Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Ночью я спал так, как не доводилось засыпать с осени.

А утром надел форму, взял папки и поехал к Ворошилову.

* * *

В кабинете наркома обороны было холодно. Шторы задёрнули наполовину, настольная лампа горела, хотя на улице давно рассвело, а пепельница была полна. С краю стола лежали три закрытые папки; на верхней стоял штамп, которого я предпочёл бы не видеть.

Нарком принял меня быстро. Разложив свои материалы, я с жаром принялся доказывать основные тезисы общевойскового боя, прикладывая к каждому пример их боев под Мадридом:

– Климент Ефремович, начну с главного. Взаимодействие родов войск! Танк без пехоты живёт в бою до первого дома. Мы это оплатили под Сесеньей и под Хетафе. Значит, пехота должна ехать вместе с танками и с той же скоростью, а не догонять их пешком.

Ворошилов кивнул и посмотрел на телефон.

– Дальше. Соединению нужна своя артиллерия на тяге, а не приданная на день боя. Связь должна быть такая, чтобы командир роты вызвал огонь сам. Вот лист радиообмена: поправка «плюс двести» пришла на батарею как «плюс двадцать». Батарея отработала честно и положила снаряды по своим.

– Угу.

– Авиационный наблюдатель обязан говорить с наземным штабом напрямую, без двух перекладок. И тыл считается вместе с боевой задачей, иначе наступление кончается там, где кончается горючее в баках. Мы с Рыбалко все продумали: решается это обучением командного состава стрелковых частей, чтобы каждый мог вызвать огонь артиллерии. И еще надо наладить все виды связи между всеми родами войск. Радиосвязь в том числе…

Ворошилов слушал на удивление рассеянно. Взял фотографию сгоревших ФИАТов, подержал и положил на место, не спросив ни о броне, ни о потерях, ни об итальянцах. За время знакомства с ним я такого не встречал. Он почти не смотрел в бумаги: его внимание постоянно возвращалось к четвёртой, закрытой папке, и он то и дело тянулся к ней.

Решив, что нарком заранее упёрся, я пошёл жёстче.

– Я привёз не теорию, Климент Ефремович. Там за каждую страницу людьми заплачено.

– Подождут ваши бронетранспортёры, Леонид Ильич. Тут, может статься, скоро половину командования менять придётся.

Тут я замолчал.

– Путна арестован, – сказал Ворошилов. – И Примаков. Ещё в декабре. Потом Шмидт, Туровский, за ними по мелочи человек шесть. Дело идёт с осени, пока ты там воевал.

Путна и Примаков новостью для меня не были, а вот новые аресты стали холодным душем. Сразу вспомнились рассказы о старой, еще 20-х годов, оппозиции, подписях под платформами десятилетней давности и людях, которых теперь брали за подобные связи. Но Ворошилов меня разубедил:

– Нет, дело не в оппозиции, – сказал он. – Следствие ищет заговор, выходит на людей Ягоды и проверяет иностранные связи.

Ягоду расстреляли осенью, и к его разоблачению я руку приложил, а потому знал, за что именно его взяли и чего в тех бумагах не было.

– Климент Ефремович, НКВД и военные грызлись годами. Люди Ягоды собирали на командиров всё, до последней бутылки и бабы! С чего им вдруг вместе свергать товарища Сталина?

– Чтобы убрать Сталина, могли и договориться, – сказал Ворошилов и придвинул к себе ту самую папку, но не открыл.

Потом он понизил голос, хотя в кабинете, кроме нас, не было никого.

– Вчера взяли Якова Смутного. Слыхал про такого? Человек Якира. Иона Эммануилович посылал его к Тухачевскому вроде как офицером связи, туда-обратно, всю зиму. Взяли знаешь как? Прямо на встрече с поляком! Шпион Дефензивы. При нём были документы, и документы не те, какие возят офицеры связи. Теперь выясняют, по чьему поручению он их возил.

– А обстоятельства задержания проверяли? Кто вывел на встречу, откуда взялся поляк, где эти документы лежали до того, как их нашли при нём?

Ворошилов поднял голову и зло посмотрел на меня.

– Ты только приехал и уже решил, что органы всё выдумали?

– Я Смутного не оправдываю, я его в глаза не видел. Я хочу понять механизм – до того, как по этому механизму возьмут половину армии. Если бумаги подложены, а увидим мы это через год, армии уже не будет!

Он встал, прошёлся до окна и обратно.

– Ты Испанию своими глазами видел, – напомнил Ворошилов, остановившись напротив меня. – Там генералы присягали республике, получали от неё звания, войска, жалованье и ордена, от её имени командовали марокканцами. Потом вывели солдат из казарм и пошли на Мадрид. Объясни мне, Леонид Ильич, почему у нас никто на такое не способен?

Я молчал, вспоминая испанских генералов, которые сначала присягнули республике, а затем «над всей Испанией безоблачное небо» и все в таком духе. А действительно, в чем разница?

Испанская война дала нам разные уроки. Я вёз в Москву доказательства необходимости наладить взаимодействие родов войск. А Сталин увидел, что армия способна выступить против собственного правительства и власть почти всегда узнаёт об этом слишком поздно.

Вот такие пироги. Признак 37-го встал во весь рост, и смерть Троцкого, возможно, ничего здесь не изменила.

– До кого дошло следствие? – прямо спросил я.

Ворошилов долго молчал, явно решая, сколько мне можно сказать.

– Смутный – человек Якира. Если подтвердится передача документов, возьмутся за самого Иону Эммануиловича. А за ним потянется Тухачевский. И Гамарника туда же пристегнут, по политической части.

Глядя на закрытые папки, я мысленно сводил названные должности: командующий Киевским округом, первый заместитель наркома и начальник Политуправления. Под угрозой оказалась вся верхушка РККА.

– Есть и вторая радость, – сказал Ворошилов и вытянул из-под папок сложенную газету. – На, полюбуйся.

Это было парижское «Возрождение», эмигрантская газета, которую у нас обычно читали в обзорах иностранной печати.

На одной полосе собрали конфликт товарища Сталина с армией, аресты высших командиров, сопротивление наркома обороны органам и три упоминания Тухачевского. Некоторые подробности я впервые услышал даже здесь.

– Самое печальное, Леонид Ильич, что за границей об этом заговорили раньше нас.

Тут только я посмотрел на дату. Номер вышел четвёртого февраля, хотя решение, о котором газета писала как о свершившемся факте, в Москве приняли только двенадцатого.

– Климент Ефремович. Отдайте мне этот номер.

Глава 9

От Ворошилова я вернулся к себе в первом часу. Номер «Возрождения» запер в сейф, не разворачивая. До него ещё очередь дойдёт, а пока меня ждали дела, накопившиеся за полгода.

В приёмной поднялся навстречу Устинов с двумя стопками бумаг. За полгода Устинов как будто постарел, на висках пробилась седина, словно это он, а не я съездил на войну.

– С возвращением, Леонид Ильич.

– Здравствуй, Дима. Садись и начинай с хорошего, если оно есть.

– Есть, – он раскрыл верхнюю папку. – Средний танк почти готов.

Оказалось что опытное шасси прошло третий большой пробег, преодолев триста сорок километров по шоссе, просёлку и снежной целине. Ни одной поломки, требующей заводского ремонта. На надолбах лопнул левый передний торсион – экипаж заменил вал в поле за два часа. Валы взаимозаменяемые, два запасных лежат в укладке. Дорабатывать правда было что. Грелись планетарные механизмы поворота. Дефект серьезный, и завод уже менял конструкцию. Двигатель стоял пока авиационный М-17, бензиновый, и жрал он на целине под два литра на километр, зато дизель БД-2 уже достиг моторесурса в двести сорок моточасов на стенде и весной должен был встать в корпус. С ним расход должен был снизиться в полтора раза, а пожароопасность – ещё заметнее.

– Что с трансмиссией?

– Лучший узел машины, Леонид Ильич. Планетарные ряды после пробега вскрывали – износа нет. Преселектор водители освоили за день: передачу выбираешь заранее, включаешь педалью, руки остаются на рычагах. Испытатели говорят – красота, никогда такого не было! На целине половину темпа обеспечивает именно она, так как машина не теряет ход на переключениях.

– Каков ресурс гусеницы?

– Шестьсот километров до замены пальцев, восемьсот – предел. К лету завод обещает литые траки из стали Гадфильда. С ними рассчитывают довести ресурс до полутора тысяч.

– Полторы тысячи запиши как нижнюю границу. Машина должна ходить на всю глубину операции, а не от парка до полигона. Торсионы кто делает?

– «Электросталь». Брак пока большой: из десяти валов приёмку проходят шесть. Металлурги обещают к лету довести до восьми.

– Шесть из десяти для серии не годится, сам понимаешь. Готовь отдельную записку по производству торсионов: оборудование, стали, люди. Я вот что еще подумал. Надо на крайние катки ставить гидроамотризаторы. Чтобы сократит продольную качку.

Устинов записал.

– Какой сейчас стоит воздухоочиститель?

– Мультициклон. Зимой судить рано, пыли нет. На стенде до очистки он работает вшестеро дольше сетчатого. Летом нужен пробег по югу, по пыльным дорогам. – Запиши летний пробег отдельным пунктом: до серии машина обязана съесть тысячу километров пыли.

Торсионы, планетарные механизмы, преселекторная коробка – в моей истории всё это впервые соединили в одной машине только лет через пятнадцать, после войны и гор сожжённых фрикционов. Уже ради этого стоило весь прошлый год воевать с главками!

К докладу были подколоты фотографии машины в снегу и ведомость поломок на двух листах; напротив каждой строки стояло: кто устраняет и к какому числу. Порядок, который я два года вбивал в опытные работы, держался и без меня – вот что было дороже всего!

– В четверг поеду смотреть сам. Согласуй с заводом.

Устинов записал, и я перешёл к тому, что привёз из Испании.

– Теперь по моему испанскому опыту. Решение ставить трехдюймовую пушку в танк оправдывается целиком. Танк три четверти времени стреляет не по танкам. То каменный дом, то баррикада, пулеметные точки, артиллерия и тэдэ. Сорокапятка по таким целям слаба. И полуавтоматику довести обязательно: в уличном бою скорострельность решает.

– Записал.

– И ещё по Т-26. Сорокапятка на нём слаба, да и сам танк устарел, это Испания показала без всяких сомнений. А парк огромный, и списывать его никто не даст. Думай, как переделывать эти танки в самоходные установки под семьдесят шесть миллиметров.

– Так уже, Леонид Ильич! Гинзбург в инициативном порядке уже построил такую машину. СУ-6–2, с полковой пушкой.

– Нет, не то. Полковая не годится. И ствол короткий, и баллистика слабая, бронебойного действия никакого. Ставить надо обычную дивизионную, Ф-22. А самое главное, что Гинзбург предлагает самостоятельную конструкцию, то есть машину придётся строить заново. А нам нужна именно переделка уже существующих танков. В первую очередь надо переделать старые двухбашенные. Как танки они никуда не годятся, а корпуса и ходовая еще послужат. Проработай с Гинзбургом и доложи отдельно.

– Есть.

– Второе: где Т-28М? Я в Испании так их и не получил.

– Завод обещает первые двадцать машин к маю.

– Хотели же из частей взять?

– Халепский воспротивился.

– Вот зараза! Возьми под личный контроль. Без тяжёлой машины лёгким танкам в укреплённой полосе делать нечего – и это, Дима, не теория. И тягачей туда надо подкинуть. Мы тут франкисткий аэродром обстреливали, так пришлось гаубицы на железнодорожные платформы ставить, представляешь? Хорошо, нашли достаточно дальнобойные орудия. Четыре на всю Испанию. Обхохочешься!

Устинов писал быстро, вопросы задавал по делу: какой завод грузить, куда ставить тему по тягачу.

– Ну ладно, это все лирика. Что по самолётам?

Устинов ответил не сразу.

– Работы идут. Появились новые инициативные предложения. В авиации конкуренция – дело обычное, Леонид Ильич…

– Дима. Ты мне полгода писал сводки без единого лишнего слова, а сейчас уже третью фразу ходишь вокруг да около. По порядку и с фамилиями.

Он положил на стол тонкую папку, которую до того держал в стороне.

– Да там товарищ Яковлев… В общем, теперь он постоянный докладчик у товарища Сталина по авиационным делам. Рассказывает не только про свою машину – оценивает чужие работы, предлагает темы, объясняет, какие самолёты понадобятся ВВС. Возит эскизы, остаётся после совещаний. В январе предложил скоростной двухмоторный бомбардировщик. Тема одобрена к разработке.

– Погоди. Двухмоторная скоростная машина – это ВИТ. Поручена Поликарпову год назад. А над пикирующим СБ работает Архангельский!

– Так точно. Теперь машин три, и все претендуют на моторы М-103, на опытный завод, на трубы ЦАГИ и на одних и тех же людей.

– Истребитель Яковлев закончил? У него там уйма работы по совершенствованию?

– Нет.

Черт побери. Как Яковлев оказался рядом со Сталиным, я знал без всяких сводок. Сам его туда и подвёл!

В августе, на авиационном празднике в Тушине, мне полагалось стоять на правительственной трибуне и объяснять товарищу Сталину пролёт новых машин. А я хотел один день побыть отцом. Галочка ни разу не видела самолётов, и смотреть их она должна была с моих плеч – чтобы тыкала пальцем в небо и верещала на всё поле, а не выглядывала отца в чужой бинокль на дальней трибуне. Да и с Лидой я провожу преступно мало времени: и я на службе, и она работает. Так что тот день я выделил для семьи. И правильно сделал.

Но Сталину в тот день был нужен человек, умеющий рассказать про И-17. Я послал Яковлева. Ну а кто, как не конструктор, расскажет про самолет? Вот он и рассказал, спустившись с трибуны человеком, которого Сталин запомнил. Ну а дальше я уехал в Испанию, а Александр Сергеевич, выходит, напоминал о себе, привозил эскизы, что-то докладывал… и за полгода стал тем, кто первым объяснял вождю всё происходящее в авиации.

А кто первым объясняет проблему, тот наполовину подсказывает и решение.

И ведь я должен был помнить, что в «моей» истории этот человек в тридцать четыре года станет заместителем наркома и просидит на вершине власти двадцать лет. Я ведь это знал! Знал – и своими руками подставил ему табуретку.

– Так… Дальше?

– Ильюшин. Пока вы были в Испании, он в инициативном порядке разработал дальний бомбардировщик под новые моторы Швецова. Назвал ДБ-3. Уже показал товарищу Сталину расчёты, макет, все данные по опытной машине. Принят к дальнейшей работе как альтернатива машине Бартини.

Тут я взбеленился.

– Что за черт? Ильюшину конструкторская тема не поручалась! Он начальник главка. Человек, который делит моторы и производственные площади. Он должен быть объективен, а это что? Завёл собственный самолёт – и сам же себе всё это выделил?

– Ну, формально работа шла через ЦКБ, в нерабочее время…

– Именно что формально!

Тут я вовремя понял, что срываюсь на крик, и заставил себя сбавить тон.

– Ты-то куда смотрел?

Устинов уставился мне в глаза.

– Я докладывал вам сводками, в них всё есть. А остановить их мне нечем: они ходят непосредственно через приёмную товарища Сталина. Начни я препятствовать, это назвали бы сокрытием перспективных разработок. После Тулы, Леонид Ильич, давать повод написать «он тормозил новую технику» я не готов.

– После Тулы? А что у нас в Туле?

Лицо Устинова окаменело.

– Ванников арестован. Шестнадцатого, в Туле.

– Основание?

– Срыв развёртывания ШВАК. Материалы представил Шпитальный: задержку с постановкой в серию он подал как умышленное вредительство. На заводе изъяли техническую переписку, допрашивают инженеров. По протоколам совещаний выясняют, кто возражал против системы.

Против системы возражал Ванников, директор ТОЗ. Пушка Шпитального была не самым технологичным изделием, а предприятие и так было завалено работой. Ну а товарищ Шпитальный всегда был редкостным склочником. Видимо, написал какой-то пасквиль, и вот, привет, следствие.

Теперь каждое замечание Ванникова следствие прочтёт как умысел. Грамотный инженерный спор превращался в готовое обвинительное заключение – достаточно сменить заголовок.

– Он не один, – продолжал Устинов. – В Ленинграде взят Тимофеев, директор четвёртого завода имени Калинина. По сто восемьдесят первому, торпедному, следствие идёт с осени: бывший директор Абрамов и с ним технический директор Виленский. Комиссии сидят ещё на трёх заводах, там фамилий пока нет.

– Как это сказалось на производстве? – спросил я, уже угадывая ответ.

– Отвратительно! – Устинов в первый раз повысил голос. – Директора теперь боятся собственной подписи. Замена марки стали – письмо в главк. Перенос операции из цеха в цех – письмо в главк. Я за январь подписал сто сорок два распоряжения по вопросам начальника цеха. Сто сорок два, Леонид Ильич!

Хреново. От директора требуют плана, экономии и инициативы, а любое самостоятельное решение назавтра может лечь в протокол допроса. В моей истории Ванникова тоже арестуют – только в сорок первом, за три недели до войны, и записку о развёртывании артиллерийского производства он будет писать прямо в камере, потому что заменить его окажется некем. Здесь за ним пришли на четыре года раньше. И, пожалуй, успеют до 41-го расстрелять.

– По Ванникову собери мне всё: протоколы испытаний ШВАК, его возражения, переписку со Шпитальным. Копии, законным порядком, через наркомат.

– Уже собираю.

Тут Устинов вдруг замялся.

– Леонид Ильич, у меня вопрос… личный. Меня зовут в Наркомтяжпром. Там планируется разделение на несколько наркоматов, перетряхивают главки, ищут людей на вооружение. Межлаук вызывал дважды, называл должность – сразу на начальника главка.

Я отодвинул ведомость

– А сам чего хочешь?

– Машину хочу довести.

Ответ мне понравился.

– Вот и доводи. Заметили тебя наверху – хорошо, теперь уже не потеряют. Доведёшь машину до серии – сам отвезу тебя в любой главк и рекомендацию напишу. А раньше не отдам!

– Есть не отдавать, – Устинов впервые за весь доклад улыбнулся.

Отпустив Устинова готовить материалы к четвергу, я отошёл к окну. Впустил морозный воздух в кабинет, чиркнул спичкой, затянулся привезенными из Испании сигаретами «Реалес».

Картина складывалась ясная. Утверждённый план опытных работ оставался планом только на бумаге. Конструкторы нашли дорогу мимо моей группы. Теперь об авиации Сталину первым докладывал Яковлев. А запрети я сейчас любую из этих машин – и я уже не руководитель работ, а душитель инициативы, о чём тем же вечером доложат туда же.

А репрессии в оборонной промышленности, это вообще скверная новость.

Надо поговорить со Сталиным.

Немного разгребясь на рабочем месте, я снял трубку и заказал Поскрёбышева. Сказал, что испанские выводы и конфликт авиационных программ требуют решения. Через полчаса пришёл ответ: товарищ Сталин примет в девять вечера.

До девяти я собирал таблицы: загрузка опытных заводов, потребность программ в моторах, сроки доводки, стоимость параллельных тем. Цифры выходили убедительные. В прошлом мне удавалось переубеждать Сталина. Может, и сейчас повезет…

В Кремль я приехал без четверти девять. Поскрёбышев поднял голову от бумаг, кивнул на дверь и добавил вполголоса, что времени мне отведено час и что после меня ещё двое.

Кабинет за полгода не переменился: длинный стол под зелёным сукном, ряд стульев, у дальней стены рабочий стол с лампой, и часы, бой которых я за все свои приезды так ни разу и не услышал. Сталин ходил вдоль стола с нераскуренной трубкой и слушал, не перебивая.

Вкратце рассказав о поездке в Испанию, я перешёл к авиации. И начал не с Яковлева, а с многотемья.

– Новую тему открыть легче, чем довести старую, товарищ Сталин. Под новую машину дают деньги, людей и цех, о ней пишут докладные. А доводка – это два года ловить дефекты, жечь моторы на стенде и переделывать узлы по три раза. Славы в ней нет. Поэтому желающих конструировать новые самолеты – десятки, а доведенных конструкций – единицы, и серийные заводы получают сырые машины. Когда-то я предложил простое правило: каждый заканчивает порученное. Все согласились. Почему мы не работаем системно?

Сталин медленно ходил, дымя трубкой, но лицо его становилось все более мрачным.

– Товарищ Яковлев доводит свой истребитель. Это очень важная работа, самолет хорошо показал себя под Мадридом. А скоростная двухмоторная машина – тема Поликарпова, передана год назад, работа идёт. Дальняя машина – у Бартини. Ильюшину конструкторская работа не поручалась вовсе. Начальник главка, который распределяет моторы и площади, продвигает собственный самолёт! Это, я считаю, использование должностных полномочий!

Сталин дослушал и негромко заговорил:

– Ви предлагаете стройную систему, товарищ Брэжнев. Есть небольшая группа. Группа заранее знает, какой конструктор что может: этому – истребитель, этому – бомбардировщик, а этому – ничего. А если группа ошиблась? Я вас спрашиваю, что будэт, если группа ошиблась? Поликарпов немолод и перегружен: потянет он вторую большую тэму? Самолёт Бартини красив, да, красив. Но красивые машины часто сложны для завода. Смогут наши заводы выпускать его серийно?

Резко развернувшись, он оказался прямо передо мной.

– Государственное задание – это ещё нэ самолёт. Если через два года нэ окажется ни машины Яковлева, которую вы закрыли, ни машины Поликарпова, которая нэ вышла, – кто ответит? Группа? Ответственность группы – это ответственность никого. Никого, товарищ Брэжнев.

Он остановился и посмотрел на меня поверх таблиц.

– Сколько лет Поликарпову?

– Сорок четыре, товарищ Сталин.

– А Яковлеву тридцать. Через десять лет Поликарпову будет пятьдесят четыре, и проектировать все машины в стране будут трое стариков. С кем мы останемся, если молодым сейчас нэ давать строить? С кем?

Он прошёл вдоль стола и остановился у карты.

– Ильюшин поступил нэправильно, что начал работу без разрешения. Нэправильно. Но он показал не обещания, а расчёты, макет, задел. Накажем за готовую работу – объясним всем конструкторам, что инициатива у нас наказуема. Яковлев дэлает лёгкие и быстрые машины, это рэдкое умение. Пусть строят обе группы. Сравнивать будем нэ бумаги, а самолёты в воздухе: бумага любую скорость стерпит.

Он повернулся ко мне.

– И лично вам скажу, товарищ Брэжнев. Вы слишком уверены, что умеете заранее назвать победителя. Иногда умеете, не спорю – И-17 тому примэр. Но ваша борьба с многотемьем понемногу превращается в запрет думать для всех, кому тэмы нэ досталось. Это уже нэ порядок. Это монополия.

Свои возражения я приготовил ещё днём.

– Молодым строить надо, товарищ Сталин, против этого я не спорю. Пусть Яковлев доведёт истребитель – это и будет его экзамен, честный и жёсткий: доводка проверяет конструктора лучше любого эскиза. Когда любой желающий вправе браться за понравившуюся тему, соревнование машин заканчивается и начинается соревнование приёмных: побеждает не лучший самолёт, а лучший ходок. И отдельно – Ильюшин. Дело не в том, хороша ли его машина. Человек, который делит ресурсы между конструкторами, не может сам быть конструктором-соискателем. Либо главк, либо КБ. Совмещение надо прекращать при любом исходе.

Сталин набил трубку, но раскуривать не стал.

– Сдэлаем так. Работу над ДБ-3 продолжить. Дэньги я найду. Двухмоторную машину Яковлева нэ закрывать. ВИТ Поликарпова и самолёт Бартини сохранить, и я прослежу, чтобы их нэ зажимали. К осени подготовить сравнительные испытания: пусть спорят в воздухе, а нэ в приёмных, – тут вы правы. Вашей группе поручаэтся координировать программы, следить за сроками, моторами и расходами. Но запрещать инициативные работы без рэшения правительства ваша группа не будет.

Он остановился у стола и выбил трубку в пепельницу. – По Ильюшину подумаем. Руководить главком и строить самолёт одновременно – нехорошо, в этом вы тоже правы. Возможно, главком будэт руководить другой чэловек.

Я мог бы ещё сказать, что два комплекта моторов на четыре программы не разделит и Господь Бог, но Сталин уже все решил, и это слышалось по голосу. Моя группа сохраняла все права, кроме одного, главного: права сказать «нет».

А координация без права сказать «нет» – это так, учёт.

Я начал собирать таблицы. Сталин сдвинул технические бумаги на край стола, открыл ящик и положил передо мной серую папку с тесёмками.

– Нэ торопитесь, товарищ Брэжнев. Что вам Ворошилов рассказал об арестах?

– Слышал что арестованы Путна, Примаков, Шмидт, Туровский. И про дело Смутного.

– Слэдствие считаэт дело доказанным.

– Чем? Вот этим? Но это очевидная провокация!

И я показал номер парижского «Возрождения» от четвёртого февраля.

– Даты не сошлись, товарищ Сталин. Газета четвёртого февраля выдаёт за решённое то, что в Москве решили только двенадцатого.

– А что ви скажетэ на это?

И он достал из папки февральские вырезки из «Возрождения» и других газет. Красным карандашом были отчёркнуты абзацы: аресты командиров, с фамилиями. Тухачевский – трижды на одной полосе. Столкновение армии с НКВД. Ворошилов будто бы ссорится со Сталиным и выгораживает своих. Готовится выступление военных.

– Откуда парижская газета знает про наши аресты раньше наших наркомов?

Сталин постучал черенком потухшей трубки по вырезкам.

– Ей рассказали. Кто мог рассказать? Я спрашиваю, кто? Тот, кто связан с этими людьми. У Ягоды были связи среди военных – до конца мы их тогда нэ размотали, вы это знаете. Тэперь арестованные называют новые фамилии, а заграница, выходит, знала всё заранее. Нэт дыма без огня, товарищ Брэжнев. Дыма без огня нэ бывает.

Дело Ягоды я помнил не по пересказам: никакого военного крыла в нём тогда не нашли, хотя ходили слухи, что один из заговорщиков, Фриновский, покончивший с собой до ареста, имел контакты с кем-то из военных. Материалов следствия я не видел, а газетой заговор не опровергнешь. Но газетой его и не докажешь. И вот это я показать мог.

– Разрешите? Давайте посмотрим. Четвёртое февраля: газетенка пишет что Тухачевский арестован. В эти дни он в Сочи, в отпуске. Восьмое: Ворошилов стягивает верные части и грозит отставкой. Было это? Не было. Двенадцатое: арестованные командиры освобождены под давлением армии. Кого освободили? Никого не освобождали! Смотрите, что выходит. Люди не знают, где Тухачевский: заметили, что его нет в Москве, – объявили арестованным, через неделю переменили версию, написали что он лечится. Каждый проверяемый факт – мимо. А сюжет из номера в номер один: Сталин, НКВД, Ворошилов, Тухачевский, военный мятеж. Факты меняются каждую неделю. Сюжет не меняется никогда.

– И что это, по-вашэму, значит?

– Думаю, такую картину кто-то строит сознательно. Раздувают истерию, надеются, что у нас тут начнется паника и на ведьм. Подумайте, товарищ Сталин, ведь настоящая утечка от настоящих заговорщиков дала бы хоть одну проверяемую подробность. Здесь их нет ни одной!

Сталин перекладывал вырезки и молчал.

– Товарищ Сталин, позвольте мне принять участие в расследовании по линии ЦК? Что-то здесь нечисто. Уверен, за этим стоят чьи-то спецслужбы, причем совсем недружелюбные к нашей стране!

Хозяин на минуту задумался.

– Что же, – проронил он, наконец. – Провэрка лишней не бывает. Займитесь. Но условия такие: в следствие нэ вмешиваться, работников НКВД без согласования со мной нэ трогать. Выводы – письменно и лично мнэ.

– Разрешите привлечь одного-двух проверенных людей? Речь о каналах через Париж и Варшаву, по газетным подшивкам их не проверить.

– Хорошо. Дэржите в курсе дела.

Я уже собрался уходить, но в дверях он меня окликнул.

– Товарищ Брэжнев. А что ви скажете по поводу смерти Троцкого?

Я пожал плечами.

– Вероятно, он запутался в своих интригах. Говорят про фалангистов… Видимо, так оно и есть.

Несколько секунд Сталин изучал меня желтыми тигриными глазами. На какое-то мгновение далее мелькнула мысль, что он все знает.

– Хорошо. Идите.