотин позволяли при угрозе задержать сток, поднять воду и снова затопить подступы. Колхозы сохраняли освоенные угодья, а военные получали возможность вернуть болоту значение преграды.

Я добавил еще несколько идей. Во-первых, мины. Где нельзя устроить бетонные укрепления, надо поместить минные поля и колючую проволоку. Во-вторых, если закопаться в землю нельзя, можно устроить надземные укрепления. Конечно это хуже, чем подземные укрытия, но много лучше, чем ничего. В-третьих, действительно, можно устроить рвы и затопление местности при угрозе прорыва. И, в-четвертых, на крайний случай можно устроить кессоны. Вкопать в болотистую почву цистерны, в них и устроить укрытия для солдат. Металлические бочки – в них можно сделать пулеметные точки. Вода снизу не протечет, дождевую можно вычерпывать.

В итоге предложения свели в четыре решения. Немедленно устроить полевые позиции и пристрелка сухих коридоров. За ними – подвижный противотанковый резерв. До следующего строительного сезона выполнить несколько узловых точек на твёрдом грунте. На каналах организовать шлюзы для управляемого затопления. И сделать минные поля, огородить их колючей проволокой, чтобы никто не забредал.

Отдельным пунктом записали обязательное согласование любых мелиоративных работ в приграничной полосе со штабом округа. Карты надлежало обновлять регулярно, а не перепечатывать старую штриховку.

Первые работы начались в тот же день. Сапёры остались размечать полевые позиции, артиллеристы получили координаты для пристрелки. Когда мы уезжали, к северному коридору уже везли лес для настилов и перекрытий.

Это было важно не только для отчёта. Если бы мы ограничились выводом об отсутствии умысла, в округе получили бы удобное оправдание и оставили брешь до следующей проверки. Теперь же временное прикрытие появлялось раньше, чем наше заключение попадёт в Москву.

Заключение мы составляли ночью в штабе округа, и оно заняло меньше четырёх страниц.

Оборонительный разрыв действительно существует. Штаб не отслеживал изменение местности и не провёл повторной инженерной разведки. Признаков сознательного создания прохода не найдено. Обвинение во вредительстве материалами проверки не подтверждается. Командование округа несёт служебную ответственность.

Так и записали. Отдельное дело о недонесении по военному заговору заключение не затрагивало. Мы снимали с Уборевича обвинение в сознательном ослаблении УРа, а не освобождали его от ответственности за молчание.

Все трое подписали документ. Моя фамилия стояла первой.

К заключению приложили обе карты, выписки из журналов, промеры сапёров и схему маршрута трактора. Отдельным предписанием округу запрещалось дожидаться официального утверждения капитального проекта: полевые позиции, пристрелку и наблюдение следовало закончить немедленно. Жуков настоял, чтобы срок был указан днями, а не расплывчатым «в ближайшее время».

В Москву я возвращался с ощущением профессиональной победы. Мы не закрыли глаза на дыру в обороне и не позволили превратить её в выдуманную диверсию. Настоящую ошибку отделили от преступления, назначили срочные меры, заставили два ведомства увидеть одну и ту же землю.

В вагоне я ещё раз перечитал заключение. За каждой формулировкой стояло не доверие к Уборевичу и не прежняя дружба с ним, а проверяемый факт: дата, карта, журнал, промер грунта. Именно так, по моему убеждению, и должно было работать следствие.

Мне казалось, так можно разобрать и остальные дела: обвинение за обвинением, документ за документом. Настоящая вина выдержит проверку. Подделка рассыплется.

На вокзале вместо обычного водителя меня встретил сотрудник аппарата Кирова, молча взял чемодан и повёл к чёрной машине у выхода.

– Что случилось?

– Товарищ Гамарник покончил с собой, его сотрудников допрашивают. Появились новые показания.

– При чём здесь я?

Сотрудник открыл дверцу.

– В показаниях есть и ваша фамилия, Леонид Ильич. Машина ждёт.

Глава 16

Машина тронулась от вокзала, едва за мною захлопнули дверцу. Сотрудник аппарата сел рядом, хотя переднее место возле водителя оставалось свободным.

– Кто дал против меня показания?

– Сергей Миронович всё объяснит.

– Я спрашиваю не Сергея Мироновича.

Не ответив, он отвернулся к окну. Понятно.

Пока машина быстро ехала по свежеуложенному асфальту, я успел в уме перебрать всё, за что меня могли взять. При желании можно было накопать немало, одни американские контакты чего стоили… Ну и плюс моя военная комиссия, споры с Ворошиловым, Коминтерн и, самое главное, Испания и Троцкий. Неужели Судоплатов или Берзин меня сдали?

К моему удивлению, мы свернули не на Охотный ряд, к зданию ЦК, а на Моховую, в Кремль. Под удивленными взглядами охранников меня проводили к кабинету Кирова. В приёмной меня уже ждали Агранов и незнакомец в форме военюриста с петлицами с мечами и щитом.

Не задерживаясь, мы прошли в кабинет. Сергей Миронович поднял глаза от бумаг, чопорно мне кивнул.

– Садись. Заключение привёз?

Я отдал портфель с материалами поездки в Минский УР. Он пробежал первые страницы, дошёл до выводов и положил документ поверх остальных бумаг.

– Ладно, с этим эпизодом разберёмся отдельно. Сейчас разговор о тебе.

Незнакомец в форме военюриста представился:

– Старший следователь для особо важных дел Алексей Николаевич Коробов.

Фамилия мне ничего не сказала, лицо тоже. Лет сорока, худой, с ровно подстриженными усами и руками человека, который больше пишет, чем держит оружие. Он не пытался выглядеть суровым. Положил перед собой два карандаша, перелистал блокнот и стал ждать.

– После истории с Родосом, – пояснил Киров, – твоё дело будет вести не НКВД, а непосредственно Военная прокуратура.

Я перевел взгляд на Якова Сауловича.

– Тогда почему он здесь?

– Просто материалы собирал мой аппарат, – ответил тот. – Ваше недовольство этим обстоятельством мне известно.

– Это не «недовольство». За последние недели я дважды доказал, что ваши люди сначала составляли схему преступления, а потом выбивали под неё показания. Теперь в этой схеме оказался я.

– Леонид Ильич! Вы же сами доказали виновность группы Тухачевского и Якира!

– Это ничего не меняет.

Киров оборвал нас прежде, чем старый спор успел перерасти в новый скандал.

– Именно поэтому товарищ Коробов будет проверять и их материалы, и твои объяснения. По порядку.

Первая папка касалась окружения Гамарника. Самоубийство начальника дало следствию повод обыскать его кабинет, изъять бумаги и за ночь допросить ближайших людей. В показаниях Александра Булина моя фамилия появилась несколько раз.

По словам Булина, Гамарник называл меня своим человеком в Центральном Комитете, рассчитывал через меня провести перестройку армии и полагал, что я не позволю Ворошилову расправиться с молодыми командирами. Другой сотрудник Политуправления слышал, будто после первых успехов комиссии я намерен добиваться смены части высшего руководства РККА. Один из командиров сообщил, что военные связывали со мной надежду получить поддержку в ЦК.

– Где мои слова? – спросил я.

Коробов ответил вместо Агранова:

– Пока их нет. Есть слова Гамарника, переданные несколькими людьми, и ваши действия, которые с этими словами совпадают.

Агранов раскрыл папку на закладке.

– Вы добивались прекращения выпуска БТ-5. Свернули дальнейшие работы по И-16. Предлагали лишить кавалерию шашек. Продвигали своих людей: Рыбалко, Жукова и Конева. Создали при себе группу командиров якобы для пересмотра тактики. А сегодня вернулись из округа Уборевича с заключением, снимающим обвинение в военной диверсии.

Внутри всё сжалось от холодной ярости, но внешне я постарался остаться спокойным. С такой иезуитской логикой под расстрельную статью можно было подвести любое действие.

– Обвинение снимают документы, а не я. И в заключении оставлена служебная вина командования округа. Там всё понятно расписано.

– По отдельности каждому решению можно найти объяснение, – спокойно произнёс он. – Следствие обязано проверить их совокупность.

– Один человек может ошибиться, – добавил Коробов. – Трое, не связанные друг с другом, уже образуют некую закономерность.

– Если всем троим задали один вопрос одними словами, закономерность образуют не ответы, а следователь.

– Ладно, Леонид, с этим мы разберемся, – глухо произнес Киров. – Ты мне вот что объясни!

И передал мне вторую папку. На обложке значилось имя Бориса Захаровича Шумяцкого.

Как оказалось, нашего главного киношника тоже взяли за жабры. И, в числе прочего, он дал на редкость интересные показания. Оказывается, в новогоднюю ночь три года назад, отмечавшуюся на даче Бориса Захаровича, я говорил, что Сталин не понимает современной техники, старые руководители мешают стране и власть должна перейти к молодым специалистам. Присутствующих будто бы прощупывали: кто поддержит перемены, когда настанет время.

Я не сразу вспомнил саму дачу, а уж детали застольного трёпа стёрлись из памяти окончательно. С тех пор случилось столько событий, что та поездка казалась другой эпохой. Разговор о плёнке, проявителях, закупке оборудования и производстве киноаппаратуры не казался событием, которое стоило запоминать.

– Сталина я там не обсуждал, – ровным тоном заявил я, просчитывая варианты.

– Шумяцкий утверждает обратное, – заметил Агранов.

– Тогда вызывайте его на очную ставку.

– Вызовем, – пообещал Коробов. – Уже вызвали.

Затем появилась третья папка. В ней лежали копии справок по пражской операции: предприятия, фамилии посредников, переводы денег, встречи людей Судоплатова и Коминтерна. Я сам видел большую часть этих бумаг в комиссии Кирова.

– Это уже проверяется, – сказал я. – Пражское досье прошло через аппарат Канариса. Есть основания считать, что часть материалов фальсифицирована в интересах третьей стороны.

– Есть основания проверять такую возможность, – поправил Агранов. – Не больше. А вот то, что можно считать установленным фактом: в пражских материалах фигурирует ваше имя.

От этих слов по спине пополз ледяной холодок. Значит, ведомство Канариса решило сыграть на опережение и аккуратно скормило Лубянке мою фамилию. Изящный ход.

– И что там сказано?

– Что вы через Уборевича примыкаете к заговору, подготавливаете молодое крыло военных для участия в общем деле.

– Вы знали об этом? – переспросил я у Кирова.

– Со вчерашнего вечера.

– А о материалах Шумяцкого?

– С сегодняшнего утра.

– Разве не понятно, что это бред?

Яков Саулович выдержал мой взгляд.

– Вы требовали проверять всё независимо от должностей. Вот я и проверяю.

– Тогда начните с даты, когда моя фамилия появилась в каждом деле. И с того, кто её назвал первым: свидетель или следователь.

– Это будет установлено, – сказал Коробов.

Похоже, Коробов действительно собирался устанавливать факты. Тем он и был опасен: видел перед собой несколько настоящих поступков и считал их соединение нормальной следственной работой.

Агранов потребовал заключить меня под стражу немедленно. Я располагал связями в армии и Коминтерне, знал зарубежные каналы, мог предупредить свидетелей и уничтожить документы. После поездки в Минск у следствия появились дополнительные основания опасаться воздействия на командиров.

– Он вернулся сам, – возразил Киров. – С подписанным заключением и всеми бумагами. Прямого показания о его участии нет.

– Прямое показание появляется не раньше, чем участники понимают, что остальные уже заговорили.

– После дела Родоса эта фраза звучит особенно хорошо.

Агранов побледнел, но промолчал.

Сергей Миронович повернулся к Коробову:

– Что предлагаете?

– Товарищ секретарь Политбюро ЦК, – обратился Коробов к Кирову. – Ввиду особой опасности инкриминируемых деяний и высокого положения подследственного оставлять его на воле нецелесообразно.

Агранов благосклонно улыбнулся, Киров мрачно кивнул.

– Тогда куда?

– Очевидно, на Спецобъект 110! – предложил нарком.

– Можно встречу с женой? Она будет беспокоиться, – попросил я Кирова.

Тот помедлил, глядя на Агранова. Следователь отрицательно покачал головой:

– Это недопустимо. Он может передать инструкции…

– Моя супруга ни в чём не участвовала, вы же знаете, – убедительным тоном произнёс я. – Мне просто надо дать указания, какие вещи передать в камеру.

– Ладно, хорошо. Вызывай машину! – приказал Киров, и следователь, открыв дверь кабинета, что-то коротко бросил охраннику.

Пока подавали автомобиль, мне предъявили заранее подготовленное постановление об аресте. В нём ещё не было ни слова о пражском ответе, зато перечислялись мои должности, доступ к секретным сведениям и возможность влиять на свидетелей. Я расписался в получении копии. В глаза бросилось имя человека, выписавшего постановление: начальник Секретариата НКВД СССР И. Шапиро.

Из кремлёвского корпуса меня вывели через служебный подъезд. Наручников не надели – всё-таки член ЦК, – но один конвойный сел справа, второй слева. Дверцу захлопнули снаружи, и только тогда водитель тронул машину.

До последней минуты я ждал, что приведут Лиду. Видимо, разрешение Кирова означало лишь то, что следователь ещё подумает, можно ли его исполнить. Спрашивать у конвойных было бессмысленно: оба смотрели перед собой и на мои попытки заговорить отвечали одинаковым молчанием.

Мы пересекли Москву, вышли на Серпуховское шоссе. За окнами потянулись рабочие посёлки, склады, пустыри с почерневшим снегом; потом исчезли и они. Дорога пошла через лес. Я ещё мог различать повороты, но уже не понимал, куда меня везут. Название, брошенное Аграновым, – спецобъект сто десять – ничего мне не говорило.

Через час впереди показалась монастырская стена. Если бы не вышки по углам, я бы решил, что нас привезли в закрытую обитель или санаторий для большого начальства. Над стеной темнели купола, между ними поднималась высокая кирпичная труба. Только вблизи обнаружились железная арматура поверх старой кладки и несколько рядов колючей проволоки. В поле, шагах в двухстах от ворот, стоял часовой; ещё один вышел из-за деревьев, когда машина сбавила ход.

К парадным воротам мы не поехали: арку заложили кирпичом, да так аккуратно, что шов можно было заметить лишь по другому оттенку кладки. Машина обогнула стену и остановилась у узкого хозяйственного въезда. Над створками не было ни вывески, ни номера. Конвойный передал часовому бумагу, тот сверил печать, заглянул в салон и подошел к воротам. Первые створки открылись, пропустили нас в тесный проезд и закрылись. Лишь после этого впереди распахнулись вторые.

Во дворе всё напоминало бывший монастырь. С двух сторон – двухэтажные корпуса келий, церковь, мощёные дорожки. Но окна первых этажей были забраны не решётками, а толстым гофрированным стеклом, за которым не угадывалось ни света, ни движения. У крыльца дежурили двое в серых шинелях. Они не отдали мне честь и вообще не посмотрели в лицо – приняли у конвоя пакет и повели внутрь.

В маленькой приёмной у меня забрали ремень, галстук, шнурки, часы, бумажник и авторучку. Всё пересчитали дважды и занесли в квитанцию. Дежурный не спросил фамилию: прочёл её в сопроводительном листе, перевернул карточку и крупно написал на обороте номер.

– Запомните, – сказал он. – Здесь обращаются по номеру.

– Даже к членам Центрального Комитета?

– Здесь нет членов Центрального Комитета.

Конвойный велел раздеться, осмотрел швы пиджака, ворот рубашки, подошвы ботинок. Потом одежду вернули, но документы и все мелкие вещи остались за деревянным барьером. Из прежней жизни мне позволили унести только носовой платок.

Дальше начинался другой коридор – длинный, узкий, без единого окна. По обеим сторонам через равные промежутки стояли железные двери. Под самым потолком горели слабые лампочки, закрытые проволочными колпаками; их света хватало лишь на несколько шагов, и коридор распадался на череду тусклых пятен. В каждой двери чернел глазок, ниже – кормушка с наружной задвижкой. За одной из дверей что-то тяжело ударило в стену. Надзиратель остановился, дождался тишины и только тогда повёл меня дальше.

Камера оказалась бывшей кельей, переделанной с расчётливой основательностью. Пахло стылой известью и застоявшейся сыростью. Шагов шесть от двери до окна и не больше трёх – поперёк. Стены, потолок, небольшой стол и два круглых табурета выкрашены одной и той же голубой масляной краской. Стол и табуреты вмурованы в цементный пол. Дощатая полка в железной раме была поднята к стене и заперта на замок. В углу стояла параша. Все выступы сгладили, углы закруглили – зацепиться было не за что.

Окно находилось прямо против двери. Решётки с этой стороны я не увидел, но между двойными рамами стояло толстое гофрированное стекло с впаянной проволокой. За ним белело что-то бесформенное. Свет дробился в стекле и ложился на голубую стену мутными полосами.

– Постель после отбоя, – сказал надзиратель. – Днём на полку не ложиться. К двери без вызова не подходить. Стук и разговоры запрещены.

– Прогулка?

– Здесь не гуляют.

Дверь закрылась. Сначала лязгнул замок, затем сдвинулась крышка глазка. Через несколько секунд она приоткрылась снова: меня проверяли уже молча.

Я сел на табурет. За столом оставалось ровно столько места, чтобы поставить локти; пройти между ним и стеной можно было только боком. От толстых каменных стен тянуло холодом. Весна давно пришла в Москву, но монастырская кладка ещё хранила зиму.