Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Вечером двенадцатого февраля я вызвал Судоплатова. Он числился моим сотрудником, и спрашивать разрешения на этот разговор мне ни у кого не требовалось.

Он, как и я, недавно вернулся из-за границы он. Троцкий мёртв, Орлов тоже, следы зачищены. После Валенсии мы почти не общались.

Судоплатов вошёл спокойно, сел, положил руки на колени. Вновь я обратил внимание, как он изменился за это время, похудел и как будто… заматерел, что ли. Раньше в разговоре он подавался вперёд, как охотничья собака в стойке, теперь эта манера исчезла.

С собой Павел Анатольевич привез архив Троцкого. Те самые бумаги, что выкрал в Париже Орлов.

В ответ я достал из сейфа подборку «Возрождения».

– Вот, полюбуйтесь.

Минут десять он читал, потом поднял голову.

– Странная газета, Леонид Ильич. Пишет об армии, а интересуется десятком фамилий. Кто с кем служил, кто работал с немцами, кто не ладит с Ворошиловым, на кого косо смотрит Сталин. Про численность и технику ни строчки.

– Вот и мне так показалось. Но на товарища Сталина это произвело впесатление!

Судоплатов опасливо покосился на газету.

– Готовых версий о том, что это такое, у меня нет и навязывать их не буду. Задача у вас будет узкая: выясните, кто в Европе собирает материалы о старых связях РККА и рейхсвера. Установите, какие фамилии и темы этих людей интересуют. Отделите журналистское любопытство от агентурного сбора. И главное, проверьте, начался ли сбор до публикаций или после.

– Значит, ищем поставщика фактуры?

– Именно. Статью мог написать любой эмигрант. Меня интересует, кто принёс ему материал.

начинать Я посоветовал с Берлина. Ядро газетной серии составляли старые советско-германские дела, и судя по тому, как владел материалом неведомый журналист, без германских архивов и бывших офицеров рейхсвера тут не обошлось.

– В Берлине у меня есть человек, – отозвался Судоплатов. – Новую сеть строить не нужно, и самому мне туда ехать пока не стоит. Неделя на первый ответ.

Я отдал ему подборку и копию таблицы. У двери он обернулся.

– А если хозяина нет? Один эмигрант придумал, второй перепечатал, третий донёс как агентурное сообщение. Так тоже бывает.

– Тогда так и запишем. Мне нужна проверяемая цепочка. Если она окажется пустой, это тоже ответ.

* * *

Пока Судоплатов копал, я разгребал накопившиеся за время моего отсутствия вопросы. Особенно порадовали двигателестроители. Устинов вошёл ко мне без стука, и по его лицу я сразу понял, что новости хорошие.

– Стендовые испытания закончены, Леонид Ильич. Климов и Швецов. Оба новых двигателя показали себя.

Он разложил листы на столе. С волнением я начал вчитываться в машинописные сводки испытаний. Климов довёл новую версию М-103 до тысячи шестидесяти лошадиных сил. Швецовская двойная звезда, восемнадцать цилиндров в два ряда, выдала на стенде около полутора тысяч.

Отличный результат! В известной мне истории такие двигатели появились у нас лишь к началу войны. Швецов опередил время примерно на четыре года!

– Как они этого добились, Дима? Мои рекомендации помогли?

– Не только они, – довольно ответил Устинов. – Тепловые режимы считали на вычислительной машине: охлаждение, наддув, распределение температур по цилиндрам. Вручную такой перебор занял бы месяцы. Машина за несколько недель отбраковала сотни негодных сочетаний и оставила десяток стоящих.

– Так вы собрали ЭВМ? Что же ты молчал!

– Хотели доложить с готовым результатом. Вот он, результат.

Цифры были красивые, и я перешёл к неудобным вопросам.

– Сколько часов каждый мотор отработал на стенде?

– Шестьдесят два у Климова, двадцать семь у звезды. Оба обещают довести до двухсот к концу года.

– Масса и габариты выросли?

– Климов уложился почти в прежние. Швецовский мотор потяжелел.Ну это и понятно – в два раза больше цилиндров!

– А температуры как себя ведут?

– Головки задних цилиндров греются. С ресурсом пока неясно.

– Значит, полторы тысячи он держит на пике, а в серии даст меньше, – подытожил я.

– Скорее всего да, – согласился Устинов. – Но все равно это настоящий прорыв! А моторы мы доведём…

Мне понравилось, что он сам выкладывает слабые места. Отчёт с оговорками стоит дороже отчёта с одними рекордами.

– Пиши: немедленно начинаем глубокую переработку И-17 под М-103. Основу планера сохранить, мотораму, если надо, подогнать под новый мотор. Радиаторный канал строить по эффекту Мередита, чтобы горячий воздух на выходе давал тягу. Заодно вылизать аэродинамику, улучшить охлаждение, вооружение и доступ к агрегатам. Работу ведёт группа Яковлева. Поликарпова от ВИТ не отвлекать, но с опытом работы ознакомить.

Устинов писал быстро, сокращениями.

– По звезде Швецова: Сухому выдать задание на лёгкий скоростной штурмовик. Бронирование местное: лётчик, баки, важнейшие агрегаты. Тяжёлую бронекапсулу городить запрещаю. Вооружение: пушки, бомбы, реактивные снаряды. Мощность класть в скорость, боевую нагрузку и живучесть.

– Вы вроде не хотели однодвигательный штурмовик?

– Пока не было модного мотора, не хотел. А сейчас можно попробовать. И заранее посчитать капот, мотораму и охлаждение под будущий истребитель, потому что после ВИТ эту же звезду получат Поликарпов и Туполев. Первый будет делать истребитель нового поколения, с двигателем воздушного охлаждения, ка кон любит. Последнему надо начинать работу над новым двухмоторным бомбардировщиком с возможностью пикирования.

– Всё?

– И ещё одно. Донесите до Климова и Швецова моё главное условие. Мощность нам нужна внутри прежнего мотора. Сохранять массогабартные характеристики этих моторов, чтобы иметь возможность модернизировать будущие самолеты, птосто переставляя более модный двигатель.

Яковлеву я нового истребительного задания не дал, у него свой истребитель и самовольно начатый двухмоторный бомбардировщик. Ильюшина обошёл сознательно. За инициативный ДБ-3, сделанный в обход всякого порядка, награждать его новой темой я не собирался.

Устинов собрал листы и у двери задержался.

– Скажу честно, Леонид Ильич. Без машины мы бы эти тепловые режимы к лету не свели. Она сутками гоняет варианты и не сбивается со счёта.

– Тогда покажите мне её. В работе.

– Хорошо. Хоть завтра!

* * *

Увы, «завтра» не получилось. На другой день мне пришлось сменить чертежи на протоколы. Мне позвонил Киров и попросил заехать: надо было разобраться с делом Ванникова.

Для этого я имел все необходимые полномочия. Комиссия ЦК по допустимости хозяйственного риска, которую я возглавлял, обязана давать заключения по таким обвинениям и решать, где инженер рискнул в пределах профессии, а где начал вредить. Дело Ванникова пришло к нам само, по прямому профилю. Ну а Сергей Миронович, курировавший органы внутренних дел со стороны Политбюро, тожедействовал в рамках полномочий.

Из всего Политбюро он один здоровался со мной двумя руками. Киров помнил, кому обязан тем, что остался жив после тридцать четвёртого года, а я помнил, чем тот декабрь кончился в моей истории. Вслух об этом мы не говорили, но относился он ко мне исключительно тепло.

– Ну, Леонид, загорел ты под испанским солнцем! – улыбаясь, приветствовал он меня. – Лучше чем в Сочи. А я вот, брат, совсем тут закрутился.

– А что такое?

– Ты же знаешь я за работой НКВД наблюдаю. Аппарата под это поручение не дали, зато бумаги идут рекой А с осени тут такое началось… В общем, о следственных делах я знаю больше наркома внутренних дел!

– С осени, это когда Путну с Примаковым арестовали?

– Да много кого арестовали. И в армии. И в наркоматах. Слышал – Пятакова взяли?

Черт. Плохая новость.

Пятаков – первый заместитель Орджоникидзе, человек, на котором держалась половина тяжёлой промышленности.

– На чём его взяли? – спросил я.

– Показания арестованных. Жена сдала, она известная сторонница Троцкого. Но есть и другое. Агентурная линия, независимая, донесла, что в декабре тридцать пятого Пятаков летал в Норвегию и виделся там с Троцким. Подтверждено с двух сторон.

– И что вырисовывается?

– Два троцкистских центра в политическом руководстве, основной и параллельный. И третий в армии. – Киров помолчал. – Уже сеть, Леонид Ильич. Кружок болтунов такого не строит.

– А Серго что?

– Воюет за своего зама. А у самого положение хуже некуда. Осенью в Тбилиси арестовали его старшего брата. Серго требует показать дело и дать свидание, ему отказывают. А к пленуму от него ждут доклада о вредительстве в собственном наркомате.

Я понимал. Отказ такого рода в кабинете следователя не сочиняют, его спускают сверху.

Прощаясь, Киров сказал, зачем звал.

– Мне нужно заключение твоей комиссии по Ванникову. Поеду с тобой. Меня заваливают жалобами из Наркомтяжпрома, и я хочу разобрать хотя бы одно такое дело от начала до конца, своими глазами. И помни про пленум, открытие двадцать третьего. Ты же член ЦК, не забыл? Разговор там пойдёт о том же самом, так что быть тебе обязательно.

По дороге домой я крутил услышанное так и этак. Картина выходила на редкость складная, и именно это мне в ней не нравилось.

На следующий день мы с Кировым встретились возле «матросской тишины». Сергей Миронович был мрачен. Его заваливали жалобами из Наркомтяжпрома, и он хотел разобрать хотя бы одно такое дело от начала до конца, своими глазами.

Допросная оказалась тесная, мы едва поместились там. Посреди стоял стол буквой «Т», над ним горела лампа под жестяным абажуром, у стены сидел за машинкой технический секретарь. Следователь разложил перед собой тощую папку с закладками. Моя папка была толще. Устинов ещё накануне собрал мне законным порядком протоколы испытаний ШВАК, переписку Ванникова со Шпитальным, замечания по живучести ствола, сводки по задержкам и трудоёмкости, акты о неполадках ранних образцов.

Ванникова ввели в десять. Я не видел его с осени и в первую секунду не узнал. Директор ТОЗ всегда был крепким и веселым дядькой, любителем соленой шутки и застолий. А тут он сам был на себя не похож. Щёки запали, пиджак повис, как с чужого плеча. Держался он прямо, сел на табурет посреди комнаты, поздоровался со мной и с Кировым кивком, как на совещании. Правую руку сразу опустил под стол, на колени, и до конца допроса ни разу её оттуда не достал.

Следователь зачитал свою конструкцию скучным тоном, как расписание поездов. Подозреваемый Ванников вредительски препятствовал немедленному запуску пушки ШВАК в серию. Производство задержалось. Задержка ослабила вооружение авиации. Стало быть, возражал он сознательно, в интересах врага.

– Обвиняемый, подтверждаете ли вы, что в августе тридцать пятого года подали наркому записку с требованием отложить серийное производство?

– Подтверждаю. – Голос у Ванникова сел, но говорил он внятно. – Пушка тогда не выдерживала собственной стрельбы. Ствол терял живучесть раньше срока, патрон не отработан, автоматику клинило.

– Вы знали, что авиация ждёт эту пушку. Выходит, умышленно задерживали нужное армии оружие?

– Я задерживал негодное оружие.

– Позже недостатки устранили. Выходит, ваши возражения были ложью!

– Устранили их потому, что мы на них указали и потребовали доработки.

– А в марте тридцать шестого вы дали согласие на серию. Выходит, до того скрывали от руководства, что пушку можно выпускать.

Ванников промолчал. Эта конструкция обращала ему во вред любой его ответ.

Я попросил слова.

– Комиссия обязана дать заключение по технической стороне дела. Предлагаю дальше идти по датам и по документам. Каждое решение обвиняемого будем сопоставлять с тем, что он знал в день, когда это решение принимал.

– Материалы комиссии предоставят в установленном порядке, – возразил следователь.

– Материалы у меня с собой, собраны законным порядком через наркомат. – Я положил ладонь на папку. – Начнём с июля тридцать пятого.

Киров кивнул, и следователь спорить не стал.

Я выложил протокол полигонных испытаний за июль тридцать пятого и прочёл вслух. Ствол выдержал около восьмисот выстрелов при заданных полутора тысячах. Автоматика давала до шести задержек на сотню. Под цифрами стояли подписи начальника полигона и двух военпредов.

– Записка Ванникова датирована девятнадцатым августа, через три недели после этих стрельб. На каком основании директор и главный инженер завода обязаны были считать пушку годной?

– Испытания мог подстроить сам обвиняемый.

– Полигон ему не подчинялся. Военпреды тоже. Хотите обвинить и их, вызывайте, разберём и эти подписи. Пока их никто не оспорил, документ действителен.

Киров молча протянул руку, забрал протокол и читал долго, дважды возвращаясь к цифрам.

– Разрешите дополнить? – Ванников подался вперёд, и на минуту передо мной оказался прежний заводской начальник, а не арестант. – Мы тогда же предлагали параллельный путь. Готовить оснастку и инструмент, пока конструктор доводит ствол. Потеряли бы месяц вместо четырёх. Предложение отклонили выше, бумага должна быть в переписке.

– Бумага есть. – Я вынул лист. – Октябрь тридцать пятого, исходящий номер главка. Прошу приобщить.

Следователь записал номер, не глядя на меня. Дальше пошла переписка со Шпитальным, и с каждым листом обвинение худело. В сентябре Шпитальный обещал устранить задержки автоматики за два месяца. В марте задержки стояли на прежнем месте.

– Задержку создавали двое, – заметил я. – Конструктор и завод. А отвечает почему-то один.

– Обвинение предъявлено товарищу Ванникову.

– Вот именно. А может, это Шпитальный вредитель? Хотел чтобы завод выпускал негодные пушки?

Мы долго препирались о протоколах испытаний и.

Часам к четырём Ванников попросил воды. Он взял стакан левой рукой, вода плеснула через край, и на коленях у него расплылось тёмное пятно. Кроме меня, на это никто не обратил внимания.

К пяти часам от цепочки остался один твёрдый факт. Производство действительно задержалось. Всё прочее держалось на оценке Ванникова Шпитальным, известным склочником.

Выгораживать Ванникова я не собирался, о чём сказал вслух. Он рубил сплеча, промежуточного графика наркомату не предложил, а половину решений провёл устно, без бумаг. За такое полагается выговор, возможно снятие с должности.

Напоследок Киров спросил самого Ванникова, есть ли жалобы на содержание. Тот помолчал, глянул на следователя и ответил, что жалоб нет. Пауза вышла длиннее ответа.

Потом Киров повернулся ко мне и спросил напрямую, при следователе и секретаре. Есть здесь вредительство или нет? Я ответил так, чтобы попало в протокол слово в слово.

– Виноват ли Ванников хоть в чём-то, судить не берусь. Предъявленные технические документы вредительства не доказывают.

Когда обвиняемому дали подписать протокол, он взял перо почем-то левой рукой, вывел подпись косо и неловко, и коротко, без выражения посмотрел на меня. Его увели.

Киров распорядился назначить отдельную техническую экспертизу и до её завершения не включать вывод о вредительстве в итоговые документы. Протоколы испытаний он велел прилагать целиком, без выборки. Следователь записал всё, ни разу не возразив. Это понравилось мне меньше, чем если бы он спорил.

Уже в машине Киров сказал, что таких дел с каждой неделей всё больше. Из Наркомтяжпрома идёт поток жалоб, Орджоникидзе требует прекратить аресты хозяйственников. Я ответил, что скопом освобождать так же вредно, как скопом сажать. Каждое дело придётся раскладывать по одному, руками, и отделять доказанное от приписанного.

Лишь дома меня догнала мелочь, на которую в допросной не хватило внимания. Ванников правша, я помнил по совещаниям карандаш в его правой руке. Стакан, ручка, всё сегодня было в левой, а правая так и пролежала под столом от первого вопроса до последнего. Прибавить сюда паузу перед ответом про жалобы, и выходило наблюдение, которому я не находил объяснения. Надо будет в этом разобраться.

И ещё одно я унёс с того допроса. Следователь перед нами склеивал ложный вывод из подлинных протоколов тем же способом, каким зарубежная газета лепила заговор из настоящих фамилий и старых ссор. Общего замысла отсюда не следовало. Но если где-то в Европе сидит такой же следователь, найти его надо раньше, чем он закончит своё дело.

* * *

Девятнадцатого Судоплатов принёс первый ответ из Берлина. Его берлинский источник писал о людях, связанных с британскими дипломатическими и газетными кругами. Последние недели эта публика настойчиво копала в одну сторону – их занимало сотрудничество рейхсвера и РККА. Они разыскивали отставных германских офицеров и расспрашивали их о Тухачевском, Уборевиче, Якире и Путне, выясняли, кто в советском руководстве стоял за продолжение работы с немцами, кто из командиров ссорился с Ворошиловым и политаппаратом. Общие обзоры эту публику не устраивали, подавай ссылки на конкретные архивные дела, даты встреч, личные характеристики. И бумаги они пытались достать сразу из нескольких разных источников.

Отдельным листом Судоплатов выписал то, о чём эти ребята не спрашивали вовсе. Ни численности частей, ни мобилизационных возможностей, ни состояния вооружения, ни дислокации. Я перечитал этот лист дважды, он говорил больше первого.

– Обычный военный шпион спрашивал бы ровно наоборот, – пояснил Павел Анатольевич. – Ведь что на самом деле важно? Количество вооружения, численность армии, мобилизационный потенциал. А этим людям армия как сила безразлична. Им нужны биографии и связи. По сути, они собирают сплетни: кто с кем дружит, кто с кем враждует. Из такого материала складывается портрет группы внутри РККА.

Была и ещё деталь. Один из посредников после встреч дважды уезжал из Берлина в Прагу. Само по себе это не значило ничего, мало ли кто ездит поездом из Берлина. Но других маршрутов у меня не было вовсе.

Я сверил даты по своей таблице. Первые расспросы в Берлине начались до сенсационных статей «Возрождения». Интерес возник раньше газеты, та в лучшем случае подхватила его и раздула.

– Только не спешите, Леонид Ильич, – предупредил Судоплатов, глядя, как я пишу. – Что эти люди из британской разведки, не доказано. Работать может посольство, могут газетчики, а то и частный политический кружок с деньгами. И Прага пока просто город, куда ездит один человек.

Он был прав, и я записал вывод в самой осторожной форме, на какую был способен. За границей целенаправленно собирают материалы о возможной группе советских военных, а заказчик и цель неизвестны.

Я велел Судоплатову копать Берлин дальше и выяснить главное. Кто дал сборщикам перечень нужных архивных тем? Такой список не рождается в пивной. Его составляет человек, который знает, что ищет.

Впрочем, у меня был и второй инструмент, о котором не знал даже Судоплатов. Радиопункты моего спецотдела годами писали чужой служебный радиообмен, и назавтра я вызвал начальника радиослужбы ОМС. Пришёл он с двумя регистрационными журналами под мышкой, сухой, седой, из тех подпольщиков, что смолоду держали связь через три границы и на всю жизнь приучились говорить вполголоса.

– Как ведёт себя европейский эфир? – спросил я.

– Оживился, товарищ Брежнев. Сам собирался к вам с докладом. – Он разложил журналы и повёл пальцем по столбцам регистраций. – Вот декабрь, обычная плотность. А это конец января. Обмен вырос почти вдвое и держится до сих пор. Радиопункты едва успевают записывать.

– На каких линиях?

– в основном– британских. Лондон работает с Парижем, Берлином, Прагой, Веной. Сеансы регулярные, почерк дипломатический.

– А что в самих депешах?

Старик развёл руками.

– Неизвестно. Шифр стойкий, дипломатического класса. Полицейские и коммерческие коды моё хозяйство вскрывает, тут высота другая. Мы такое читать не умеем, и не знаю, кто в Союзе возьмётся.

– Сколько накоплено?

– Всё с ноября. Ленты и бланки, третий месяц складываем. Груз растёт, а применения ему нет.

Добыча шла исправно и лежала мёртвым грузом, аккуратными колонками пятизначных групп, за которыми могло стоять что угодно.

– Порядок будет такой. Регистрацию не сворачивать, писать всё, что идёт. То, что проходит через Прагу, с сегодняшнего дня складывать отдельно. Из хранилища копий не выдавать никому.

– А разбирать это добро кто будет?

Вопрос был разумный, и ответа на него у меня пока не имелось. А я нюхом чуял, что там может быть кое-что интересное…

– Пока просто копите. Читатель найдётся.

Кто именно, я в тот вечер ещё не знал и сам.

* * *

Двадцать второго, за день до открытия Пленума, Устинов с утра повёз меня в ЦИАМ. Именно здесь работал первый электронный вычислительный механизм, созданный в СССР, да и вообще, в мире.

Машина стояла в дальнем зале закрытой лаборатории и походила на архив, который научили считать. Восемь шкафов с релейными панелями выстроились вдоль стены, между ними разместились столы с коммутационными досками и лентопротяжки. Пахло канифолью и горячей пылью. Тысячи реле щёлкали вразнобой, и в этом стрёкоте было что-то от телеграфной конторы.

Народу собралось много, главными были трое. Стечкин, главный теоретик авиамоторов ЦИАМ, объяснял, как мотористы ставили задачи. Лебедев, молодой аспирант, будущий создатель БЭСМ, с Гутенмахером отвечали за архитектуру машины и электрическое моделирование. Лукьянов, автор гидроинтегратора 1936 года, аналогового водяного компьютера, считавшего температурные режимы бетона, переводил тепловые процессы в расчётные схемы. Гаврилов и Шестаков, математики, переводившие расчеты на реле, командовали релейными операциями у шкафов и в разговор почти не встревали.

– Ну и как вам работается?

– Тяжело, – признался Лебедев. – Реле залипают. Контакты грязнятся. Каждый серьёзный расчёт гоняем дважды, а особо важный – так и трижды.

Кто-то из молодых помянул мою старую записку про реле и двоичный счёт. Я отмахнулся. Считали и строили здесь без меня.

Я спросил Стечкина, не приписывают ли машине чужую славу. Он ответил что окончательное слово оставалось за стендом, да и двигатели сделали люди. Машина в теплотехнике не смыслит ровным счётом ничего, ей дают столбцы чисел, правило сравнения и порог отбора, а она гоняет эти столбцы друг против друга и отбрасывает негодные сочетания. Температуры там, давления или что угодно ещё, ей безразлично.

На словах про «что угодно ещё» я перестал слушать.

Что угодно! Черт! А ведь шифрованная депеша состоит из таких же колонок цифр! Пятизначные группы, и тысячи этих групп лежат на лентах в моих сейфах без всякой пользы. Вручную сравнивать два таких массива пришлось бы месяцами, и человек на второй сотне строк начинает врать. А этой горе железа всё равно, что ей скармливают, тепловые режимы или чужую переписку!

Стечкин говорил дальше, а я слушал его вполуха, боясь спугнуть мысль.

– Скажите, – начал я, сразу как он закончил, – а частоту знаков в большом массиве она посчитать может? Найти совпадающие куски в двух разных лентах? Разложить сообщения по сходству и прикинуть, с каким периодом повторяется ключ?

По лицам стало видно, что ничего похожего здесь ещё не звучало. Гутенмахер ответил за всех. В принципе машина это может. Понадобится другая коммутация, подготовка лент и несколько дней работы. Только это уже смахивает на задачу совсем другого ведомства.

– Смахивает, – согласился я. – Но надо ее решить.

Готового английского текста я от неё не ждал. Для начала я хотел понять устройство массива, увидеть, какие депеши родственны друг другу, где повторяются служебные куски и в какие недели переписка оживляется. Но нет сомнений, что именно ЭВМ позволит нам взломать чужие шифры. И тогда мы узнаем много интересного…

Назавтра я распорядился доставить в лабораторию ленты перехватов, в опечатанных ящиках и под охраной. Отбор сделал вечером, сам, своей рукой. Из общего массива взял телеграммы между Лондоном и британским представительством в Праге. Причиной выбора было берлинское донесение Судоплатова, и об этой причине больше не знал никто.

Инженеры подняли законный шум. Как же так, установка занята расчётами Климова и Швецова! Я запретил снимать моторные задачи. Днём машина считает двигатели, ночью идёт опыт с лентами. Приоритет остаётся у моторов, и каждый ночной результат перепроверяется вторым прогоном.

– А кто разберёт, что мы там нашли? – спросил Лебедев. – Мы в шифрах не понимаем ничего.

– Понимающих людей приведу завтра.

* * *

Двое подходящих людей у меня были на примете, и обоих дала коминтерновская линия.

Эрнст Ланге, гамбургский математик, до тридцать третьего года преподавал и подрабатывал в страховом обществе актуарными расчётами. Из Германии уходил через Прагу. В Москве его определили в шифровальное хозяйство ОМС, и за три года он изучил европейскую кодовую кухню так, как её знают только люди, которым случалось разбирать собственные провалы. Британскую служебную манеру он выучил отдельно и отзывался о ней с уважением.

Аркадий Векслер, аспирант-математик с мехмата, в шифрах не смыслил, зато считал со скоростью, которой позавидовал бы иной арифмометр и умел разговаривать с инженерами. Пара выходила правильная. Один знал, что искать, второй мог растолковать это реле.

В тот же день я отдельно поговорил с обоими. Рассказал без подробностей, что есть служебная переписка одной иностранной державы. Интерес к ней технический. Работа ночная, добровольная, разговоры о ней запрещены даже между собой, если рядом нет меня. А работать предстоит на новейшем совершено секретном оборудовании, не имеющим аналогов в мире.

Векслер загорелся сразу. К настоящей вычислительной машине его ещё ни разу не подпускали. Ланге слушал молча, потом попросил показать регистрационные журналы. Полчаса он листал их, шевеля губами, и наконец сказал:

– Трафик дипломатический, плотность неровная, и направление всё время одно. Вы ищете определённую переписку, товарищ Брежнев. Хорошо, что не сказали мне, какую.

Молодец! Он сообразил больше, чем я произнёс вслух.

Я представил новичков инженерам как статистиков, которые считают частоты и изучают случайные процессы. Про Лондон и Прагу за этими стенами не знал никто, кроме меня.

Уже за полночь покинув ЦИАМ, я в полном изнеможении отправился домой. Завтра – пленум ЦК, где будет решаться вопрос о старте Большого террора. Успеем ли мы представить контраргументы?

Неизвестно.