Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Орудия мы вывезли. Четверо убитых, одиннадцать раненых. Платформа разбита, снаряды и телефонное имущество остались на позиции. Одна пушка после отхода ушла в ремонт.

И все же это была победа.

* * *

Днём на Хетафе сходил разведчик и отснял то, что осталось после пожара. Снимки принесли к вечеру, ещё сырые, и разложили на бильярдном столе в подвале.

Фашисткий аэродром на них выглядел скверно. М долго и въедливо Разбирали снимки: и вышло, что шесть машин сгорели или разрушены, пять тяжело повреждены, ещё шесть нахватали осколков и временно летать не могут. Всего семнадцать, большей частью – итальнские ФИАТы. Плюс сгоревший бензозаправщик, побитое аэродромное хозяйство и – это в сводку не попадёт, но на деле самое чувствительное – аэродромные техники.

Испанцы ликовали. Майор-артиллерист с выражением триумфа на лице уже писал «уничтожено семнадцать самолётов противника».

– Семнадцать выведено из строя, – сказал я. – Уничтожено – шесть. Остальное они поднимут.

– Товарищ Брежнев, они горели!

– Давайте не будем врать. Напишете семнадцать уничтоженных – через две недели они уже будут вас бомбить, и объяснять «откуда это взялось» придётся не мне.

Воронов в счёте не участвовал вовсе. Он сидел в стороне со своей тетрадью и разбирал не Хетафе, а батарею.

– Поправка от наблюдателя до орудия шла у нас больше двух минут, – сказал он, когда майор ушёл. – Через самолёт, через авиастанцию, через артиллериста, через телефон, через меня. На последнем звене нам перепутали направление, снаряд ушёл в поле, и ещё три минуты я возвращал прежнюю установку. Наблюдение мы потеряли, как только над аэродромом появился один истребитель.

– Что скажете о стрельбе с железнодорожной платформы?

– Неплохо! Платформы держат отдачу. Правда, не держат точность: после каждого выстрела нужна проверка. Быстро исправить огонь мы не можем. Значит, всё, что не рассчитано заранее, для нас не цель. Площадные цели рассчитывать до стрельбы, все, с запасом, и не по одной.

Рыбалко слушал, подперев кулаком щёку.

– Скорость наводки, вместе с пристрелкой, все–таки высока – наконец сказал он. – В наступлении это неприемлемо. Если танки берут высоту, а артиллеристы возятся с наводкой – пиши пропало. Пока такая заявка дойдёт от танкового батальона до батареи, танки либо сами возьмут ее, либо сгорят перед ней.

А я, честно говоря, полдня прикидывал, как бы повторить это ещё раз. К вечеру уцелевшие самолеты итальянцев ушли с Хетафе на другие площадки. К ночи там начали растаскивать горючее и боеприпасы по краям поля, а у стоянок копать укрытия – рыли, говорят, всю ночь.

Воронов дописал разбор поздно ночью и подал мне. Проверив, я подправил текст отчета, заставив его вписать пассажи про важность артиллерийского наведения из рядов пехоты и передовых танковых отрядов. Он хмыкнул – наш боевой опыт, вообще-то, ничего подобного не содержал – но все-таки вписал, что надо. Рыбалко потребовал копию.

– Мне не результаты стрельбы нужны, – пояснил он. – Надо понять, как сократить управленческую цепочку.

* * *

На несколько дней налеты прекратились. Потери добрых трех десятков машин (если считать с нашей предыдущей операцией в Македе) заставили вражеское командование осторожничать.

Затем налеты возобновились. Франкистские самолёты прилетали уже с другого аэродрома, вместо Мадрида бомбили другие цели и перешли преимущественно на ночные авиаудары.

Враг тоже учился. Главное – нам надо было учиться быстрее.

Глава 7

Первое короткое донесение от «Марии» пришло из Парижа в начале декабря. Второе – через десять дней. В нём было то, что я ждал.

Норвежцы выпроваживают Троцкого. После долгих переговоров Мексика согласилась принять. Едет не рейсовым пароходом и не под своим именем: за деньги, собранные по секциям Четвёртого интернационала, нанят танкер, и на нём, кроме команды и охраны, не будет никого постороннего. Порт назначения – Тампико, Мексика.

Названа была и дата отхода танкера из Бергена – девятнадцатое декабря.

* * *

В тот же день я вызвал Старинова.

Илья Григорьевич пришёл прямо с полигона, в пыли, и с порога сказал, что если это опять про мосты, то нет у него сейчас ни людей, ни толу!

– Нет, не про мосты. Мне нужны четыре человека, которые умеют три часа стоять на людном месте и не привлекать внимания. А потом уйти так, чтобы через сутки быть в другой стране.

Он поставил фуражку на стол.

– Где намечена акция?

– За океаном. Мексика.

– Языки?

– Испанский. Желательно с местным выговором, но там на причале будет полгорода, никто ни к кому не станет приглядываться.

И я вкратце изложил ему суть дела. Старинов ничуть не удивился.

– Есть четверо проверенных товарищей. Двое воевали в Астурии, третий – каталонец, Пере, портовый грузчик из Барселоны, этот на любом причале свой. Четвёртый наш, но по-испански говорит прилично. Оперативную и диверсионную работу знают все четверо.

Он помолчал.

– Как будем работать?

– Вот это вы мне и скажете.

– Тогда так. Вариантов ровно два, и лучше готовить оба сразу.

Он сдвинул стакан и положил на стол два патрона, будто они всё это время лежали у него в кармане на такой случай.

– Первый – винтовка, метров с полтораста, желательно с высокой точки: со склада, портового крана или крыши пакгауза. Стрелки работают парой и бьют одновременно, вдвоём промаха не будет. У нас есть прибор «Брамит» под винтовку, с ним выстрела в порту никто не выделит из общего шума. Минус один: с высокой точки нельзя выбрать момент выстрела. Стреляешь, когда цель открылась, а не тогда, когда тебе удобно.

– Второй вариант?

– Пистолет вплотную. Испанская «Астра», под неё тоже есть «Брамит». Три шага, короткая очередь, и уходишь с толпой. Тут момент начала акции выбираешь сам, зато человек стоит в двух шагах от охраны. Если хоть один обернётся раньше времени – всё, конец!

– Готовьте оба. Винтовка – основной, пистолет – на случай, если издали не выйдет.

– Какую брать винтовку?

– Итальянскую, – усмехнувшись, сказал я. – Они очень точные.

Старинов посмотрел на меня непонимающе, и я не стал объяснять. Шутка была не для него и не для этого года.

– Кто будет руководить акцией?

– Мой человек из спецотдела Коминтерна. Он поедет отдельно и встретится с ними на месте. Ваша задача – люди, транспорт и уход. В остальное не лезьте, вам же спокойнее.

* * *

За день до отъезда Судоплатова у нас с ним состоялся примечательный разговор.

– Павел Анатольевич, по поводу Орлова… Он человек не из нашей конторы, и есть некоторые соображения по его, скажем так, дальнейшей судьбе.

В следующие четверть часа я не произнёс ни слова из тех, которые потом можно предъявить. Просто говорил о том, как это должно выглядеть, а не о том, что это надо сделать непременно сделать.

Что после такой работы остаётся человек, способный восстановить всю цепочку по памяти. Что у этого человека деньги в европейском банке, чужие паспорта на жену и дочь и отдельный канал связи мимо резидентуры – и всё это устроено мной лично. Что если однажды он этим воспользуется – а он непременно воспользуется, – объясняться мне будет некому. И что с этим придётся что-то делать, причём решение должно выглядеть его собственным.

Судоплатов слушал, глядя в стол.

– Понял.

– Что вы поняли?

– Что в Мексику мы поедем с ним вместе, а вернусь я один.

Больше мы к этому не возвращались.

Орлов уехал первым, через Португалию, – организовывать встречу. Группу Старинова отправили из Валенсии четырнадцатого, под видом беженцев из воюющей Испании. Судоплатов выехал двадцать второго декабря, по бумагам барселонского коммерсанта, закупающего кожу. Ни наших бумаг, ни связников он не взял.

* * *

В Тампико девятого января с утра стояла жара, какой в Мадриде не бывает и в августе.

Причал у нефтяного терминала забили с семи. К одиннадцати ждали «Сьюдад-де-Веракрус» с грузом и полусотней пассажиров, и встречать его собралось человек триста: семьи, грузчики, двое таможенных чиновников под навесом, мальчишки с корзинами, продавец воды с обмотанным мешковиной бидоном.

Двое стояли у второго кнехта от края, ближе к воротам, и держались как люди, у которых кто-то плывёт третьим классом. Один каждые несколько минут привставал на цыпочки и смотрел в сторону фарватера. Пере купил воды и пил её медленно, растягивая.

Судоплатов стоял чуть в стороне, у штабеля ящиков, в светлом пиджаке, с портфелем в левой руке. Правой он не делал ничего.

Двое других с итальянскими винтовками Каркано лежали на крыше пакгауза, в двухстах метрах, под провисшим брезентом за парапетом.

Танкер «Рут» подошёл к соседнему причалу в десять сорок. Он должен был взять мексиканскую нефть для Норвегии, и это был один из немногих прямых рейсов туда и обратно без промежуточных портов и виз. Потому Троцкого и отправили именно им.

К «Рут» не пустили никого. Полицейские в белом растянулись цепью ещё до швартовки и встали между толпой и трапом. К воротам подошли два автомобиля, из первого вышли трое в штатском – не мексиканцы, эти были свои, приехавшие встречать. Между «Рут» и толпой оставалось метров сорок открытого бетона.

Пере посмотрел на Судоплатова. Тот одобряюще улыбнулся.

Ждём.

В десять пятьдесят пять подали трап. Первым сошёл человек из охраны, за ним женщина в тёмном, потом ещё двое.

Лишь затем на трапе появился Троцкий. В светлом костюме, без шляпы, с белой бородкой клинышком, которую в Европе знал каждый мальчишка с газетой. Спускаясь, он держался за поручень обеими руками.

На крыше пакгауза его поймали в прицел на второй ступеньке – и не выстрелили.

Трап ходил туда-сюда. Пустой танкер сидел высоко, на воде гуляла зыбь от буксира, и вместе с бортом ходил вверх-вниз весь трап, и человек на нём, и поручень, за который он держался. С двухсот метров это давало полкорпуса в обе стороны. Стрелки выждали ещё две ступени, потом ещё две, потом Троцкого закрыл спиной охранник, а внизу его уже ждали, и трое встречающих пошли рядом, и один что-то возбуждённо говорил ему на ходу.

Они сняли пальцы со спусков. Им было велено не стрелять, если не уверены, – а какая тут уверенность!

И тогда «Сьюдад-де-Веракрус» дал гудок.

Триста человек качнулись вперёд, к краю причала, все разом. Полицейская цепь оказалась поперёк этого движения и рассыпалась в две секунды. Кто-то закричал, мальчишка уронил корзину, и по бетону покатились апельсины.

Судоплатов вышел из-за ящиков и пошёл наискось, через толпу, вместе со всеми и чуть быстрее всех: мимо охранника, который в этот момент отталкивал плечом грузчика, мимо женщины в тёмном, мимо человека, говорившего на ходу.

Он оказался справа и сзади, в полутора шагах, вынул руку из портфеля и дал короткую очередь. Три пули, и первая вошла под левую лопатку снизу вверх.

Хлопков в этом гвалте не услышал никто. Троцкий сделал ещё полтора шага, будто ничего не случилось, потом остановился и повернул голову – не назад, а вбок, как поворачивают, когда хотят о чём-то спросить, – и сел на бетон.

На причале закричали, громче всех женщина в тёмном. Охранник рванул ствол из-под пиджака и ничего не мог понять, потому что вокруг было триста человек, а стрелявшего не видел никто. Полицейские торопливо оттесняли зевак. Продавец воды бросил бидон и побежал тоже – не от страха, а потому что бежали все.

Судоплатов прошёл ещё десяток шагов в общем потоке, свернул за штабель, опустил портфель в стоявшую там тачку с углём и вышел через грузовые ворота, где уже стоял автомобиль.

К полудню порт закрыли. К часу перекрыли шоссе на Сьюдад-Викторию. К вечеру в Тампико не осталось ни одного отеля, где не проверили бы книгу постояльцев.

Взяли за эти сутки одиннадцать человек: восьмерых испанских эмигрантов, двух матросов и наборщика из местной типографии, который два года назад печатал листовки против правительства. Ни одного из наших среди них не было.

Пере ушёл в ту же ночь рыбацким баркасом на Веракрус, а тот, что стоял с ним у кнехта, уехал поездом четырьмя часами позже. Стрелки разобрали винтовки и утопили их в отстойнике нефтяного терминала; один выбрался на север на третьи сутки, второй одиннадцать дней просидел в доме у местного профсоюзного деятеля, который так и не узнал, кого он у себя приютил.

Судоплатов в час дня был уже в поезде, идущем на север.

* * *

Девятого вечером телеграфные агентства дали короткое и противоречивое сообщение: Троцкий ранен, доставлен в городскую больницу Тампико, состояние тяжёлое. Через два часа – скончался. Ещё через сорок минут – что скончался на месте.

Всю ночь я просидел у аппарата и не знал ровным счётом ничего! Жив ли исполнитель, взяли ли кого-нибудь из четверых, наша ли это вообще работа. У человека, которого убили, врагов по обе стороны океана хватило бы на десять причалов.

Подтверждение пришло на третьи сутки: умер, не приходя в сознание.

В моей истории он умирал в августе сорокового, от ледоруба, и до этого дня успевал написать, надиктовать и разослать столько, что под его фамилию в Москве пересажали кучу народа и расстреляли пол-армии.

Три с половиной года я у него отнял! А что из этого выйдет, тогда никто сказать не мог.

* * *

Нуэво-Ларедо стоит на самой границе, и половина города живёт тем, что переходит её по два раза в день. Квартиру сняли на третьем этаже, окнами во двор, и в ней никто не жил.

Орлов приехал первым, за сорок минут, – это было в его правилах. Открыл ставни, проверил обе двери, поставил на плиту воду и сел за стол лицом ко входу.

Судоплатов пришёл секунда в секунду, в дорожном, с чемоданом. Чемодан поставил у стены так, чтобы видеть.

– Садитесь, – сказал Орлов. – Долго не будем. Всё, что вы привезли, я забираю сегодня и сегодня же отправляю. Вопрос у меня один, и он не служебный. С вами кто-нибудь говорил обо мне?

– Говорил.

Орлов кивнул, будто ждал именно этого.

– Кто?

– А это важно?

– Мне важно. – Он налил себе воды и не выпил. – Я двадцать лет делаю такую работу и знаю, чем она кончается для тех, кто её делает. У меня в Марселе жена и дочь, у дочери больные лёгкие. У меня есть деньги, до которых Москва не дотянется, и две книжки, по которым мы уедем в любой день. Я эти вещи не прятал! Я их выторговал и подписал у него на глазах. – Он посмотрел Судоплатову в лицо. – И теперь эти же самые бумаги будут читать как доказательство.

– Вероятно.

– Вы молодой человек. Вам сейчас кажется, что разница между мной и вами в том, что я подстраховался, а вы нет. Разницы нет. Через год-другой кто-нибудь так же придёт к вам, и у него будет такое же лицо.

Судоплатов молчал.

– Я не собираюсь бежать, – сказал Орлов. – Я хочу, чтобы вы это передали. Я не назову ни одной фамилии, никогда и никому, а люди, которых я вёл, останутся работать, даже если меня не станет. Передайте слово в слово.

– Передам.

– Вот и хорошо.

На плите зашумела вода. Орлов встал и пошёл её снимать – четыре шага, спиной, единственные за весь разговор, когда он никого не держал в поле зрения.

Судоплатов вынул наган из-под пиджака. Прибор был навёрнут ещё в поезде.

Орлов успел обернуться, не отпуская чайника.

Выстрел был один, в висок, почти в упор, и во дворе его не услышали: там гремела тележка водовоза, и на неё Судоплатов тоже рассчитывал.

Дальше он работал быстро. Свернул прибор и убрал в карман. Присел, вложил наган в ещё тёплую правую ладонь и прижал пальцы к рукояти и к спусковой скобе. Мексиканской полиции неоткуда было знать, из чего именно стрелял русский коммерсант в снятой на неделю квартире.

Пальто Орлова висело на спинке стула, револьвер лежал во внутреннем кармане слева. Судоплатов знал про него два года. Он вынул его и положил себе в чемодан: два ствола на одного покойника – это уже не самоубийство, а вопросы.

Придвинул к столу чемодан с валютой и двумя чужими паспортами. Часть бумаг сжёг в тазу на кухне, остальные оставил на столе – незаконченными, оборванными посреди страницы. Снял с плиты воду.

Через восемь минут он вышел во двор, а ещё через полчаса перешёл мост. Все мексиканские проблемы остались за спиной, а он был уже в США – в стране, где родилась фраза про шерифа и индейцев.

Глава 8

Мексиканские газеты пришли в Валенсию с опозданием на три недели. На первых полосах у всех была одна и та же фотография: причал в Тампико, цепь солдат, тело под полотнищем, из-под которого торчали ботинки, и рассыпанные по бетону причала апельсины.

Судоплатов сидел напротив, положив папку на колени. По ровному тёмному загару было видно, что последние две недели он провёл на палубе.

– Одиннадцать человек взяли в первые сутки, – доложил он. – К концу января отпустили всех. Исполнителей не нашли.

– Свидетели?

– Трое запомнили наших, которые переговаривались по-испански. Один уверяет, что слышал каталонский акцент.

– Ваш портфель нашли?

– Нашли. Угольный склад, шестнадцатого. Грузчики отнесли в полицию.

Я отложил газету.

– И что они обнаружили?

– Маузер «Астра». Номер спилен ещё в Валенсии.

Переводчица принесла текст первых выпусков газет. Мексиканцы объявили оружие испанским, и следствие с облегчением пошло по этому следу. Печать писала о мести фалангистов, которых подобная слава вполне устраивала. Троцкисты кричали, что убийство устроила Москва, однако доказательств у них не набралось ни на строчку.

Уже было известно, что по эмигрантским кругам разошлась ещё одна версия: старик слишком глубоко полез в испанские дела и кому-то в Барселоне перешёл дорогу. Версия легла на подготовленную почву и прижилась за неделю. А из Москвы пришло что товарищ Сталин, выслушав доклад, сказал, что у троцкистов началась своя грызня и что они там передушат друг друга сами. «Пауки в банке» – так и передали, дословно.

Взяв чистый лист, я ещё раз проверил все оставшиеся следы.

– Связь?

– Обрублена. Адреса в Париже и Марселе сожжены, с мексиканскими товарищами контактов больше нет и не будет. Прямой дороги к вам нет, Леонид Ильич. Операция закрыта.

Полминуты я приходил в себя. Бумаг, связывающих меня с исполнителями, не существовало: Орлов мертв, Старинов и Судоплатов будут молчать. Стариноваа видели в Валенсии десятки людей, но для них он был диверсантом, уехавшим на полигон. Судоплатова не встречал никто, кроме меня и Берзина. Полную картину знали только мы трое. О чем догадывался Берзин, я мог только гадать.

Потом постучал шифровальщик и подал бланк. Берзин передавал из Барселоны: захвачена телефонная станция, на улицах появились баррикады.

Я перевернул фотографию изображением вниз. Троцкий второй месяц лежал в мексиканской земле, а созданное им движение только теперь поднималось в Барселоне.

* * *

Наутро мне поступили более подробные сведения о мятеже в Барселоне. Нападавшие – в основном из анархистких колонн и троцкистов – захватили телефонную станцию на площади Каталонии, помещения двух партийных комитетов и склад на Пуэбло-Нуэво, где с осени лежали винтовки. К девяти утра встали трамваи – вагоновожатые отказались выезжать из парков. За одну ночь на Рамблас, Виа-Лайетана и у порта выросли баррикады из брусчатки и мешков с песком. Радиостанцию отбила охрана, а у Французского вокзала и Сантса расположились вооружённые группы, человек по сорок в каждой.

Вызвав машину, я поехал в штаб. Тут стоял дым коромыслом. Телефоны звонили не переставая, связист по третьему разу повторял в трубку одно и то же слово, потому что на другом конце его не разбирали, а от табачного дыма резало глаза. Берзин втыкал в план Барселоны красные флажки и на повышенных тонах общался с испанским генералитетом.

Из военного министерства приехал подполковник Аренас и с порога потребовал снять с мадридского фронта две бригады.

– Дайте мне регулярные части, и через двое суток в Барселоне будет порядок.

Берзин скептически посмотрел на меня.

– Через двое суток в Барселоне будет порядок, а под Мадридом будет дыра шириной в двенадцать километров, – ответил я. – Итальянцы стоят в Хетафе и ждут от вас именно такого подарка.

Аренас начал считать батальоны, предлагая ради трёх суток в Барселоне отдать итальянцам двенадцать километров пустого фронта.

Я приказал не паниковать. Судя по всему, смерть Троцкого заставила заговорщиков выступить преждевременно. У мятежа не было единого командования, поэтому общее наступление только сплотило бы группы, которые пока не желали даже разговаривать друг с другом. После армейского штурма рабочих кварталов поднялись бы соседние, и на следующий день пришлось бы брать весь город.

Донесения подтверждали, что требования мятежников не совпадают. Одни писали на стенах о мировой революции, другие защищали самоуправление и не собирались выходить за пределы своего квартала. Третьи требовали освободить арестованных в январе. Остальные взялись за винтовки после Тампико, решив, что Москва теперь передушит их всех и лучше погибнуть на улице.

В прежней истории Барселона поднялась в мае, успев подготовить склады, общий штаб и договориться о совместных действиях, и все равно республике удалось подавить мятеж. Здесь восстание началось на три месяца раньше, и у меня были все основания предполагать, что правительственные войска еще успешнее справятся с выступлением.

– Давайте действовать системно и по порядку, – предложил я. – Первым делом надо обеспечить охрану важных объектов: вокзалов, электростанций, радио и телеграфа. Вторым делом перерезать связь между мятежными районами, все линии, включая частные телефоны. Устроить блокпосты на всех выездах. Объявить срок добровольной сдачи, двадцать четыре часа, и ни часом больше. Рядовым, кто сдал винтовку в этот срок, – амнистия и домой. Кто не сдал, того давить поодиночке, квартал за кварталом, и без артиллерии.

Рамос, сидевший у окна, возразил, что амнистия станет подарком предателям, с которыми давно пора покончить разом.

– Расстреляйте их сегодня – и завтра у каждого убитого найдётся по три брата с винтовкой, – сказал я. – А во всех газетах Европы напишут, что Москва режет испанских рабочих. Напишут те самые, кто вам оружие продавать не хочет. И вы им это подтвердите за свой счёт!

Спорили ещё час, но исход определил захват телефонной станции. К полудню связь между главными очагами обороны оборвалась, после чего события пошли быстро. Отряд у Сантса почти в полном составе сложил оружие вечером, следом сдался порт. К утру третьего дня держались лишь два дома на Виа-Лайетана, а общего выступления не произошло ни в одном районе.

К концу недели мятеж закончился. Погибло около четырёхсот человек, втрое больше было ранено, два квартала выгорели дотла. Остановились заводы, где и прежде не хватало рабочих. Ненависть между левыми партиями достигла такой силы, что их людей уже нельзя было ставить рядом даже в карауле.

На этом я велел собрать итоговые донесения со всех участков и свести их в одну папку. Для меня испанская кампания подходила к концу. Надо было ехать домой, проталкивать испанский опыт в массы РККА.

* * *

Перед отъездом мы с Рыбалко набрали целую гору отчетов. Все материалы пришлось распределить по пяти папкам.

В папку «Танки» вошли отчёт Армана, разбор Сесеньи и материалы о машинах, сгоревших под Хетафе. Т-26 держался в бою, пока рядом шла пехота; стоило ей отстать, как в броню с двадцати шагов летели бутылки с бензином. Ремонтировать машину под огнём было невозможно, а эвакуировать подбитый танк нечем. Пока 45-мм пушки хватало, но через три года её возможностей уже окажется недостаточно.

В папке «Артиллерия» лежали материалы Воронова: звукометрическая разведка, боевой эпизод с обстрелом аэродрома, артиллерия на железнодорожных платформах и воздушная корректировка. Главным здесь было время. Поправка, переданная с самолёта через две инстанции, доходила до батареи, когда цель уже уходила. Заранее сделанные расчёты работали, проведённые во время боя неизменно запаздывали.

Папка «Связь» показывала, что радиостанции трёх родов войск работают в разных диапазонах и командир танковой роты не может самостоятельно вызвать ни артиллерийский огонь, ни самолёт. Требовались командирские станции с перекрывающимися диапазонами, короткие условные сигналы и единая координатная сетка.

В «Авиацию» вошли материалы о налётах СБ на аэродромы, боях И-15 над Мадридом и применении ТС-22 ночью. Сколько ни посылай горизонтальный бомбардировщик против точечной цели, толку не будет. Армии нужен корректировщик, способный держаться над полем боя и напрямую говорить с наземным штабом.

В папке «Тыл» были собраны сведения о горючем, боеприпасах, тягачах, ремонтных летучках и эвакуации. Республиканцы умели наступать двое суток, но не неделю: подвижного снабжения практически не существовало. Ценный урок для нас!

Сверху я положил три наглядных доказательства: карту Хетафе с нанесёнными участками артогня, фотографию сгоревших итальянских ФИАТов и лист радиообмена, в котором поправка «плюс двести» дошла до батареи как «плюс двадцать».

Вывод укладывался в одну мысль, которую я вынес на первый лист записки для Климента Ефремовича. Танковому соединению с самого начала требовались собственные мотопехота, подвижная артиллерия, связь, ремонтные подразделения и снабжение, а также прямой выход на авиацию. Все эти силы должны постоянно входить в его состав, поскольку без них соединение превращалось в колонну машин, способную доехать лишь до первого серьёзного препятствия.

Второй, более подробный экземпляр я подготовил для Рабочей группы по модернизации РККА. Прежде в кабинеты приходилось нести собственные воспоминания и расчёты. Теперь у меня были материалы, оплаченные человеческими жизнями, и отмахнуться от них как от фантазий гражданского партийца уже не удастся.

Стянуть чемодан ремнём удалось лишь с третьей попытки, после чего замок наконец закрылся.

* * *

После тёплой Валенсии московский двадцатиградусный мороз пробирал до костей. Пока я дошёл до машины, пальцы, державшие чемодан, онемели. Встречу в наркомате назначили на девять утра следующего дня, поэтому я ехал домой.

Мать открыла дверь и всплеснула руками.

– Лида, Лида! – крикнула она вглубь квартиры, принялась стаскивать с меня пальто и одновременно спрашивала, ел ли я сегодня и почему не дал телеграмму с дороги.

– Мама, дайте раздеться. Нельзя было телеграфировать. Не то время.

– Раздевайся, раздевайся. Худой какой! Чёрный весь…

Из комнаты вышла Лида, а следом, держась за её юбку, показалась Галочка.

Я не видел дочь с сентября. За пять месяцев она вытянулась и теперь макушкой доставала матери до пояса. Волосы были собраны в две короткие косички, а держалась Галочка уже не как младенец, цепляющийся за взрослого, чтобы не упасть, а как маленький человек, который сам решает, подходить ему или нет.

Но подходить она не стала. Посмотрела на незнакомого, почерневшего от загара дядьку в военной форме и спряталась за Лиду.

– Галочка, это же папа, – сказала Лида, но дочь промолчала.

Присев на корточки, чтобы не нависать над ней, поманил ее:

– Галчонок. Малыш. Ты меня забыла?

Она на полшага вышла из-за юбки и принялась обстоятельно рассматривать меня снизу вверх, начиная с сапог. Голос она узнала раньше, чем лицо; это было видно.

– Папа, ты теперь насовсем?

Подняв её на руки я чуть не крякнул: тяжеленная стала! Галочка обхватила меня за шею и заговорила сразу и торопливо – про то, что у бабушки на кухне живёт кастрюля с крышкой и крышка сама прыгает, а на окне лёд, и на лёд можно дышать, и тогда получается дырка, а в дырку видно улицу и дядю с метлой.

Открыв прямо в прихожей чемодан, я начал раздавать подарки.

Куклу в красном платье с воланами Галочка приняла с восторгом. Кастаньеты она перевернула, потрясла и застучала ими так, что мать закрыла уши. Плитку шоколада мать тут же отобрала, пообещав дать после ужина один ломтик. Апельсин Галочка взяла обеими руками и покатила по полу, решив, что это мячик.

– Погоди.

Я ножом снял кожуру целой спиралью, и в прихожей разлился запах, от которого все замолчали. В февральской Москве так пахнуть не могло! Галочка сунула дольку в рот, сморщилась всем лицом и сразу протянула ладонь за второй.

Лиде я привёз шёлковый платок и складной веер, матери – вышитую испанскую шаль. Мать тут же надела подарок и пошла смотреться в зеркало. Лида развернула платок, приложила к плечу, затем аккуратно сложила.

– Спасибо, Лёня. Только соседям я это показывать не буду.

За ужином я узнал все новости. Галочка в январе болела, четыре дня температурила, но обошлось без осложнений. В Барвихе наконец подвели воду. В магазинах, по словам матери, стало хуже, чем осенью, и за маслом она теперь ходит на Полянку.

Лида продолжала работать в радиотехническом институте и разрывалась между лабораторией, где задерживалась до семи, ребёнком и свекровью.

– У нас с ноября новый начальник отдела, и он требует единый ряд, – она говорила про приёмники, а смотрела на мои руки. – Только приёмники под наши же передатчики не встают. Три диапазона, и ни один с другим не сходится.

Впервые за неделю я засмеялся. Та же проблема лежала у меня в папке «Связь».

– Валентина заходила раза три, – сказала Лида. – Галку от неё не оторвать, они в лошадки играют по часу. Про тебя спрашивала.

– И что ты?

– Что в командировке.

Между картошкой и чаем мать сообщила, что в доме второй раз за зиму сменили лифтёршу. Соседи с шестого съехали среди недели, после чего их квартиру заперли и опечатали. Об этом она говорила тем же голосом, что и о масле на Полянке.

– Ты похудел сильно, – Лида смотрела на меня дольше, чем нужно, чтобы это сказать. – И обветрился весь. И куришь вдвое больше…

– Там солнце. Даже зимой.

– Лёня. Вы под бомбёжками были?

– Бывало по-разному. Мама, дайте ещё картошки.

Мать пошла за картошкой, и в этот момент с кастрюли на кухне с грохотом слетела крышка. Я дёрнулся раньше, чем понял причину звука. Лида заметила это, но ничего не сказала.

Потом я показывал фотографии, правда не все: выбрал сгоревшие ФИАТы, площадь в Валенсии и детей у полевой кухни. Три конверта из чемодана остались нераспечатанными.

Потом Галочка притащила рисунок.

Там был дом с трубой, у дома стояли мама и бабушка – обе в треугольных платьях, – а в углу, над крышей, летел самолёт с большими окнами.

– А я где? – спросил я.

Она подумала секунду и ткнула пальцем в самолёт.

– Вот. Ты всё время улетаешь.

Ответить мне было нечем.

– Теперь побуду дома, – сказал я наконец. – Долго.

Лида услышала обещание, молча собрала со стола тарелки и унесла их на кухню.

Галочка уснула в обнимку с испанской куклой, подтянув её к самому подбородку. Кастаньеты она положила под подушку; я вытащил их и сунул в карман, чтобы утром они не грохотали на весь дом. Потом ещё посидел рядом на табурете, пока не затекла спина.

В соседней комнате у стены стоял чемодан с пятью папками – всего в четырёх шагах от кровати.