Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Первой моей задачей, долгом и обязанностью было уведомить Москву. Все, что касалось Троцкого, крайне интересовало Политбюро и Сталина лично. Разумеется, Берзин и сам поддерживал какие-то контакты с Центром, но и мне не стоило молчать. А то, пожалуй, загремишь в наших скорых на расправу органах, как «не доложивший об угрозе троцкисткого заговора»

Правда, был одни нюанс – своего шифровальщика у меня не было. Пришлось отправиться в наше посольство.

В просторном здании на Гранд-Виа, 11 царило оживление. Как оказалось, часть персонала отправляли в Барселону, в консульство.

– Не знаем, долго ли тут усидим! – пояснил мне секретарь посольства. – Говорят, правительство вот-вот уедет в Валенсию. Фронт-то близко!

Тем не менее, шифровку обещали отправить.

– Только текст нам дайте. Отправим в лучшем виде!

С текстом, как ни странно, все было не так просто.

Напиши я «провокация абвера» – и Сталин прочтёт это так: Брежнев отрицает троцкисткий заговор. А если доложить про троцкистскую сеть, ничего не сказав о немцах, – и через неделю может появиться новая германская подделка, которую примут за чистую монету.

К четвёртому разу вышло что-то пригодное. Враждебная сеть существует и работает – это установлено, за это я ручаюсь. Германская разведка о ней, видимо, знает и пользуется ею – в том числе для того, чтобы дискредитировать людей, которые к ней отношения не имеют.

Я перечитал и пошёл к двери в шифровальную. Оттуда навстречу вышел секретарь, посмотрел куда-то мимо меня и сказал, что Марсель Израилевич просит зайти.

– Сейчас?

– Сейчас. И один.

Розенберг сидел в кабинете, где из мебели тоже уцелел один сейф. Полпред был человек аккуратный, в галстуке даже посреди эвакуации, и разговаривал всегда так, будто рядом стенографистка. Сейчас стенографистки не было, и он от этого заметно мучился.

– Леонид Ильич, я обязан вас поставить в известность, и на этом моя роль заканчивается. Из Москвы поступило служебное требование. Проверить по нашим учреждениям заграничные связи Примакова и Путны.

Я положил лист на сейф. Лист был ни при чём.

– Проверить в каком смысле?

– В самом буквальном. Не обращались ли они сами или через посредников в советские представительства за границей. Даты, поводы, с кем говорили.

– Почему требование пришло к вам?

– Потому что Путна был военным атташе в Лондоне. – Розенберг помолчал. – Оба арестованы. По делу о военной троцкистской организации.

Меня как обухом ударило. Тридцать седьмой год приближается… и судя по всему, он будет веселым.

– Когда?

– Не сегодня, Леонид Ильич. И не вчера. – Он выровнял на крышке сейфа несуществующие бумаги. – Поэтому, если вы собирались что-то предпринять, то уже опоздали.

– А сказать мне раньше вам не позволяла большевистская совесть?

– Раньше я не знал.

Так вот в чем дело…. Истерия уже началась. Те люди, которых приказали арестовать Орлову – они появились не просто так. Дело уже шло! Оно началось задолго до нас, и всё, что мы отсюда пришлём, ляжет не в пустую папку, а в толстую и подопрёт то, что там уже написано.

А может, наоборот, пойдет вразрез с уже собранными материалами. И тогда… Тогда горе нам.

– Что вам известно об обвинениях?

– Ничего. Нам их не сообщили. – И, чуть тише: – И, полагаю, не сообщат.

– Зато связи проверить попросили. Значит, вам уже всё сообщили, Марсель Израилевич, просто в удобной форме.

Я вернулся к стойке в приёмной и перечитал шифровку в четвёртый раз, уже другими глазами.

Всё, что могло прозвучать как «арестов пока не надо», я вымарал. Не потому что струсил, а потому что такой абзац дошёл бы до Сталина, возможно, вырванным из контекста, и весь смысл сообщения свёлся бы к одному: Брежнев из Испании заступается за троцкистов. Зато другой вопрос я теперь расписал предельно подробно. Рассказ о том что иностранная разведка умеет прикрываться анархистами, пристёгивать посторонние фамилии к настоящей сети, делает это намеренно, и чтобы нас не запутали, проверять каждое имя нужно отдельно от общего дела.

Розенберг вышел следом и остановился в дверях.

– Сообщение пойдёт от имени полпредства?

– Нет, – сказал я. – От моего имени.

– Так ему поверят меньше.

– Так за него отвечу я один. Вам этого документа лучше не видеть, Марсель Израилевич.

Он кивнул с облегчением и тут же попросил нечто иное – ради чего, по-моему, и вышел следом.

– Тогда пусть из текста не будет видно, что об арестах вы узнали здесь.

– Не вопрос. Вот такая формулировка вас устроит?

– «По служебной линии в Мадриде» – это и есть я.

– Значит, напишу «стало известно». Хорошо?

Согласовав текст, прошел в шифровальное отделение – маленькую комнатку без окон на задах кабинета посла. Шифровальщик работал за единственным столом, а на полу вокруг стояли вкусно пахнущие сургучом опечатанные ящики с делами. Сразу почему-то вспомнилась почта.

– Пометьте, – сказал я. – «Особой срочности». «Лично товарищу Сталину».

Он записал.

– И третья. «Копий не делать».

Карандаш остановился.

– Товарищ армейский комиссар, у нас так не бывает. Копия остаётся всегда.

– С сегодняшнего дня – бывает.

Он не лишь пожал плечами: шифровальщику посольства я не начальник.

– Смотрите сюда. – терпеливо объяснил я. – Копия ляжет вот в такой, ящик пойдёт на грузовик, грузовик – на Валенсию по дороге, которую вчера бомбили дважды. Вы мне сохранность гарантируете? Я – не рискнул бы.

Он молчал.

– Давайте журнал. Пишу сам: копия не снята по устному распоряжению члена ЦК Брежнева, фамилия полностью, число. Спросят с вас – предъявите мою подпись.

Он уже заканчивал шифровать, как за стеной раздались взрывы. Ударило близко, так что на потолке качнулась, а потом погасла лампа, и вместе с ней встал радиоаппарат. Секунды три было совершенно темно. Потом в углу зажужжало, загорелось аварийное освещение, тусклое и жёлтое, от которого лица у всех выглядели нездорово-бледными.

– Связь восстановлена?

– Держится. Пока держится.

– Передавайте быстрее!

Он начал передавать. Я стоял рядом и слушал, как за окном на западе работает артиллерия – ровно, без пауз, по одному и тому же квадрату.

В дверях появился дежурный.

– Леонид Ильич. Танкисты приехали! Говорит, есть потери и вопросы, которые по телефону задавать не стоит!

* * *

За последние дни фронт сильно сдвинулся к городу, проходя по его окраинам, и отряд майора Грейзе, – человека, в СССР более известного под другим своим псевдонимом – Поль Матисович Арман – стоял теперь прямо в Мадриде. Мы с водителем и Рыбалко приехали на ремонтную площадку на пустыре за железнодорожной веткой.

Первое, что я там увидел, – это танки под сетями, натянутыми на телеграфные столбы. Простые линейные Т-26 с многочисленными отметинами от пуль. Арман шёл мне навстречу от крайней машины, на ходу вытирая руки. Пока он шел, я разглядел его как следует. Невысокий, жилистый, левое ухо заклеено пластырем, под глазами чернота в три слоя. Похоже, за неделю этот человек спал в сумме часов десять, и все десять – сидя в танке.

– Товарищ армейский комиссар, докладываю. Двадцать девятого октября рота в составе пятнадцати машин…

– Начнем не с этого. – Я огляделся. – Карта есть?

Карту принесли и придавили по углам гаечными ключами к ящику с запчастями. Синим на ней шло шоссе на Сесенью, красным – предполагаемые позиции.

– Показывайте по порядку. Где были вы, где – пехота, что с артиллерией.

Дальше час мы восстанавливали бой по минутам, и с каждой минутой картина становилась безрадостнее.

Сразу выяснилось, что танки подчинялись одному командованию, испанская пехота – другому, артиллерия – собственному штабу, который в то утро вообще не знал, что танки пойдут в рейд. Радиосвязи между ними не было, единой таблицы сигналов не существовало, офицеров связи не назначали. Тут это не принято.

Три рода войск на одном шоссе, и ни один не знает, чем заняты двое других!

С этого вопроса я и начал беседу.

– То есть вызвать огонь или доложить старшему вы не могли.

– Я мог послать связного на мотоцикле, – сказал Арман. – Я его и послал. Он вернулся через два часа.

– Куда вы к тому времени ушли?

– На двенадцать километров.

Мы с Рыбалко переглянулись. Более яркой демонстрации немощи вооруженных сил, не имеющих нормальной связи, трудно себе представить.

Затем Арман рассказал, как их танки пошли в бой. Преодолели окопы франкистов, зашли в тыл. Испанская пехота за ними попросту не пошла. А связи с пехотным командиром не было.

– Хорошо. В какой момент вы поняли, что пехота за вами не идёт?

Он не ответил.

– Поль Матисович. По карте!

Он взял карандаш, подержал его и поставил точку километрах в двух не доходя до города.

– Здесь.

– То есть до входа в Сесенью?

– До входа.

– И пошли дальше.

– Да, пошёл. – Их артиллерия замолчала, они дрогнули, дорога была открыта. Останови я группу – за час они восстановили бы оборону, и завтра пришлось бы делать всё то же самое.

– Возможно, вы правы…

– Но записать вы это заставите.

– Заставлю.

Вот тут он завёлся.

– Послушайте, товарищ из Москвы. Мы – танкисты, за испанскую пехоту не отвечаем Что рота сделала втрое больше, чем ей ставили. Мы в этом бою сделали, что смогли. Двенадцать машин из пятнадцати вернулись своим ходом, – по моему, достойный вариант!

– Ну что вы горячитесь, Поль Матисович! – попытался урезонить его Рыбалко.

– Мы тут взрослые люди. Я прекрасно понимаю, зачем в часть с потерями приезжает человек с такими полномочиями!

С трудом удалось его успокоить, и Арман продолжил рассказ. Оказалось, у противника дела с коммуникациями тоже обстояли «не очень». В ближайшем вражеском тылу не знали, что у них на фронте случился прорыв: оказавшись в городке Сесенья, Арман увидел марокканских всадников, совершенно не ожидавших тут республиканских танков.

– И что вы сделали?

– Закрыл люк и пошел в бой!

Про то, что было дальше, он говорил с какой-то болью в глазах. Конница в узких улочках, которую давят танки и расстреливают пулеметы. Лошади вставшие на дыбы, сброшенные седоки, раздавленные гусеницами, эскадроны, зажатые на узких улочках так, что деться им некуда.

– Из любого честного отчёта, – сказал он под конец, – можно сделать обвинительное заключение. Достаточно взять одну строчку.

– Знаю. Именно поэтому я его составляю вместе с вами.

– А что вы напишете?

– Что отчёт составлен по моему требованию и уходит с моим заключением. Что экипажи выполнили задачу, а причина потерь лежит вне роты. – Я подождал. – Но строчку про то, что вы продолжили движение, зная об отсутствии пехоты, вы напишете сами. Своей рукой.

– Зачем?

– Затем, что через полгода другой командир на другом шоссе решит ровно так же. И если этой строчки не будет, он потеряет не три машины, а тридцать. А если будет, кто-нибудь успеет прокричать ему в спину.

Арман потёр заклеенное ухо.

– Хорошо. Но тогда в документе будет и всё остальное. Состояние пехоты. Отсутствие общего командования. И что я не мог вызвать ни одного орудия.

– Всё до последней буквы.

Мы пошли вдоль машин. Двенадцать из пятнадцати вернулись своим ходом – счёт редкий, гордился он по праву. Только доехать и быть на ходу – разные вещи: доехали двенадцать, ездили две.

Ближняя была обгоревшая: корма, жалюзи моторного отделения и всё вокруг – чёрная корка с потёками. Гарью тянуло до сих пор.

– Бутылки с зажигательной смесью, – пояснил Арман. – Винтовка нас не берёт, граната тоже. Вот они и придумали: бензин, тряпка в горлышко, кидают сверху, с балкона. Попадает на жалюзи, затекает внутрь, на мотор.

– Экипаж?

– Мехвод сгорел. Двое вылезли.

Один из этих двоих уехал час назад на той самой машине, которую я у Армана отобрал.

Затем я обошёл корму. Огнетушитель висел на своём месте, снаружи, у левого борта. Пустой.

– Один на танк?

– Один. И тот трёхлитровый.

Три литра пенной смеси на целый танк! Убожество!

Кивнув Рыбалко, приказал:

– Павел Семенович, записываем: усилить защиту радиаторной решётки и внутреннее пожаротушение. Не «рассмотреть возможность», а взять и сделать! Самое дешёвое из всего, что мы сегодня насчитаем, и единственное, что спасет жизни.

У стены ремонтник сращивал трос – чужой, свитый не по-нашему, он расползался в руках.

– Третий раз вяжу, – сказал ремонтник, не поднимая головы. – На рынке брали. Это верёвка, а не трос.

– Штатных не хватает, – сказал Арман. – Покупаем что попало. Тягачей нет ни одного. Буксируем танк танком.

– А ту машину, что осталась за Сесеньей?

– Три километра за городом, ходовая разбита, остальное целое. Тащить её танком через город – это встать и стоять, пока в тебя кидают бутылки. Я приказал бросить – с вызовом в голосе закончил он.

– Правильно сделали. Пишите, Павел Семенович: бои под Мадридом показали необходимость штатного ремонтно-эвакуационное подразделения со специализированной техникой.

Рыбалко добросовестно записывал. Все мы умалчивали, что одна единственная стычка пятнадцати танков совсем не может гордо называться «бои под Мадридом» – для верной статистики слишком мала выборка. Но я-то знал, что это правда. А Рыбалко тактично помалкивал.

Следующий Т-26 стоял с пробоиной в правом борту, чуть выше катка, – аккуратной, с вывернутыми наружу краями. Палец входил свободно.

– Противотанковое орудие, метров с трёхсот, – сказал Арман.

– Что именно?

– Видимо, французская «Марианна». Двадцать пять миллиметров калибр, очень легкая. Прячут прямо в окопе, так что артобстрелом ее трудно взять. Внезапно выкатывают и бьют в упор. Броню наших танков она пробивает метров с пятисот.

«Марианна» – занес я в память. Судя по всему, эта французская шука представляла собой нечто среднее между противотанковым орудием и ПТР.

– А ваша сорокопятка? Как показала себя в бою?

– Танковая пушка хороша. Итальянские танкетки «Ансальдо» мы вскрываем как консервную банку. Осадчий вообще одного столкнул с обрыва, просто наехал и спихнул.

Рассматривая танк, я залез на корпус, заглянул в башню. Вытащил из укладки осколочный снаряд. Он весь помещался в ладони, взрывчатки в нём – с папиросную пачку.

– Из этого вы били по дому?

– Из этого. Семь штук в окно второго этажа. Пулемёт замолчал на минуту и заработал снова.

Понятно. Броню такая штука берёт прекрасно, а мешок с песком не берёт. И пулемёт за этим мешком положил пехоту, которая за Арманом не пошла.

– Ещё пункт, – сказал я, возвращая снаряд обратно. – Отдельная машина огневой поддержки. Ходовая та же, орудие – мощнее, миллиметров семьдесят шесть. Один такой танк на роту – и вы бы Сесенью прошли без потерь.

– Такой машины нет.

– Ходовая есть, орудие есть, башню начертят. Пишите: требование роты, которая брала город.

Пока говорил, с меня успело сойти семь потов. В башне было жарко и тесно, как в бочке, под ногами перекатывались невыгребенные гильзы. Я сел на командирское место, взялся за маховики, приложился к прицелу. В прицеле были ящик с запчастями и сапоги ремонтника. Больше ничего. А чтобы высунуться в люк, пришлось бросить оба маховика: третьей руки у меня нет.

– Поль Матисович, кто у вас в танке наводит орудие?

– Я, – сказал он снизу.

– А кто командует ротой?

– Тоже я.

– А кто наблюдает за полем?

Он усмехнулся – устало и криво.

– Вы уже поняли.

– Я понял. Хочу, чтобы это было написано вашей рукой, а не моей: пока командир стреляет, рота не управляется никем.

– И что с этим делать?

– Разгружать. Наводчика – вот сюда, на это сиденье. Командира – выше и с приборами, чтобы только смотрел и командовал. Значит, другая башня. Это не завтра, но думать надо сегодня.

Следующая машина была целая, без единой царапины. Только вокруг башни у неё шёл поручень – тонкая труба на кронштейнах, аккуратно опоясывающая её кругом. Антенна радиостанции.

– Сколько таких в роте?

– Три. Моя и два взводных.

– И как?

Арман помолчал.

– Товарищ армейский комиссар. Я вам скажу то, чего в отчёт не пишут. Эту штуку видно за километр. Не мне видно – им. Наводчик у противотанкового орудия смотрит на дорогу, а на дороге десять машин, и на одной из них вот такой обруч. По какой он будет стрелять?

– По вашей.

– По моей. Радийных танков в роте три, и все три противник знает в лицо.

– И что вы предлагаете?

– Ничего я не предлагаю. Без радио ещё хуже. Просто имейте в виду, что вы мне даёте связь и одновременно рисуете мишень.

Я смотрел на этот дурацкий поручень. Вот она, вещь, из-за которой в сорок первом сгорят целые батальоны! Копейка ей цена, кусок трубы, согнутый в кольцо!

– Штыревую антенну, – сказал я вслух. – И радиостанцию не на три машины из пятнадцати, а на все пятнадцать. Тогда обруча не будет ни у кого и стрелять будет некуда.

– На все – это дорого.

– Один сгоревший батальон дороже. Нет раций – сделайте хотя бы поручни у всех одинаковые, чтобы командирские танки не выделялись!

Закончив осмотр, я приказал:

– Значит, соберём свою. Схему движения каждой машины. Показания всех экипажей, отдельно. Фотографии повреждений. Расход боеприпасов. Время потери связи. По каждому оставленному танку – где, почему, кто принимал решение. И отдельным списком то, что мы сегодня насчитали.

– А если этот пакет попадёт не тем людям?

– Он попадёт вместе с моим заключением. – Я убрал карту с ящика. – И, Поль Матисович. Опрашивать экипажи надо было двадцать девятого вечером, пока каждый помнил своё. Прозевали!

– Да, это так. Они с тех пор неделю обсуждают бой между собой.

– Значит, разводите по одному, чтобы никто не выгораживал соседа. Где показания разойдутся – не сглаживайте, выписывайте расхождения отдельно и несите мне. Там, где двое помнят по-разному, обычно и лежит то, чего нам не сказали.

Расстались мы на положительной ноте. Поль Матисович немного успокоился и обещал мне собрать все сведения. Я же со своей стороны надеялся представить их в Москву в совершенно ином свете, обосновав свое послезнание уроками боев под Мадридом.

* * *

Работа эта заняла добрых два дня. А на третьи сутки пришел ответ из Москвы на мою шифровку.

Текст был короткий и многообещающий.

«Разработку зарубежного центра продолжить. Германские связи установить. Враждебную деятельность пресечь. О результатах докладывать».

Я прочитал два раза.

Отлично. Он поверил, не отмахнулся от германской линии, не написал «занимайтесь своим делом», и не потребовал прислать доказательства с курьером. Мне и моему разведотделу Коминтерна разрешили работать в этом направлении.

Показал телеграмму Берзину – главному по тайным операциям и контрразведке на территории Пиренейского полуострова.

– Что вы об этом думаете?

– Думаю, что вас похвалили. И что я на вашем месте похвале не радовался бы.

– Отчего же?

Он вынул из-под плаща тонкую папку и положил рядом с бланком.

– Видите ли, в чем дело… Сейчас ситуация с Троцким и троцкистами будет разворачиваться в масштабный маховик, и непонятно, кого он и как заденет. Примаков и Путна арестованы, вы это знаете. Но список фамилий предполагаемых предателей, который сейчас складывается в Москве, идёт не от них. Они, по моим сведениям, вообще пока никого не называют.

– Откуда тогда?

– Из трёх мест сразу. Первое: проверяют старые служебные и личные связи арестованных – кто с кем служил, кто у кого бывал, кто кого рекомендовал. Второе: у всех наших учреждений за границей затребованы сведения о зарубежных контактах. Третье… – Он придержал папку ладонью. – Третье – иностранные материалы. Свежие. Полученные не по моей линии, а по соседней, и мне их не показывают. Мне сообщают только, что в них встречаются фамилии командиров Красной армии.

Свежие иностранные материалы! Как по заказу, минута в минуту. Не из абвера ли они…

– Не показывают вам?

– Военной разведке, Леонид Ильич. Я Разведупр одиннадцать лет собирал, там половина людей – мои. А бумаги, в которых стоят фамилии командиров Красной армии, идут мимо нас. Меня лишь ставят в известность, в порядке обмена информацией. Да и то не всегда.

– А кто сводит это вместе? Кто «раскручивает маховик»?

– Аппарат товарища Агранова. Он это и сводит, и, судя по темпу, очень старается. – Берзин чуть повёл плечом. – Человек он неглупый. Место своё получил после провала Ягоды при известных вам обстоятельствах и, я полагаю, отлично понимает, за счёт чего его удерживает. За счёт крупного результата. Мелкие дела в его положении не спасают.

– Вы работали с Аграновым, должны знать, что он за человек. Полагаете, он способен на фальсификации дел ради карьерного успеха?

Берзин долго раздумывал, прежде чем ответить.

– Понимаете, Леонид Ильич… Агранов лишь недавно стал наркомом, до этого его обязанности исполнял я. Он не особенно уверен в себе. Знаете кого ему прислали замом?

Я вопросительно приподнял бровь.

– Берию. Это первый секретарь у них деятельный: пенсне, безупречная вежливость и собственная книга про большевистские организации Закавказья, которую теперь проходят в кружках. Очень близкий Сталину человек. Есть мнение, что Яков Саулович небезосновательно считает Берию своим будущим сменщиком. И сейчас, чтобы избежать своего снятия, он будет изо всех сил показывать результат. Боюсь, это выльется в нарушение правил следствия, массовые аресты, а может, чего и похуже…

Мы помолчали. Поразмыслив, я признал, что такая опасность существует. Агранов сейчас, можно сказать, без надзора: Берзин в Испании, я тоже. Конечно, есть Мехлис на посту контрольной комиссии, но кто знает, не спелись ли они у нас за спиной?

– Ян Карлович, – наконец, произнес я. – Не называйте мне обвиняемых. Назовите тех, чьи фамилии уже могут лечь в дело. Пусть даже сбоку, свидетелями… пусть в справочных данных.

Открыв папку, он произнес фамилии, которые я и так хорошо помнил. Тухачевский. Якир. Уборевич. Егоров. Гамарник.

Тухачевский, Якир, Гамарник – это мои открытые враги. Особенно досаждал мне начальник Политуправления РККА. За последние два года мы с ним сцепились раз восемь, и каждый раз я считал, что он неправ. Человек, который дважды публично называл мою Специнспекцию «параллельным центром власти в РККА, нарушающим единоначалие» и один раз добился, чтобы у меня забрали людей.

– Так, – сказал я. – Моя позиция такая. Расследование не останавливаем. Не знаю как там Путна и Примаков, но тут, в Испании, сеть настоящая, и я это упал руками в квартире над редакцией. Но будем разделять. Каждое имя – отдельное производство, каждая связь – отдельная проверка, никаких групповых обвинений по признаку знакомства. Второй момент…

То, о чем я должен был сказать Берзину, было трудно произнести вслух. Трудно, но необходимо.

– Ян Карлович, пока Троцкий жив, здоров и сидит на живом аппарате – с деньгами, с типографиями, с курьерами, с настоящей перепиской, – к любой настоящей нитке можно подшить фальшивую, и никто их не различит. Он не идеологический противник. Это станок, на котором печатают доказательства. Пока Троцкий жив, пока станок работает, дело военных будет расти само, без всякого Агранова. И вы, Ян Карлович, тоже можете оказаться в числе фигурантов. И вы, и я. Надо решать вопрос радикально!

Берзин с минуту молчал, осознавая смысл моих слов.

– Наблюдение за ним необходимо, – наконец, произнес он. – С этим я согласен. Но наблюдение – это ещё не право его убить.

– Здесь написано «пресечь».

Он взял бланк шифровки из Москвы двумя пальцами, прочитал, далеко отставив от себя.

– И под это слово подходит, если хотите, полный перечень. Вскрыть сеть. Перехватить финансирование. Сорвать выступление. Изъять архив. Взять курьеров. Скомпрометировать его перед собственными сторонниками, что, между прочим, дало бы больше всего. Слова «ликвидировать» я тут не вижу.

Черт. Опять эта берзинская порядочность! Ладно, пойдем другим путем.

– Хорошо, оставим это. Для начало надо ликвидировать заговор в Испании. Пришлите ко мне Орлова, скажите что у меня для него очень ответственное поручение, но не раскрывайте сути.

Берзин помолчал, явно взвешивая все последствия, затем кивнул.

– Да, безусловно вам нужен Орлов. У него возможности пошире чем у меня. Ведь я вновь руковожу военной разведкой, а не НКВД. У меня в Испании почти никого, у него – сеть по всей Европе и деньги, которые не проходят через мою смету.

– Устройте встречу. Сегодня вечером. На конспиративной квартире.

– Он будет. – Ян Карлович встал и уже у двери обернулся.

– Леонид Ильич. Осторожнее!

* * *

Конспиративная квартира ГРУ находилась на четвёртом этаже проулка, выходившего на Гранд-Виа. Дом без лифта, квартирка маленькая – две комнаты и кухня, и в ней никто не жил, тут даже пахло нежилым. На столе горела лампа под газетой вместо абажура.

Орлов пришёл ровно, минута в минуту, и первым делом, ещё не сняв пальто, положил передо мной лист.

Я узнал его сразу. Тот самый. Девятнадцать фамилий, четверо в Барселоне.

– Восемь дней вышли вчера, – сказал он.

– Вы нашли сведения?

– Нашли. – Он сел, небрежно бросив пальто на спинку. – Только не так, как вы думаете. Мы взяли парижский архив Троцкого!

– Как – взяли?

– Целиком. В ночь на седьмое, из хранилища, куда его сдали на депозит. – Он сказал это без всякого выражения, как о разгрузке вагона. – Там пятнадцать лет переписки, товарищ Брежнев. Настоящей. С подлинными подписями, с датами, с пометками на полях его собственной рукой.

– И где он сейчас?

– Едет сюда. Испанские ящики оставим здесь, – по ним надо работать здесь, а не через Москву: половина людей из этих бумаг ходит по Мадриду прямо сейчас.

– Что там есть?

– По испанскому направлению – всё, что мы предполагали, и больше. Каналы, суммы, фамилии, включая три из вашего вчерашнего дома над редакцией. Я вам все покажу. Но в тех же ящиках, вперемешку с испанскими делами, лежит то, что к Испании отношения не имеет вовсе. Переписка о положении в Красной армии. Фамилии наших командиров. Оценки, кто на что готов, кто чем недоволен, и к кому имеет смысл что-то обещать!

В комнате стало тихо, лишь шумела вода, как всегда, пущенная мною, чтобы перебить возможную прослушку. Внизу, во дворе, кто-то долго заводил мотоцикл.

Черт. А ведь там наверняка есть кое-какие высокие фамилии. Вот откуда начнется разгром РККА!

– Бумаги подлинные?

– Безусловно, – заверил Орлов. – Архив настоящий, мы его брали сами, из-под замка, и подменить там ничего не могли. – Он поднял на меня глаза. – А вот когда именно эти листы туда легли и кто их туда положил, я вам не скажу. И никто не скажет.

Офигенно! Люди Орлова, явно гордясь блестящей работой, везут сейчас в Москву ровно то, чего, а НКВД не хватало для дела военных: уйму документов из архива Троцкого, добытых нашей же разведкой из-под чужого замка. Такому верят без вопросов. Просто кладут на стол и говорят: вот, извольте.

– Кто уже читал испанскую часть? – спросил я. – И ту, которая про армию?

– Практически – никто. Мы сейчас перевозим их в Испанию. Отсюда документы пойдут диппочтой из Валенсии в Москву.

Ох, как у меня зачесались в этот момент руки! Наложить бы лапы на этот архив… Там можно было бы такого наворочать!

Я придвинул к себе список девятнадцати фамилий. Восемь дней назад я выторговал у этого человека отсрочку для арестов. Теперь, кажется, пришло время реализовать план, складывавшийся у меня в голове все это время.

Но сначала надо было «подготовить клиента».

– Товарищ Орлов. У меня есть для вас две новости. И обе крайне важные. Первая – нам надо устранить Троцкого. Физически. У меня есть устное указание товарища Сталина – максимально честным тоном произнес я.

Повисло молчание.

– Леонид Ильич. – Ошеломленный Орлов посмотрел мне прямо в глаза. – Вы считаете подготовку ликвидации санкционированной товарищем Сталиным?

– Да. Поймите – письменного приказа такого рода нет, и не будет. Это личное его указание. Минуя Политбюро, минуя всех.

Произнеся эти слова, я отчетливо представлял себе все возможные последствия. Если Сталин узнает, что я своей волей начал такое дело, он меня в порошок сотрет. Да, он действительно прикажет убить Троцкого. Но это случится позже, то ли в 39-м, то ли в 40-м году. Сейчас вряд ли он об этом помышляет, и его реакция может быть непредсказуема.

Людей посерьезнее меня расстреливали и за меньшее.

– И второй момент, касающийся лично вас. Есть данные, что вас вскоре отзовут и отправят под трибунал.

Орлов побледнел, оторопело вытаращившись на меня.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Кажется, до кого-то дошли слухи, что вы подумываете сбежать на Запад. А еще есть сомнения в вашей беспристрастной честности в операции с испанским золотом.

Нервно сглотнув, Александр Михайлович отвел взгляд. Определенно, я попал в точку. По крайней мере в одном обвинении из двух, но вернее всего, в обоих сразу…

Значит, пора рисковать.

– Но я могу помочь вам. Баш-на-баш. Вы проводите операцию по ликвидации Троцкого. Я помогу вам сбежать.