Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Третью строку я перечитал дважды.

Восьмое октября, Порт-Боу. Девять ящиков прошли через границу по документам профсоюза, надпись «типографское оборудование». Один уронили при погрузке – в них оказались чешские пистолеты и патроны. Отправитель – контора в Роттердаме, за которой стоит человек из ведомства адмирала Канариса.

Нет, симпатическими чернилами и прочей романтикой тут не пахло. Уроненный ящик в кабинете не выдумаешь: акт, номер накладной, фамилия таможенника – проверяется одним запросом. Либо есть, либо нет.

– Откуда этот таможенный акт? – спросил я.

– Из Порт-Боу, администрация порта. Оружие конфисковали, отдали какой-то интербригаде, но глубокого следствия не проводилось. Оригинал у меня. Хотите – покажу, но не здесь.

В нижней колонке – про деньги: три перевода через один лионский банк, три получателя из барселонской верхушки ПОУМ и ни строчки о том, откуда франки.

– А эти данные откуда?

– От французов. – Он чуть усмехнулся. – Не спрашивайте, от каких именно.

Я вернул лист, и он спрятал его так же неторопливо, как достал.

Вот в этот момент я его и вспомнил.

Читал я про этого типа. В тридцать восьмом его позовут в Москву, и он не поедет. Сядет с семьёй на пароход и уплывёт. Напишет Ежову: вот перечень того, что я расскажу, если тронете мою мать.

И этим купит себе и ей жизнь.

А дальше тридцать пять лет, до самой смерти, будет молчать и не отдаст ни одного человека из тех, кто реально представлял ценность для советской разведки. Ни одного из той самой Кембриджской пятерки.

Вот так так! У меня аж в горле пересохло. Через два года он станет для нас изменником и останется им навсегда – и тридцать пять лет не назовёт ни одной фамилии. Напишет какие-то бредни про Сталина, когда тот умрет, но по сути никого не выдаст.

Ну и что мне теперь с тобой делать, Александр Михайлович? Или как там тебя…

Надо это обдумать. Но разговаривать с ним дальше, как с первым встречным резидентом, я уже не мог.

– Что вам нужно, чтобы довести это до конца? – спросил я.

– Только приказ. Товарищ Брежнев, я в Испании второй месяц. Мне ставят задачи по телеграфу, из Москвы, и задачи эти делятся на две части. Одна – работать против франкистов и немцев. Другая – работать против троцкистов. А теперь у меня появились основания думать, что это в действительности одно и то же, и я, честно говоря, от этого не в восторге. Если я прав, то мы имеем здесь не партийную склоку, а очень тонко спланированную немецкую операцию, и заниматься ею надо не так, как у нас принято, а всерьёз.

– Что вам мешает?

– Мне нужна санкция. На активное противодействие.

– Санкция будет. А есть ли у вас источники среди верхушки троцкистов? Нужен человек внутри!

Он ответил не сразу.

– Есть один канал, – сказал он наконец. – Не здесь. В секретариате самого. – Там у нас есть человек, которому доверяют полностью. Настолько полностью, что ему дают бумаги на ночь.

Отлично!

– Запрашивайте ваш источник, – тут сказал я. – Мне нужно понять две вещи. Первая: идёт ли эта история с самого верха, от, как вы выражаетесь, «самого», или это самодеятельность местных. Вторая – и она особенно важна – что у них со сроками. Они «планируют вообще», или «планируют на такое-то число»?

– Второе они мне не напишут.

– Тогда пусть напишут первое, а второе добудем здесь. – Я отодвинул чашку. – И, Александр Михайлович. Одна просьба.

– Слушаю.

– Пока я не увижу оригиналы и ответ из Парижа – никаких арестов. Ни одного человека.

Орлов вынул портсигар, положил его на мрамор столика.

– Опоздали, товарищ Брежнев. Позавчера пришла шифровка: девятнадцать фамилий, четверо в Барселоне, остальные здесь. Предписано начать в десятидневный срок и доложить об исполнении.

– Кто подписал?

– Центр. – Пауза. – Больше я вам не скажу, и вы бы на моём месте не сказали.

– Сколько осталось?

– Восемь дней. Два я потратил на то, чтобы решить, показывать вам ведомость или нет.

– Значит, времени в обрез. Узнавайте, что происходит в секретариате Троцкого. Если оттуда подтвердят – берите всех девятнадцать, и займемся ими вплотную. Если не подтвердят, а вы их всё-таки возьмёте, то компания, что возит чешские пистолеты через Порт-Боу, заляжет, а дно, и заново мы её найдём нескоро.

– Логично. А теперь послушайте, как это выглядит с моей стороны. Шифровка адресована мне, срок стоит в ней, и пропускаю его тоже я. Дальше два варианта. Первый: вы правы, заговор подтвержден, я молодец, предьявляю результат. Второй: вы ошиблись. Тогда я – резидент, который не выполнил прямое указание, потому что его попросил человек из чужого ведомства. Товарищ Брежнев, меня же сразу отзовут. Вы знаете, чем последний год кончаются такие отзывы.

– Знаю.

– Вас, вероятно, тоже отзовут. Но с вами будут разговаривать. Вы член ЦК.

– С членами ЦК в этом году тоже разговор недолгий. – Я подождал, пока мимо пронесут поднос. – Докладывайте в Центр как есть, Александр Михайлович. Аресты задержаны по требованию представителя ЦК. Не «по согласованию» и не «по рекомендации» – по требованию. Если я ошибся, ошибся я один.

– Это ваше распоряжение или просьба?

– Считайте, что распоряжение.

– Тогда мне понадобится бумага.

– К вечеру будет у вас. – Я встал, оставляя на столике купюру в одну песету.

– Восемь дней, – напомнил Орлов. – Считая сегодняшний.

Мы вышли на площадь порознь, с разницей в семь минут. Подходя к своему Бьюику, я думал о том, что бумагу надо было написать сегодня же.

Только вот в каком кабинете её однажды прочтут вслух, если я ошибся…

Глава 3

Интерлюдия.

Наши переоборудованные ТС-22, прозванные языкастыми аэродромными техниками «троянскими пегасами», взлетали в четверть третьего – как раз, когда посты ВНОС подтвердили возвращение крупной группы бомбардировщиков. Эскадра немецких Юнкерсов и итальянских Савой возвращалась к себе на базу в Македе. Наши сбили то ли два, то ли три самолета, и теперь двум перекрашенным ТС-22 надо было встроиться в ордер дезориентированного противника.

Прокофьев поднял машину тяжело, длинным разбегом, вытянув её от самого дальнего края поля, – тридцать пятидесятикилограммовых бомб в шахтах и полные баки – это не шутки. Ведомая машина пошла следом с интервалом в полминуты; вёл её Фёдор Тищенко. Над окраиной развернулись влево, к югу, и сразу полезли к трём тысячам.

В грузовой кабине, где раньше возили ящики с И-15, теперь было пусто и гулко. Гриша Лапин лежал на животе у переднего колодца, где ему сколотили из досок настил, и в четвёртый раз проверял связку тросов. Ему было велено сбрасывать серией, с интервалом в две десятых, и он повторял порядок действий вслух, как молитву.

Отто Лемке сидел за рацией, надев одно ухо наушника и оставив второе свободным.

Расчёт был такой: болтаться южнее итальянского маршрута, вне поля зрения передовых постов, и дождаться, когда те пойдут обратно, – между четырьмя и пятью. Не в строй, это заметят сразу. Позади и ниже, отставшими. У возвращающихся с бомбёжки всегда кто-нибудь отстаёт.

За линию фронта перешли в стороне от дорог, на четырёх тысячах.

Внизу поплыла чужая земля – та же жёлто-бурая, в оливковых полосах, с белыми деревушками, ничем не отличавшаяся от своей. Дьяков впервые за весь полёт заговорил:

– Обратно так же пойдём?

– Обратно как получится, – сказал Прокофьев.

В шестнадцать десять Лемке поднял руку.

Он слушал минуты три, потом стянул наушник на шею.

– Идут, – сказал он. – Кто-то из них тянет на одном моторе, просят держать высоту. Их ждут.

– Сколько?

– Не понял. Считают по звеньям.

– Иван Матвеевич, – сказал Лапин снизу, – вижу.

Они шли выше и правее, на пяти тысячах, – растянутая, неровная колонна, десять или одиннадцать «Ю-52», трёхмоторных, тупоносых, – точно таких же, как их ТС-22. Позади них, отстав почти на километр, тащился ещё один, с дымным следом от левого мотора. Истребители прикрытия просматривались далеко впереди: они уже уходили на свой аэродром, им до Македы было быстрее добираться.

Прокофьев подождал, пока колонна пройдёт, довернул и пошёл следом – ниже на восемьсот метров и в стороне, туда, где болтался подбитый.

Так они и пошли: одиннадцать впереди, подбитый сзади, а за подбитым, отстав ещё сильнее, две машины с чёрными дисками на крыльях и белым косым крестом на киле.

В шестнадцать двадцать восемь заработал эфир.

Лемке слушал, сдвинув брови. Потом перестал двигаться совсем.

– Отто.

Он не ответил.

– Отто!

Дьяков обернулся. Лемке сидел, прижав наушник ладонью, и смотрел в переборку, и за эти секунды машина прошла ещё километр. Потом он взял микрофон, сказал два слова и оборвал. Начал заново, с начала, коротко и лающе, и махнул рукой: продолжайте.

– Что? – спросил Прокофьев, не оборачиваясь.

– Земля спрашивает у отставших, кто такие. Я ответил: двадцать шестой, левый мотор, иду на посадку.

– А если у них есть двадцать шестой?

– Есть. – Отто снова надел наушник. – Он сегодня не летал. Я слушаю их четвёртые сутки.

– Почему ты не отвечал?

– Узнал голос. Пауль Хайнеке. Гамбург, шестнадцатый причал, восемь лет в одну смену работали вместе. – Он поправил наушник. – Он у них на земле.

– Он тебя узнал?

– Нет.

Аэродром Македа открылся перед ними в шестнадцать сорок одна.

Он лежал в неглубокой котловине, к северу от дороги: длинная утоптанная полоса, ряд палаток, три ангара из гофрированного железа, штабеля бочек…

И самолёты.

Их не рассредоточили. Они стояли двумя косыми линейками вдоль западного края поля, ровно, крыло к крылу, как на снимке из журнала. Двадцать с чем-то машин, и в дальнем конце, отдельно, – три транспортных, разгружавшихся прямо на грунт.

Кто-то на этом аэродроме был очень доволен жизнью.

– Идут на посадку, – сказал Дьяков.

Колонна впереди распускалась, машины по одной валились в круг. Подбитый пошёл вне очереди, ему уступили. Обе машины с дисками вошли в круг вместе со всеми – сначала Прокофьев, за ним Тищенко – и один раз обошли поле, как положено ждущим своей очереди. Никто их не окликнул.

На втором круге Прокофьев довернул правее, отвалил в сторону, будто пропуская садящегося вперёд, – и уронил машину вниз. Тищенко остался в кругу.

Он снижался длинно и полого, гася высоту не разворотом, а прямой, чтобы не привлекать внимания резким манёвром, и вывел ТС-22 у самой земли, за полосой олив, километрах в трёх от границы поля. Гофрированные борта загудели. Тень пошла по земле рядом, подпрыгивая на камнях и кронах деревьев.

– Гриша, готов?

– Готов!

Они вылетели из-за оливковой полосы на пятидесяти метрах, поперёк ветра, точно вдоль дальней линейки.

Никто не выстрелил.

У крайней зенитки, за штабелем бочек, сидели трое. Когда машина прошла над ними, один поднялся и помахал.

Лапин отработал серию за пять секунд.

Он сбрасывал по счёту, как учили, и первые три бомбы легли между самолётами, четвёртая – прямо в крыло крайней «Тетушки Ю», а дальше считать стало невозможно – яркими огненными шарами рванули бочки. Прокофьев тянул машину прямо, не отворачивая, пока Гриша не выкрикнул «пусто!», – и только тогда положил её в разворот с набором.

Тищенко прошёл через тридцать секунд.

Он бил по разбегающемуся техперсоналу, по только что приземлившимся истребителям Хенкель, по транспортникам и по ангару. К этому времени опомнились зенитки. Стреляли беспорядочно, кто куда, – но со ста метров и по машине, которая не может ни разогнаться, ни увернуться, «беспорядочно» тоже хватает.

Его достали на выходе.

Правый мотор задымил сразу, потом встал. Машина просела, зацепила верхушки олив и ушла на юго-восток, оставляя за собой длинный чёрный хвост.

– Уходим, – сказал Прокофьев, проводив ведомого взглядом.

Уходили не на восток, куда тянуло всей душою, а на юг, вдоль долины Тахо, прижавшись к земле и повторяя рельеф. За спиной над котловиной поднимался густой, жирный, чёрный столб, и он рос – значит, горело не только то, что подожгли.

Истребители появились через восемь минут.

Два Хенкеля прошли высоко над ними. Потом ниже, потом – ещё ниже. Прокофьев вжал машину в складку местности и шёл теперь метрах на тридцати, между двумя грядами, там, где тень уже заливала долину.

Одна очередь всё-таки достала. Она прошла по левому борту наискось, и Отто Лемке качнуло вперёд, на рацию. Дьяков обернулся первым.

– Отто!

– Работаю, – сказал Лемке.

Он говорил так же медленно, как всегда, только теперь с паузами не после слов, а внутри. Осколком ему разворотило плечо, и левая рука лежала на колене, как чужая. Правой он держал ключ.

– Спрашивают, – сказал он через минуту. – Земля спрашивает всех, кто в воздухе, – по-немецки. Хотят знать, чья машина ушла на юг.

– И что ты им скажешь?

Отто отстучал длинную фразу. Потом ещё одну, короткую.

– Я сказал, что видел, как она упала за грядой у Санта-Крус, – произнёс он. – И дал координаты. Хорошие координаты. Там как раз горит грузовик, я видел, когда мы проходили.

Не отпуская ключ, он еще секунд десять держал наушник.

– Приняли, – сказал он. – Хайнеке ответил. Даже поблагодарил!

Прокофьев ничего не ответил. Он просто повёл машину ещё ниже.

Хенкели прошли над ними ещё дважды, потом ушли на юго-запад, к Санта-Крус.

* * *

Линию фронта пересекли в темноте, восточнее Аранхуэса, и над своей территорией Прокофьев набрал наконец высоту – не столько ради безопасности, сколько потому, что у машины начали греться моторы, а он всю дорогу их не жалел.

В Сото сели в девятнадцать десять, при трёх кострах и автомобильных фарах. Дальше я видел уже сам.

Отто вынесли на носилках. Он был в сознании и по дороге к санитарной машине сказал мне единственную фразу, которую я запомнил дословно:

– Товарищ комиссар. Я не соврал им ни разу. Всё, что я сказал, было правдой. Просто не про нас.

Вторая машина не вернулась.

Ночью пришло сообщение с юго-восточного участка: около семнадцати часов через передний край на малой высоте прошёл горящий трёхмоторный самолёт с немецкими опознавательными знаками, по нему открывали огонь свои же, и сел в трёх километрах за окопами, у пересохшего русла. Экипаж вылез сам, все четверо, и был немедленно задержан ополченцами как немецкий.

Документов у них, разумеется, не было – по условиям операции их и не могло быть, – а машина стояла в поле с чёрными дисками на крыльях. Фёдора Тищенко с его людьми поставили к насыпи и продержали там до темноты, и, судя по тому, как Тищенко рассказывал об этом потом, поставили всерьёз.

– Кричу им: русо! Русо! А они мне: конечно, русо. Все русо.

Он всё-таки додумался потребовать телефон и сказать, чтобы позвонили в Сото и назвали одно слово. Слово назвали ближе к полуночи, после третьего звонка, из штаба бригады. К рассвету всех четверых привезли обратно, злых, невыспавшихся и совершенно счастливых.

Тищенко слез с грузовика последним, в чужой шинели, с рассечённой бровью, и первым делом спросил, довёл ли Прокофьев машину и что с радистом. Ему сказали, что довёл и что радист в госпитале. Тогда он сел прямо на землю у колеса и минуты три просидел так, жадно затягиваясь папиросой.

А семь двадцать утра на Македу ушёл разведчик, древний Р-5 с фотоаппаратом. Вернулся он через два часа с пробитым стабилизатором и катушкой плёнки.

Плёнку проявляли в мастерской, в кладовке, завешенной одеялами. Мокрые отпечатки разложили прямо на столе командного пункта, придавив по углам стаканами.

Как только на белых глянцевых листках проступили контуры вражеского аэродрома, сразу стало ясно – попали. Македа с четырёх тысяч выглядела как аккуратно вытоптанное пепелище.

– Ну что, считаем! – радостным тоном произнес Смушкевич.

Он взял карандаш и начал ставить крестики. Считал он медленно и вслух, и никому не разрешал заглядывать через плечо.

– Полностью сгоревших, с обломками на месте стоянки – одиннадцать. – Карандаш пошёл дальше. – Ещё четыре – вот, вот, вот и вот – стоят, но у двух отсутствуют крылья, а у двух видны серьезные повреждения конструкции. Это тоже списываем им, восстановить нельзя.

– Пятнадцать, – с торжеством в голосе произнес Рычагов. – Их в воздушном бою попробуй возьми, а тут – одним махом! Ух, орлы!

– Пятнадцать. Дальше идут повреждённые, их я считать не буду, потому что не знаю, насколько. Три транспортника в дальнем конце – сгорели. Ангар – вот, крыши нет. Что было внутри, отсюда не видно, и я не берусь гадать.

Он положил карандаш и посмотрел на снимки ещё раз.

– Значит, так, – сказал он. – Пятнадцать бомбардировщиков, транспортников и Хенкелей подтверждаю. Всё остальное – в графу «предположительно», и в Москву я советую отправить именно эти цифры, а не те, которые сейчас разносят по аэродрому.

По аэродрому к тому часу гуляла цифра «сорок».

Смушкевич взял верхний отпечаток, посмотрел на него против света и передал мне. Две косые линейки, крыло к крылу, всё на виду.

– Месяц назад у нас в Сото стояло точно так же, – напомнил я.

– Стояло, – подтвердил Рычагов. – Теперь такого никогда не будет!

В тот же день пришли СБ: их разгрузили в Картахене, собрали и перегнали двумя партиями, и садились они при полном зрительном зале, потому что смотреть сбежался весь аэродром. Порадоваться толком не успели. К вечеру мятежники вышли к Каса-де-Кампо и Университетскому городку, марокканцы форсировали Мансанарес, бой пошёл в городской черте – за корпуса факультетов, за парк, за мост, – и с крыш центра было видно, как горят деревни на западе, где к городу подходили колонны генерала Мола.

* * *

Берзин приехал в Сото поздно вечером, без предупреждения, серый от бессонницы. Плаща он не снял и садиться не стал.

– Леонид Ильич, оружие у вас есть?

– Есть.

– Возьмите. И поедемте.

– Куда?

– В Мадрид. Сегодня ночью я беру одну квартиру. – Он посмотрел на часы. – И мне нужно, чтобы вы посмотрели на неё своими глазами, потому что докладу моего ведомства в Москве поверят вполовину, а вашему-целиком.

Ехали с синими фарами, сорок километров в час, в темноте, которая на подъезде к городу становилась не чернее, а рыжее – от зарева на западе. Документы проверили дважды, оба раза разные комитеты, оба раза – толком не глядя.

– Вы встречались с Орловым, – по дороге заговорил Берзин.

– Встречался.

– Он показывал вам список?

– Да.

– Так вот, я всю неделю потратил на то, чтобы её опровергнуть. – Он говорил, глядя вперёд, на дорогу. – Не смог. Хуже того: нашёл своё. Двадцать шестое октября, Аликанте. Разгрузка судна под французским флагом, груз по документам – сельскохозяйственный инвентарь. Двенадцать ящиков ушли не на склад, а на грузовик анархистского комитета обороны. Мои люди этот грузовик вели. Он приехал не в комитет.

– А куда?

– Туда, куда мы едем. Внизу редакция, над ней три этажа жилых квартир. Ящики оттуда расходились три ночи подряд, мелкими партиями. Кто такие «свои», которые их раздают, я выясняю восьмые сутки.

– И что у вас складывается?

– Скверно складывается, Леонид Ильич. Сначала выступают анархисты – под своими лозунгами, за свои обиды, которых у них накопилось предостаточно. Патрули, склады, телефонная станция, комитеты. Правительство бросает на них то, что снято с фронта. А когда город стоит на ушах и фронт держать некому, приходят те, у кого готова программа и готовы люди. И берут власть под лозунгом наведения порядка.

– Это ваш вывод или чей-то?

– Мой, и не только. – Лица его в темноте я не видел, слышал только напряженный голос. – И который совпал с орловским до запятой, чего я ему, разумеется, никогда не скажу.

Машину оставили за углом, на Аточе, в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль. У входа в метро вповалку спали люди, подстелив пальто, и от решётки тянуло тем же тёплым, что и в кафе на Глориета-де-Бильбао. Дальше пошли пешком.

Артиллерия за Мансанаресом била глухо, ровно, без пауз, и на этот звук в городе уже никто не поднимал головы.

Людей у Берзина было десять: двое своих, в штатском, и восемь штурмовых гвардейцев в синих комбинезонах, с карабинами, под командой лейтенанта лет двадцати пяти. Двоих лейтенант сразу увёл во двор, к чёрному ходу. Улица оказалась короткой и узкой, дом – третьим от угла. Внизу и правда была редакция: витрина заклеена крест-накрест бумажными полосами, за стеклом стопки не распроданных номеров и вывеска какого-то еженедельника, каких в Мадриде пруд пруди.

Подъездная дверь была не заперта. Внутри – кафель, в Испании его любят, чугунные перила, шахта лифта без кабины и запах жареного оливкового масла. Первым, прикрывая стекло ладонью, шёл человек Берзина – испанец с фонарём, за ним – люди с маузерами и кольтами. Шли молча, на лестнице было слышно только, как под ботинками похрустывает натасканная с улицы известковая пыль.

Второй этаж, дверь налево.

Постучали, и испанец сказал в дверь про светомаскировку – на третьем этаже, мол, окно светит на всю улицу. За дверью помолчали. Потом щёлкнул замок, и дальше всё заняло секунд десять: дверь придержали ботинком, гвардейцы вошли, и в квартире стало тесно и очень тихо.

Трое сидели в первой комнате за столом, при кофейнике. Ещё двое поднялись снизу через полчаса, постучали условно и были взяты в подъезде.

В комнате с окном во двор не было ни кроватей, ни шкафа. Там стояли четыре сосновых ящика, из них два вскрытых, и на боку у каждого шёл французский трафарет про сельскохозяйственный инвентарь. Внутри была солома, а в соломе, уложенные в два слоя, лежали ручные гранаты немецкого производства – с деревянными ручками и одинаковым клеймом на колпачке.

Берзин взял одну, повернул, посмотрел на донце и положил обратно.

– Одна серия, – сказал он. – Все до единой. Ящиков было двенадцать, Леонид Ильич. Четыре здесь.

На столе в третьей комнате лежали бумаги, и лейтенант зажёг наконец лампу, потому что читать при фонаре стало невозможно. Списки адресов по районам – Куатро-Каминос, Тетуан, Вальекас, – против каждого адреса фамилия и цифра. Расписание смен караула на телефонной станции на Гран-Виа, на водокачке и на двух мостах, переписанное аккуратным писарским почерком. Отдельный листок с двумя десятками пар слов: пароль – отзыв.

Берзин перебирал их долго, лист за листом, и под конец сложил стопку и придавил ладонью.

– Ни одной даты, – сказал он. – Ни одного числа, кроме часов смены.

– Значит, сроков у нас нет?

– Сроки мы узнаем не здесь. Это конспиративная квартира. Передаточное звено, а не штаб. – Он собрал бумаги. – Но теперь я хотя бы знаю, что искать и у кого спрашивать.

Задержанных вывели в прихожую и поставили лицом к стене. У троих из пяти нашлись партийные билеты, но не те, которых я ждал после разговора в «Комерсиале». Анархисты. Рядовые, с окраины. Самому младшему было лет двадцать, и он трижды повторил одно и то же, а на четвёртый раз разозлился, что за ним не записывают: оружие им дали свои, дали для обороны, потому что, когда фашисты войдут в город, их район никто защищать не станет.

Он не врал. Он этим гордился.

Только вот нам-то хорошо было известно абверовско-троцкисткое происхождение этих ящиков. Предположение, что анархистов используют втемную более умные участники процесса, подтверждалось.

Ящики выносили под утро, по одному чертыхаясь на узкой лестнице. Мы стояли на тротуаре у подъезда, и на западе ровно, без пауз всё била и била артиллерия.

– Ян Карлович, – сказал я. – У нас под Мадридом стоят посты, телефоны, круглосуточные посты. Одиннадцать минут – и мы знаем, что идут самолёты, и успеваем поднять машины. Одиннадцать минут. А про то, что складывают в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль, мы узнаём на восьмые сутки. И то потому, что кто-то догадался проследить за грузовиком.

– Просто вам, с самолетами. Самолёт летит по прямой, – иронично улыбнувшись, отвечал Берзин. – И у него нет «крыши» в виде партийного билета.

Мимо пронесли последний ящик. Где-то за Мансанаресом ударило крепче, и стёкла в витрине редакции отозвались.

– Ян Карлович, – сказал я. – А как вы полагаете, Троцкий в курсе?

Берзин долго молчал.

– Полагаю, да, – наконец, сказал он.