Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Поспать мне удалось часа три. Без четверти девять я уже поднимался по широкой лестнице Сенатского дворца, стараясь не тереть глаза. От недосыпа они саднили, а затылок налился тупой тяжестью.

За столом у входа в зал сотрудник секретариата отыскал мою фамилию в машинописном списке, пододвинул журнал и указал место для подписи. Список был разделён на три части: члены ЦК, кандидаты и приглашённые; моя фамилия значилась в первой. Осознание того, что сегодня я впервые участвую в Пленуме ЦК с правом голоса, заставило меня окончательно проснуться.

Попадавшим сюда впервые Свердловский зал казался неожиданно светлым и высоким. Белоснежные мраморные колонны устремлялись к опоясывавшей его галерее, над которой возвышался купол. Торжественную, почти дворцовую отделку пытались приспособить к партийной работе. Под колоннами теснились ряды столов и стульев, по полу тянулись провода к микрофонам, а на столах лежали папки, блокноты и одинаковые красные карандаши. И хотя заседание ещё не началось, под куполом уже витал сизый табачный дым.

Столы стояли дугами, повторяя очертания зала: в центре размещались члены ЦК, позади – кандидаты, а ещё дальше, у самых стен и дверей, сидели приглашённые – наркомы, их заместители и руководители контрольных органов. Своё место я нашёл по белой картонной табличке:

Член Ц. К. БРЕЖНЕВ Л. И.

Раньше на подобных совещаниях мне приходилось ютиться у стены или в дальнем ряду поближе к выходу, откуда президиум казался единым тёмным массивом, а человека на трибуне было видно лишь со спины. Теперь же, отделенный от возвышения всего несколькими рядами, я отчётливо видел лица, слышал негромкие разговоры и различал раскладываемые на столах бумаги.

В центре длинного стола президиума сидел Сталин. Справа от него – Молотов, Каганович, Ворошилов и Калинин, слева – Киров, Орджоникидзе, Куйбышев, Микоян и Андреев. Прикрывая рот ладонью, Киров что-то негромко говорил Серго; Каганович листал справку, проводя ногтем по строчкам, а Молотов, дважды сверившись с часами, подвинул к себе микрофон. Сталин почти не двигался: перед ним лежала тонкая папка, но смотрел он не в бумаги, а в зал, заставляя невольно выпрямляться тех, на ком задерживался его взгляд.

Зашуршали листы, стукнул отодвигаемый стул, кто-то, торопливо докурив папиросу, раздавил её в пепельнице. Всегдашний технический исполнитель ЦК Молотов открыл заседание, предложив утвердить повестку.

– Есть возражения?

Возражений не оказалось.

– Кто за, прошу поднять руки.

Зал вскинул руки почти одновременно; с непривычки на мгновение запоздав, я тоже проголосовал. Привычно оглядев ряды, сотрудники секретариата переглянулись, и Молотов, дежурно спросив о противниках и воздержавшихся, объявил:

– Принимается единогласно.

Вот и всё. Состоялось моё первое голосование в качестве члена ЦК!

Начали с промышленности, однако не в привычном русле: разговор свернул не на тонны и кубометры, а сразу на вредителей и диверсантов, из-за которых страна недополучает эти самые тонны и миллиарды. Молотов с жаром доложил о действовавшей на Уралвагонстрое годами троцкистской группе. Руководивший строительством Марьясин уже признался в сознательном затягивании работ, ошибочном проектировании и распылении средств, а секретарь парткома Шалико Окуджава, как утверждалось, прикрывал вредителей партбилетом, обеспечивая им политическую защиту.

Выезжавшая в Нижний Тагил комиссия Наркомтяжпрома вредительства почти не обнаружила, но, пока составлялось заключение, Марьясин успел дать новые показания.

– Получается странная вещь, товарищи, – сказал Молотов. – Вредитель признаётся, что вредил, а наши проверяющие утверждают, что ничего существенного не произошло.

По залу прокатился недовольный гул. Попросив слова с места, один из работников Наркомтяжпрома попытался объяснить, что комиссия рассматривала лишь техническую сторону дела, выявив задержки проектирования, несогласованность поставок и ошибки при монтаже.

– Ошибки? – переспросил Каганович. Человек замолчал.

– Ошибки бывают у того, кто работает, – чеканя слова, продолжил Каганович, – но когда ему на них укажут, он их поправляет. А когда одни и те же ошибки годами помогают врагу, это, товарищи, называется иначе!

Раздались аплодисменты. С места больше не возражали.

Раскрыв справку по Уралвагонстрою, я пробежался по срокам, сметам и перечням оборудования. Сами по себе цифры ничего не доказывали: стройка подобного размаха могла сорвать план без всякого заговора. Но теперь, когда за каждой задержкой стояло признание арестованного, техническая справка выглядела жалкой бумажной отговоркой. Признаниям у нас верят.

Каганович меж тем перешел к железным дорогам. Засевшие в НКПС вредители годами проповедовали «теорию предела», утверждая, будто пропускная способность магистралей исчерпана и без полной перестройки узлов нарастить перевозки невозможно. Именно этой теорией, по словам Кагановича, Серебряков, Лившиц и их сообщники прикрывали задержки составов, халатный ремонт паровозов и путаницу с вагонами.

– Турксиб построен вредительски. В проектных институтах – вредители. В журналах по паровозам, вагонам и связи – вредители. А мы всё ещё слушаем оправдания об объективных трудностях!

Кто-то в первых рядах бросил:

– Хватит нам «объективных трудностей»! Пора получать объективные успехи!

Зал засмеялся. Каганович тоже улыбнулся в усы, дождался тишины и добавил:

– Правильно. Особенно если каждая такая трудность заканчивается крушением.

Вслед за центральными докладами начались выступления с мест. Первым поднялся первый секретарь Свердловского обкома Иван Дмитриевич Кабаков – как о нём говорили, настоящий проконсул Урала. Он признал, что областное руководство слишком долго списывало перебои на обычное головотяпство. Когда в день открытия областного съезда Советов в Свердловске внезапно выросли очереди за хлебом, проверка выявила, что планирование и транспорт в Облвнуторге оказались в руках враждебной группы.

Затем Кабаков сообщил о новой находке: в магазинах покупки заворачивали в списанные книги Зиновьева и брошюры Томского, приобретённые торговыми организациями буквально тоннами.

– Кто поручится, что всю её пустили только на обёртку? – риторически спросил он.

В зале засмеялись. Переждав смех, Кабаков заговорил о тресте «Уралмедьруда», где арестованные инженеры уже признались в заведомо неправильной разработке месторождений и подготовке аварий. После этого книги, в которые заворачивали селёдку, перестали казаться забавным казусом, превратившись в часть единого заговора на другом участке.

Выступивший следом владыка Западной Сибири Роберт Индрикович Эйхе не стал говорить о станках и шахтах, но сразу привлек к себе внимание. По его словам, за одиннадцать лет в крае из партии исключили девяносто три тысячи человек, тогда как действующих коммунистов оставалось всего сорок четыре тысячи. По залу прошёл глухой шум: потеря двух третей партийного состава была совершенно вопиющей ситуацией.

– Товарищи, я не утверждаю, что все они враги, – продолжал Эйхе. – Но среди них имеются люди, которые вовсю сочувствовали Троцкому, получили политический опыт в партии, и теперь могут использовать его против нас!

Невольно скользнув взглядом по сидевшему через проход главе Дальневосточного крайкома Варейкису, я заметил, как тот, положив на колени собственный доклад, поспешно правит его карандашом. Под жирной чертой исчезало слово «авария», сменяясь «диверсией», к которой Варейкис, немного подумав, приписал: «заранее подготовленная». Оно и понятно: на фоне девяноста трёх тысяч исключённых выходить на трибуну с банальной производственной недоработкой было откровенно неловко.

Следом Косиор рассказывал об Украине. Враг, по его словам, научился прятаться не только в заводоуправлениях: религиозные общины, принимая приветствия Сталину и рассуждая о совместимости веры с социализмом, нагло требовали разрешения на собрания, пряча за показной лояльностью миллионы верующих с неясными настроениями. Дополняя картину Казахстаном, секретарь Казахского ЦК Мирзоян сообщил о паломниках вокруг старой мечети Хазрет-Султан и попытках духовенства устроить крестный ход к Уралу в Гурьеве. Местные партработники, совершенно растерявшись, запрашивали крайком, как совместить борьбу с муллами со свободой совести из новой Конституции.

– Сломать надо было мечеть, – бросил Постышев.

Мирзоян ответил, что её сохраняли как исторический памятник.

– Вот и досохранялись.

На этот раз никто не засмеялся.

К обеду оказалось, что враги у нас везде, а партийные органы оказались совершенно близоруки и их не выявили.

Беда. Конечно, иностранные разведки работали, троцкисты существовали, а людей, готовых пакостить советской власти, хватало и без всяких подсказок из будущего – я сам недавно сталкивался с настоящими заговорами, зная их цену. Настораживало другое: всё происходящее на глазах превращалось в безжалостный маховик масштабной кампании. Ни один оратор не назвал положение контролируемым, никто не сказал, что виновные найдены и можно спокойно работать дальше. Подобный доклад сочли бы не свидетельством порядка, а распиской в политической слепоте. Теперь от каждого нового выступающего зал ждал новых рекордов по количеству обнаруженных вредителей.

С объявлением перерыва тяжёлые двери распахнулись, выпустив людей в коридоры, где кремлёвская анфилада после круглого зала казалась неожиданно тесной. Возле высоких окон тотчас закурили, у чайных столиков сбились плотные кружки; под звон ложек и хлопанье портсигаров кулуарные разговоры зазвучали быстрее и откровеннее.

– На железных дорогах японцы сидят.

– У нас двух директоров взяли. Оба признались.

– Говорят, один из маршалов немцам фронт обещал открыть.

– Не один. Там половина округов повязана.

Возле окна спорили два областных секретаря: высокий, в гимнастёрке с плохо пригнанным воротником, обеими руками держал стакан чая, а второй то и дело воровато оглядывался на дверь.

– У соседей двадцать семь человек вскрыли, – негромко говорил первый.

– А у нас пока шесть. Теперь меня первым спросят, почему так мало.

– Значит, плохо искали?

– Вот и я о том.

Заметив меня, они осеклись, и тот, что сокрушался о шести вскрытых врагах, поспешно ушёл, машинально прихватив стакан с блюдцем. А у колонны уже стоял делегат с раскрытым блокнотом, где была начерчена таблица: слева шли названия областей, в средней графе под заголовком «Вскрыто» значились цифры – шесть, одиннадцать, двадцать семь, – а правая пока оставалась пустой.

Интересное дело… Хотя Москва ещё не спускала норм и не требовала конкретных цифр, области уже вовсю сравнивали результаты. Двадцать семь арестованных становились эталоном бдительности, а шесть – клеймом беспечности. Уже через неделю тот, у кого шесть, вывернется наизнанку, чтобы найти ещё двадцать одного, а лучше – двадцать пять, перегнав соседа; сосед ответит тем же, и остановить это кровавое соцсоревнование будет некому.

я отыскал Возле входа в зал я наткнулся на Кирова. Тот, стоя в стороне от общей толчеи и придерживая локтем папку, с усталым видом курил, но, заметив меня, слегка улыбнулся.

– Ну как тебе первое заседание в новом качестве?

– Хорошо. Только, Сергей Миронович, нехорошая вещь получается.

– Какая именно? Их сегодня много.

– Социалистическое соревнование по врагам народа. Один хвалится, что у него двадцать семь арестованных. Другой переживает, что всего шесть. Завтра второго обвинят в потере бдительности. Что он сделает? Прижмёт своё управление НКВД. И получит ещё двадцать одного. А лучше двадцать пять.

Киров затянулся, но папироса уже погасла. Посмотрев на неё, он бросил окурок в урну.

– Думаешь, до этого дойдёт?

– Уже дошло. Люди сами поняли, что считается хорошей работой.

К нам приближался Микоян в сопровождении невысокого коренастого человека лет сорока пяти. Его тёмные глаза смотрели спокойно, а тяжёлая нижняя челюсть придавала лицу упрямое выражение.

– Леонид, познакомься, – сказал Анастас Иванович. – Ефим Георгиевич Евдокимов. Сейчас он на партийной работе, а прежде много лет служил в органах. Если хочешь понять, как там готовят большие дела, лучшего собеседника не найдёшь.

Мы пожали руки. Ладонь у Евдокимова оказалась широкой и сухой.

– О чём спорите? – улыбаясь, спросил Микоян.

– О количестве врагов, – ответил Киров. – Леонид считает, что области скоро начнут соревноваться, кто больше посадит.

Евдокимов не удивился.

– Начнут. Я и сам такую работу ставил. Если управлению прикажут найти сто человек, оно найдёт сто. Прикажут двести – найдёт двести.

– Даже если их нет? – Кто-нибудь всегда есть. Бывший троцкист, исключённый из партии, человек с родственниками за границей… Сначала возьмут таких. Потом пойдут сослуживцы и знакомые арестованных.

Он говорил негромко, спокойным тоном, однако проходившие мимо делегаты предпочитали возле нас не задерживаться.

– Человек найдётся под цифру, – продолжил Евдокимов, – а арестованный рано или поздно назовёт сообщников. Через месяц управление доложит уже не о сотне отдельных врагов, а о пяти организациях. Не выполнил задание – покрываешь врагов. Перевыполнил – проявил бдительность.

– Эйхе, – негромко произнёс Микоян.

– Кабаков устроен так же. Да почти везде одинаково. Я не говорю, что они сядут и решат выдумать дело. Им достаточно потребовать результат.

Донёсшийся из зала звонок заставил делегатов потянуться к дверям. Идя на сове место, я думал о том что Евдокимов мне понравился, Не как человек, – мы были слишком мало знакомы для таких оценок. Но он хорошо знал систему органов, и явно не питал иллюзий.

После перерыва там стало просторнее: приглашённых работников наркоматов попросили выйти, двери закрыли, оставив у входа двоих сотрудников охраны, а по рядам разнесли новый проект постановления под грифом «Совершенно секретно». Вышедший с докладом Агранов сразу предупредил, что речь идёт о плане арестов.

– Центр должен знать, каким контингентом располагает каждая область. Бывшие белые офицеры, кулаки, эсеры, исключённые оппозиционеры, лица с подозрительными заграничными связями. Сейчас один начальник считает опасным каждого исключённого из партии, другой годами не замечает явного врага. Нужна единая мера.

Предлагалось провести учёт, установить примерную численность контрреволюционного элемента и обязать управления НКВД регулярно отчитываться о проделанной работе. Само слово «арест» в проекте почти не встречалось, заменённое обтекаемыми «разработкой», «очисткой» и «оперативными мероприятиями».

– Это не обязательная цифра, – повторил Агранов. – Скорее ориентир для наших органов на местах.

Первым его поддержал Эйхе.

– У нас край большой: ссыльных много, бывших кулаков много. Без учёта мы не знаем, где настоящий очаг вредителей, а где начальник управления прикрывает собственную слабость. Кабаков добавил, что в промышленной области без общей меры невозможно сравнивать работу городских отделов, ведь пока один вскрывает организацию, другой месяцами возится с одиночным вредителем, считая задачу выполненной.

Ещё несколько секретарей высказались в том же духе, упирая на ответственность, управляемость и защиту местных руководителей: если цифра спустится из Москвы, никто не упрекнёт область в раздувании дел или, напротив, в потере бдительности.

Тут я попросил слово.

– Товарищи, давайте подумаем, как это все будет выглядеть в деле. Не думаю что товарищ Троцкий засеял нашу страну вредителями с мудрой равномерностью. Вероятно тут или там есть гнездо врагов, но везде они в разном количестве. А теперь представьте что начальник областного или краевого управления НКВД должен будет отчитаться о выполнении. Если Москва напишет, что в области примерно тысяча враждебных элементов, а он найдёт двести, что о нём скажут? Что плохо работает. А значит, он найдёт тысячу!

Кто-то негромко засмеялся.

– И что же здесь плохого? – спросил Эйхе.

– Плохо что под видом борьбы с врагами настоящие враги начнут раскручивать уничтожение честных партийцев, виток за витком. Область, показавшую мало арестов, обвинят в потере бдительности, а ту, что даст много, поставят в пример. Через месяц каждый секретарь потребует от управления НКВД обогнать соседа.

– Вы не доверяете местным партийным организациям? – деланно удивился Эйхе.

Вопрос был поставлен ловко. Несколько человек повернулись ко мне.

– Вы шутите? Мы сейчас обсуждаем выявление врагов среди этих самых местных партийных организаций. С чего бы им доверять? Да и насчет самих органов НКВД я не был бы так уверен. Вы разве забыли дело Ягоды? Вы уверены, что тогда искоренили всех?

Зал зашумел. Кабаков недовольно отодвинул папку.

– Хорошо, вот вы, молодой товарищ из ЦК, против лимитов. Тогда как прикажете оценивать работу органов?

– По раскрытым делам.

– А раскрытое дело без количества бывает?

– Бывает. Один настоящий немецкий агент опаснее ста бывших кулаков, которых собрали ради отчёта.

Шум в зале усилился. Я продолжил, пока меня не перебили:

– Под прикрытием вот этих самых лимитов начнут хватать всех подряд. Признание станет простым способом выполнить план. Настоящие агенты утонут в этой куче, а заводы и армия останутся без людей.

– Выходит, арестовывать никого не надо? – бросил кто-то с заднего ряда.

– Товарищи, план на вредителей – это ненормально. А арестовывать – надо. И арестовывают, и выявляют.

До сих пор Сталин слушал молча, но теперь положил карандаш поперёк папки и поднял голову. Шум в зале моментально стих.

– Хорошо, – сказал он. – Цифры вам не нравятся. Что прэдлагаете вместо цифр?

– Во-первых прекратить замалчивать недостатки. На всех уровнях, в том числе в работе органов следствия. Если у нас где-то проблемы, это надо обсуждать. Именно так все и проявится. Во-вторых, контролировать органы. Если мы даем им чрезвычайные полномочия, надо установить над ними чрезвычайный контроль. Товарищ Киров назначен этим заниматься, но у него нет необходимого аппарата. Надо это исправить.

Вновь поднялся шум. Сталин поднял ладонь, призывая к тишине.

– Словами можно доказать и одно, и другое. Есть факты, что следствие уже подгоняло дело под заранее выбранную вэрсию?

– Законченного примера пока нет.

– Значит, пока у вас лишь предположение.

– Предположение о том, что произойдёт после принятия этого проекта.

– Вы прэдсказывать умеете, – отрезал Сталин. – Мы уже знаем. Но Центральному Комитету нужен факт.

Придвинув к себе проект, он резюмировал:

– Обсуждение отложить. На нэсколько дней. Товарищу Агранову доработать порядок учёта. Товарищу Брежневу – найти пример, о котором он говорит. Не найдёт – примем проект.

Агранов коротко кивнул. Я тоже. Теперь мне предстояло найти один абсолютно липовый эпизод среди тысяч страниц следственных дел. Причём такой, который Агранов не смог бы списать на мою доверчивость или изворотливость обвиняемого.

После заседания Серго Орджоникидзе догнал нас с Кировым в коридоре.

– Леонид, тебе невозможное признание нужно?

– Именно, Григорий Константинович. Желательно с приложением справки, что оно невозможное.

– Тогда спроси у Пятакова, как он в Норвегию летал.

Тут я остановился.

– Какую Норвегию?

– В декабре тридцать пятого года он находился в Берлине и теперь на допросах утверждает, будто оттуда на немецком самолёте слетал к Троцкому: утром вылетел, встретился, получил указания и вернулся.

– За один день?

– Кажется, с ночёвкой. Я читал эти протоколы и так и не понял, кто отпускал его с работы. Пятаков у меня заместителем был, а человек такого уровня не исчезает бесследно – совещания, звонки, встречи, охрана… Даже если он уехал в Германию официально, внутри поездки всё равно остаются документы.

– Он признал полёт?

– Подписал.

– Сам рассказал, или следователь подсказал?

Серго помрачнел.

– Вот это и спроси.

Киров посмотрел на часы.

– Встретиться с ним сегодня сможем?

– Если Агранов разрешит, – заметил Орджоникидзе.

– Агранов разрешит, – пообещал Сергей Миронович. – Только узнает об этом потом.

Во внутреннюю тюрьму НКВД мы приехали поздно вечером. Начальник тюрьмы, встретивший нас у лестницы, вытянулся перед Кировым. Начав сбивчиво объяснять порядок посещений и упомянув разрешение следственного отдела, он попросил подождать.

– Подождём в кабинете, – отрезал Киров. – Пятакова привести туда. Немедленно!

Нас провели в небольшую комнату с крашеными стенами, где на столе стояла лампа под зелёным колпаком, а рядом лежала стопка чистой бумаги. Окно закрывала металлическая решётка; от батареи шёл сухой жар, но по полу ощутимо тянуло холодом. Следователь, принёсший дело, сел у двери.

– Вы свободны, – сказал Киров.

– Сергей Миронович, при допросе обвиняемого должен присутствовать сотрудник…

– Это не допрос. Выйдите.

Следователь вопросительно посмотрел на начальника тюрьмы, но тот поспешно отвёл глаза, и они вышли.

Вскоре ввели Пятакова. Прежде я видел его лишь издали: высокий, худой, в круглых очках, и вид у него был такой будто он вечно куда-то спешил. Сейчас очков на нём не было, под левым глазом желтел сходящий синяк, а нижняя губа треснула. Теперь от былой стремительности не осталось и следа. Он двигался медленно, а когда ему предложили сесть, сперва опёрся ладонью о край стола и лишь потом тяжело опустился на стул.

Серго смотрел на него молча. Пятаков тоже заметил Орджоникидзе, но не поздоровался.

– Воды дать? – спросил Киров.

– Если можно.

Подойдя к двери, я попросил конвоира принести воды. Пятаков взял стакан обеими руками, вода плеснула через край. Теперь уже Киров открыл дверь и велел вызвать врача.

– Я могу отвечать и без доктора, – глухо сказал Пятаков.

– Так положено – казенно ответил я. – Георгий Леонидович, нас интересует ваша поездка в Норвегию. Остальных обвинений пока касаться не будем.

– Мне нечего добавить. Я всё изложил следствию.

– Поэтому вы сейчас расскажете ещё раз.

Прикрыв глаза и собираясь с мыслями, он монотонно рассказал, что в декабре тридцать пятого прибыл в Берлин по делам Наркомтяжпрома, где советник торгпредства Бухарцев познакомил его с неким Штирнером. Тот передал приглашение Троцкого. На следующее утро они встретились на аэродроме Темпельхоф и вылетели в Норвегию на специально предоставленном немецком самолёте.

Рассказ звучал на удивление заученно.

– Какой был самолёт? – спросил я.

– Немецкий.

– Это понятно. Одномоторный или двухмоторный?

Он задумался.

– Кажется, двухмоторный.

– Тип?

– Не знаю.

– Какой компании он принадлежал? Опознавательные знаки видели?

– Не обратил внимания.

– Кто пилотировал?

– Немецкий лётчик.

– Фамилия?

– Не знаю.

– Кроме лётчика, в экипаже кто-нибудь был?

Пятаков бросил взгляд на папку, лежавшую перед Кировым.

– Не помню.

– На каком основании вы прошли пограничный контроль?

– Штирнер всё устроил.

– Паспорт у вас был советский?

– Немецкий. Мне дали немецкий паспорт.

– На какую фамилию?

Он молчал дольше прежнего.

– Не помню.

– Вы подписывали въездные документы?

– Да.

– Какой фамилией? Пятаков осторожно провёл языком по разбитой губе.

– Этого я тоже не помню.

Серго тяжело выдохнул. Киров, напряженно слушавший допрос, даже не обернулся.

– Где вы сели?

– На аэродроме возле Осло.

– Как он назывался?

– Кьеллер.

– Вы видели это название?

– Нет.

– Откуда его знаете?

– Мне сказали.

– Кто?

Пятаков снова глянул на дверь.

– Следователь.

Комната словно стала тише: было слышно, как за стеной прошёл человек и звякнули ключи.

Дальше разговор пошёл в том же ключе. Пятаков не помнил ни марку закрытого автомобиля, на котором его якобы увозили с лётного поля, ни лица водителя-норвежца, ни даже обстановки в кабинете Троцкого. Он отвечал механически, глядя куда-то в пол.

– Георгий Леонидович, – негромко произнёс я, прерывая эту заученную цепочку ответов. – Дело в том, что у нас есть точные данные. В декабре тридцать пятого года аэродром Кьеллер не принимал самолёты. Он не работал из-за сильнейших снегопадов.

Пятаков замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие стеклянный бок стакана, слабо дрогнули, и вода снова плеснула на стол. Киров удивленно уставился на меня, пытаясь понять, где я это откопал.

На самом деле у меня не было таких сведений. Но я, прожив на свете в сумме уже добрых пять десятков лет сознательной жизни, научился читать людей. И был совершенно уверен, что Пятаков сейчас врет.

Арестованный медленно поднял голову и впервые за весь вечер посмотрел прямо на меня. Из-за треснувшей губы и желтеющего синяка его лицо казалось маской, но во взгляде внезапно промелькнуло странное облегчение – облегчение человека, которому больше не нужно притворяться.

– Я не летал в Норвегию.