Текст книги "Леонид: Испания 3 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Леонид: Испания 3

Глава 1

На аэродроме взвыла сирена.

Механики сорвали чехлы, к машинам побежали лётчики. И-15 взлетали первыми, один за другим, не дожидаясь красивого построения над полем. И-17 зарулили к началу полосы парами. Моторы ревели так, что в командном пункте дрожали стёкла.

Оставаться здесь, на КП, у радиопередатчика и карты оказалось тяжелее, чем смотреть в небо. Отсюда боя не было видно: только голоса в динамике и телефонных трубках, условные значки и хрип в эфире радиостанции. Где-то за стеной моторы уходили вверх, а на столе первая пара была всего лишь двумя синими флажками.

– Пост «Алькоркон», – доложил телефонист. – Курс на северо-восток, прежний. Высота четыре тысячи. Девять больших, семь малых.

– Передайте группе: сектор «Эстремадурская», четыре тысячи, идут на город, – распорядился Смушкевич.

Радист повторил сообщение.

Из динамика донесся голос Серова:

– Первый понял.

Через несколько минут отметки сошлись. Сначала в эфире ничего не происходило. Потом кто-то коротко выдал:

– Вижу.

Следом динамик захлебнулся треском и обрывками фраз.

– «Малые» выше справа…

– Второй, держись…

– Атакую «больших».

Над полем оставалась пустота. Мы слышали бой, но каждый представлял его по-своему.

Первое донесение пришло от наблюдательного поста. Истребители сцепились западнее города. И-15 удалось связать ФИАТы: итальянцы несколько раз прошли сверху короткими атаками, но бипланы не рассыпались и втянули их в виражи.

Дорога к бомбардировщикам была свободна.

– Первая пара начала атаку, – сказал радист.

Серов с ведомым зашёл сверху, из-за солнца. Несколько секунд из динамика шёл один треск, потом – возбуждённый голос:

– Строй ломают! Один вниз!

– Кто говорит? – резко спросил Смушкевич.

Ответа не последовало.

Почти сразу отозвался ведущий второй пары: работал по замыкающей тройке, строй противника расползается. Потом посты начали передавать одно за другим. Бомбардировщики повернули, не дойдя до города. Часть сбросила бомбы в поле, у Каса-де-Кампо. Один горящий упал за Эстремадурской дорогой, второй сел на брюхо, не дотянув до своих, третий развалился в воздухе.

В сущности, ожидаемый результат. Ю-52 в роли бомбардировщика – машина медленная, тупая и почти беззащитная. Пока девятка держала строй, её оборонительные пулемёты кое-что значили. Но как только строй разошёлся, каждый остался сам за себя, и добивать их стало делом техники.

– Резерв не вводить, – приказал Смушкевич. – Держать высоту.

Резерв понадобился буквально через минуту: два ФИАТа вырвались из схватки с И-15 и попытались зайти на пару Серова сверху. Разумеется, ничего не вышло – разница в скорости не позволила макаронникам даже приблизиться к нашим машинам. Верхняя пара перехватила их до атаки – один свалился сразу, второй ушёл вниз со снижением. Общей свалки не получилось: каждая пара держалась своей задачи, наши И-17 в бой на вираже не лезли, уходя от юрких Фиатов на вертикаль или в пике.

Схема работала.

И работала связь! Это, пожалуй, радовало больше всего. Радиостанция – вещь капризная и обидчивая: треск, провалы, чужие голоса, тишина в самый нужный момент. Да, мы провели экранирование, но ФМ-тюнеров до сих пор не было. А тут все три пары отвечали! Не всегда с первого раза, пусть не всегда разборчиво, но отвечали.

За полчаса боя группа ни разу не превратилась в шесть одиночек – а это, если разобраться, было достижением покрупнее любого количества сбитых Юнкерсов.

Это заявка на победы в 41-м.

Тем временем заговорил пост у Каса-де-Кампо: И-15 с бортовым номером семь горел и падал в расположении республиканцев. Лётчик выпрыгнул, купол раскрылся, ветер сносил его к своим.

В командном пункте стало тихо.

А ещё через минуту Серов доложил, что противник уходит на запад. Это означало – прямо к линии фронта.

– Первому прекратить преследование, – приказал Смушкевич.

Радист передал команду.

– Первый понял, – отозвался Серов.

Но разворота не было. Наблюдательный пост у шоссе сообщил, что три самолёта продолжают идти на запад. Один впереди, два следом.

– Повторить приказ!

Лицо Якова Владимировича налилось гневом.

– Первому: прекратить атаку. Возвращаться! – резко бросил он в передатчик.

На этот раз ответ задержался.

– Выхожу, – донеслось сквозь далекий треск.

Прошло ещё полминуты. Очень длинные полминуты!

Я смотрел на красную линию и представлял, как И-17 садится с пробитым радиатором на чужой стороне. Дальше вступала группа Старинова. Дальше – взрывчатка, чёрный дым над разбитой машиной и доклад в Москву о том, как именно я выполнил личное обещание, данное Сталину.

– Они пересекли? – спросил я.

Смушкевич не ответил.

Наконец один из постов передал: пара разворачивается. Повреждённый ФИАТ ушёл за линию фронта.

На аэродром И-17 вернулись последними.

Пока они заходили на посадку, люди высыпали из укрытий. Кто-то кричал, механики размахивали фуражками, кто-то уже считал на пальцах. По предварительным донесениям выходило четыре сбитых бомбардировщика и один истребитель. Наши потери – один И-15, лётчик жив, к вечеру его обещали привезти из Мадрида. Ещё две машины вернулись с пробоинами.

Для первого перехвата по-настоящему хороший счёт.

Найдя по номеру машину Серова, я поспешил к ней.

Откинув фонарь, он снял шлем, выбрался из кабины на крыло и сразу увидел меня. Восторг вокруг его не обманул.

– Почему не выполнили приказ?

– Выполнил. Вышел из атаки и вернулся.

– После повторной команды!

– Противник был под ударом. Если бы я резко отвернул, ведомый проскочил бы вперёд и оказался под огнём.

– Вы продолжали стрелять?

Серов помолчал.

– Продолжал.

– Значит, из атаки не выходили.

– Я её завершал. С воздуха границы не видно. Там дым, дороги, одинаковые поля. Ведущий принимает решение по обстановке, а не по карандашной черте на карте.

И правда: на линии фронта не написано, что это линия фронта. Никакой ориентир не держится, когда под тобой горят деревни, а машина идёт четыреста с лишним. Любая комиссия приняла бы такое объяснение и закрыла бы вопрос.

Беда была в том, что я ему не верил.

Он не терял ориентировку. Он всё понимал – и где проходит фронт, и что итальянец уже дымит и до своих дотянет разве что чудом, и что приказ возвращаться был отдан не просто так. Просто в ту секунду ему показалось, что дожать и сбить важнее.

А теперь он стоял передо мной, спокойный, вежливый, и излагал версию, которую невозможно опровергнуть.

Смазливый сукин сын!

– Вы рисковали не только собой и ведомым, – сказал я. – На вашей машине стоит то, что противник получить не должен. Я лично гарантировал это товарищу Сталину.

– Я машину не потерял.

– Сегодня не потеряли. А завтра?

Вокруг стало тихо. Ликование понемногу стихло, механики и лётчики принялись делать вид, что заняты своими делами.

Смушкевич подошёл к нам, когда спор уже мог перейти в ссору.

– Приказ был нарушен, – сказал он Серову. – Это ясно.

Тот сжал губы, но кивнул.

– Но сам приказ был сформулирован плохо, – продолжил Смушкевич, повернувшись ко мне. – «Не пересекать линию фронта» – это понятно на земле, а для боя в воздухе – нет. Лётчик не может каждые пять секунд спрашивать, над чьим п худеть надоолем находится.

– И что вы предлагаете?

– Привязать границу допустимых полетов к ориентирам. Указать конкретные дорога, река, населённые пункты, дальше которых нельзя залетать.

– А если идет бой, и ведомый под ударом? – спросил Серов.

– Тогда выводишь ведомого. После посадки докладываешь, почему пересёк. Но за повреждённым самолётом ради ещё одной звёздочки приказ не нарушаешь.

Серов мрачно пожал плечами.

– Звёздочки мне не нужны.

– Тем легче будет выполнить прямой и недвусмысленный приказ!

На этом спор закончили.

Показательной порки я устраивать не стал. Снимать Серова после первого же успешного боя означало бы доказать лётчикам, что представителю ЦК желание самоутвердиться дороже результатов боя. Но в журнале боевой работы нарушение осталось. И в донесении в Москву ему тоже предстояло оказаться.

Ошибаться можно. Врать – нельзя.

Худо-бедно, но система выдержала первую проверку. Теперь требовалось сделать так, чтобы она не зависела от того, насколько каждый лётчик согласен с приказом.

* * *

К вечеру радость от победы успела остыть.

Мы разложили на столе донесения постов, отметки дежурного, расход патронов и записи радиопереговоров. Картина получалась заметно менее гладкая, чем на аэродроме.

С победами, правда, всё было в порядке. Три «Юнкерса» упали на нашей стороне, и обломки уже осматривали; там же, у Каса-де-Кампо, лежал сбитый ФИАТ. Четвёртый бомбардировщик сел на брюхо ближе к своим, но его падение видели с двух постов независимо друг от друга. Из трёх экипажей семь человек взяли живыми, и, судя по первому опросу, двое из них были немцами. Берзину я об этом сообщил отдельной запиской.

Всё остальное радовало гораздо меньше.

Пост в Алькорконе ошибся с высотой почти на километр. Одно сообщение пришло с задержкой в четыре минуты – телефонистка не смогла дозвониться и передавала через соседний пост. И-15 после встречи с противником всё-таки потеряли общее управление и дальше дрались звеньями, как умели. Двое лётчиков заявляли один и тот же ФИАТ, причём оба совершенно искренне. А седьмой номер сбили потому, что он остался один: ведущего оттянули в сторону, и никто этого не заметил.

– Так и писать, – сказал Серов. – Один бой ничего не доказывает. Сегодня зашли удачно, завтра они поменяют высоту или поставят прикрытие плотнее.

– Никто не предлагает объявлять И-17 чудо-оружием, – ответил Смушкевич. – Но и делать вид, что мы случайно встретились, нельзя. Сработали посты, наведение и распределение эшелонов.

– Посты дали неверную высоту.

– Дали курс и время. Без них мы взлетали бы после первых бомб. Как всегда.

Я перечитал первую страницу отчёта. Факты должны были остаться фактами. Если спрятать ошибку наблюдателей, потерянный самолёт или нарушение Серова, следующий бой накажет нас куда жёстче любого московского начальства.

Но выводы из фактов можно делать разные.

Для московских поклонников старой школы этот бой стал бы прекрасным доказательством, что И-15 отлично справляются сами: связали итальянцев, сорвали строй, свалили истребитель и добили бомбардировщик – значит, надо и дальше клепать привычные бипланы, они дёшевы и понятны. Для меня тот же бой был аргументом в пользу скорости, радио и управления с земли.

И врать для этого не требовалось. Достаточно было иначе расставить акценты.

Я взял карандаш и на секунду поймал себя на неприятной мысли. Час назад я объяснял Серову разницу между «ошибиться» и «соврать». Теперь предстояло пройти ровно по той черте, которую я ему провёл, – с той стороны, где ещё не врут.

– В фактической части оставляем всё, – сказал я. – Ошибку по высоте, задержку передачи, расход боеприпасов, потерю управления И-15 после начала боя, гибель седьмого номера. Выход Серова за установленную границу – тоже.

Серов бросил на меня быстрый взгляд.

– А в выводах?

– В выводах пишем, за счёт чего сорван налёт. Скоростные истребители заняли высоту до встречи с противником – потому что о противнике знали заранее. Радиосвязь позволила навести их с земли и сохранить пары после первого захода. И-15 связали истребительное прикрытие и не дали ему помешать атаке. И-17 использовали скорость и вертикальный манёвр против бомбардировщиков.

Смушкевич кивнул.

– Не самолёт победил самолёт. Управляемая группа получила преимущество над неуправляемой.

– Именно так и запишем.

– И добавьте про необходимость крупнокалиберного вооружения, – попросил Серов. – По «Юнкерсу» из пулемётов винтовочного калибра надо работать долго. Плотность у нас есть, а вот стоять под ответным огнём приходится столько, что об этом лучше не думать.

Я вписал отдельный пункт. Действительно, Ю-52 и «Савойя» – машины трёхмоторные, цельнометаллические, живучие, и стрелки у них тоже не для украшения. Пушечный вариант И-17 работал бы по ним много лучше пулеметного.

Ну а следом пошло требование серийных радиостанций на И-15 и всего наземного хозяйства для наведения.

Документ получался тенденциозным. Но не лживым.

Мы нигде не объявляли И-17 непобедимым. Мы доказывали другое: скорость, раннее предупреждение, радио и осмысленный боевой порядок дают качественное преимущество только вместе. Отдельным пунктом я подчеркнул наши тактические новшества: пара вместо тройки, превышение по высоте, эшелонирование и вертикальный манёвр – всё то, за что дома меня до сих пор слушали вежливо и без всякого интереса.

Отчёт отправили в Москву той же ночью.

Теперь у меня была не докладная записка и не теория, а боевой опыт с фамилиями, номерами машин и обломками, которые можно потрогать руками. Против этого в наших московских спорах возразить трудно. С авиацией дело сдвинулось. Оставалось всё остальное – и его было очень много.

* * *

На следующий день пришло сообщение с передовой.

Мятежники продолжали давить на Мадрид и вышли к внешним укреплениям. У Каса-де-Кампо бой шёл уже за те самые траншеи, которые неделю назад рыли рабочие и добровольцы, – за ту самую линию, где нас с Берзиным чуть не накрыло бомбой. Республика собирала силы для контрудара, командиры требовали бомбить дороги, батареи и колонны.

Бомбить было почти нечем.

– Р-5 днём туда больше не пойдут, – сказал Смушкевич. – Вчера пару перехватили ФИАТы. Один еле дотянул. Второй потерян.

На столе лежала схема последнего вылета. Тихоходные машины не могли ни уйти от истребителей, ни толком защититься.

– Переводим на ночь, – решил я. – Разведка, беспокоящие удары, что получится. Днём их просто перебьют.

Рычагов, сидевший на подоконнике, недовольно качнул головой.

– Тогда днём остаются И-15. Подвесим мелкие бомбы, зайдём с пологого пикирования.

– И оголим противовоздушную оборону Мадрида, – напомнил Захаров. – И наш аэродром заодно.

– А пехоте что сказать? Пусть держится, пока нам не станет удобно?

– Пехоте надо сказать правду. Один самолёт не может одновременно висеть над городом, расстреливать колонну и подавлять батарею. Хоть трижды его обзови штурмовиком.

Рычагов спрыгнул с подоконника.

– Лучше ударить тем, что есть, чем ждать идеальных условий. Дайте две эскадрильи. Остальные оставьте на прикрытии.

– Две эскадрильи, – повторил Смушкевич. – А если итальянцы в это время придут всей группой?

– Поднимем И-17.

– Против бомбардировщиков – да. Но если прикрытие навяжет им вираж над городом, получим ровно то, чего мы весь прошлый месяц избегали.

Спор ходил по кругу, потому что решения у него не было. И-15 требовались одновременно в трёх местах: над Мадридом, над Сото и над наступающей пехотой. Перетаскивая их с участка на участок, мы не решали задачу, а всего лишь выбирали, где именно останемся без прикрытия.

СБ ещё не пришли. Даже когда транспорты дойдут до Картахены, машины надо будет выгрузить, собрать и облетать. На это уйдут дни, которых у мадридских укреплений могло и не найтись.

– И-17 на штурмовку не пойдут, – сказал я. – Они нужны для перехвата. Да и за фронт им всё равно нельзя.

– Тогда остаётся сократить число задач, – подвёл итог Смушкевич. – Утром одна группа И-15 работает по переднему краю, вторая держит город. После обеда меняются.

Это было разумно. И совершенно недостаточно.

Я вышел из командного пункта. На поле механики готовили к вылету И-15. Чуть дальше, за оврагом, стояли под сетями шесть И-17, а у края полосы разгружали ящики с боеприпасами.

За ними темнела знакомая угловатая туша трёхмоторного транспортника.

ТС-22.

Формально – наш самолёт: лицензию на трёхмоторный «Юнкерс» в своё время всё-таки довели до конца, и на заводе успели наделать этих машин прежде, чем немцы спохватились и подняли цену. Внешне – тот же Ю-52: гофрированная обшивка, три мотора, неуклюжее неубирающееся шасси. Именно такие возили войска Франко из Африки, именно такие каждый день ходили бомбить Мадрид. Четыре штуки мы сбили вчера, и обломки трёх ещё не остыли.

Я остановился.

В роли бомбардировщика этот транспортник был откровенно слаб. Медленный, тяжёлый, с оборонительным вооружением на смех и – главное – без нормального прицела. С высоты он мог бомбить только по площади, то есть, считай, никак. Значит, если бить, то с бреющего, почти в упор, когда промахнуться труднее, чем попасть.

А с бреющего его снял бы любой зенитный пулемёт.

Любой – кроме тех, что стоят вокруг чужого аэродрома и молчат, потому что заходит свой.

Смушкевич вышел следом.

– Что вы на него смотрите?

– Какой груз он поднимает?

– Смотря на какую дальность. Полторы тонны уверенно. Можно и больше, только зачем?

– Бомбы подвесить или уложить внутри можно?

Он посмотрел сначала на меня, потом на самолёт.

– Можно. Немцы бомбардировщик из него и делали. Только скорости от этого не прибавится.

– А опознавательные знаки изменить?

– Нарисовать можно что угодно.

Рычагов и Захаров тоже подошли. По лицу Смушкевича они поняли, что разговор стал интересным.

– Радист у ТС-22 есть? – продолжил я.

– Есть.

– На немецкий запрос ответить сумеет?

– Если будет знать позывные и порядок обмена – запросто.

– А где их взять? – спросил Захаров.

– У разведки. Или снять с эфира. Вчерашние пленные, между прочим, тоже не молчат. А отвечать по-немецки найдётся кому: немцев-антифашистов тут пруд пруди.

Смушкевич нахмурился.

– Вы предлагаете бомбить передовую с транспортника?

– Нет.

Я подошёл ближе к машине. Гофрированные борта были в пыли. На фюзеляже ещё виднелись республиканские полосы, но по силуэту этот самолёт ничем не отличался от тех, что каждый день ходили над территорией мятежников.

– Немецкие Ю-52 уходят на задание группами и возвращаются на свои аэродромы, – сказал я. – Если наш пристроится к такой группе на обратном пути, до самой посадки никто не станет разглядывать заклёпки. Свои возвращаются. Их считают, а не проверяют.

Рычагов тихо присвистнул.

– А потом?

– А потом он ударит по самолётам на земле. С высоты в полсотни метров, вдоль стоянки. Там прицел не нужен. Разбомбим их бомбардировщики – сможем освободить И-15 от защиты Мадрида. Значит, перебросим их на штурмовку колонн Франко!

Несколько секунд все молчали, переваривая.

Первым возразил Смушкевич:

– Чтобы пристроиться, надо знать маршрут, время возвращения, сигналы опознавания и аэродром назначения. Нужен экипаж, который хотя бы понимает немецкий. А после первой бомбы на отход поднимут всё, что у них есть. Наши истребители его за фронт не сопроводят.

– Поэтому отход надо готовить наравне с ударом. Пусть уходит не на восток, а в сторону, к горам или к морю. А лучше всего, если он нырнет либо в облачность, либо в темноту. За тем, кого не видно, никто не гонится.

Захаров медленно обошёл транспортник, разглядывая двери и низ фюзеляжа.

– Бомбы из салона просто так не сбросишь. Нужны держатели или хотя бы направляющие. Иначе одна зацепится – и взорвёмся сами.

– Бомбодержатели у него по конструкции положены, – сказал я. – Надо только вскрыть и посмотреть приводы. Подозреваю, ими не пользовались ни разу.

Яков Владимирович кивнул и тут же начал отдавать распоряжения. Один ТС-22 вывести из перевозок, проверить нагрузку и способы сброса. Нанести немецкие опознавательные знаки, через разведку запросить маршруты Ю-52, позывные, сигналы опознавания и расположение аэродромов. Уточнить, когда возвращаются группы и как их встречают. Подобрать экипаж. И отдельным пунктом, никому не перепоручая, – отработать варианты ухода после удара.

– Всё это не за один день, – заметил я.

– Поэтому начинать надо сегодня.

Он ещё раз оглядел медлительную трёхмоторную машину и покачал головой.

– Рискованно. Но заманчиво, чёрт побери.

За полосой снова взревели моторы. Дежурные И-15 уходили к Мадриду. Сегодня им предстояло бросать мелкие бомбы по переднему краю, а потом возвращаться прикрывать город, и ни на то, ни на другое их толком не хватало. Обычного решения у нас не было.

Я ещё раз посмотрел на ТС-22.

Советского бомбардировщика у нас тут пока нет. Значит, на их аэродром полетит немецкий.

И что-то подсказывает мне, что наведет он там лютого шороху!

Глава 2

Как только решение было принято, Смушкевич приказал разобраться с бомбодержателями.

Бомбовые шахты нашлись там, где им и полагалось быть. Механики вскрыли настил грузовой кабины, содрали фанеру – под ней открылись три вертикальных колодца, зашитых ещё на заводе. Внутри, в масле и заводской пыли, стояли кассеты.

Приводы уцелели все до одного, тросы держали, замки туго, но ходили.

– Ни разу не пользовались, – сказал начальник технической службы, обтирая пальцы ветошью. – Как поставили, так и закрыли.

– И слава богу. Значит, целые. Сколько он возьмет?

– Полторы тонны, как по паспорту положено. – заверил меня механик. – По сколько вешаем?

– По пятьдесят килограмм.

Конечно, лучше бы применить совсем малокалиберные бомбы и накрыть ими сразу большую площадь. Но их в наличии не было – только пятидесятки.

Впрочем, при удачном сбросе тридцать пятидесятикилограммовых бомб тоже наделают делов!

– Тридцать за один заход вдоль стоянки. – Взяв карандаш, Смушкевичнабросал на обрывке кальки прямоугольник, а внутри два косых ряда чёрточек. – Если стоят вот так, – накроем всё. Если рассредоточены – половину. Второго захода не будет.

– Значит, выделим две машины!

Яков Владимирович задумчиво кивнул.

– Значит, две. Первая по стоянке, вторая по тем, кто уцелел и побежал. И если первую снимут на подходе, задача всё равно закроется.

Он сказал это ровно, как о расходе бензина.

– А если снимут вторую?

– Тогда мы потеряем четырёх человек и половину результата. – Смушкевич сложил кальку вчетверо и сунул в карман. – Леонид Ильич, я вам сразу скажу: обе машины вряд ли вернутся. Такого везения не бывает. Вы это в Москву заранее напишите, чтобы потом не объясняться задним числом.

Затем встал вопрос с опознавательными знаками. Мне как-то очень не хотелось малевать на наши самолеты свастику. Но, как выяснилось, в этом и не было необходимости. Все немецкие машины над Испанией летали с испанскими эмблемами: чёрные диски на крыльях, и белый косой крест, (называвшийся почему-то «крест Бургундии») – на руле направления. И никаких балочных крестов вермахта, никакой свастики… потому что официально никаких немцев здесь нет.

– Официально их нет, – повторил я. – А неофициально они каждый день над Мадридом.

– Именно так, камарада.

Диски и косые кресты нанесли за ночь. Республиканские полосы закрасили в два слоя, и краска легла плохо: старое проступало, если смотреть сбоку и против солнца. Борт пришлось перекрашивать целиком, а утром механик развёл в ведре пыль с отработкой и прошёлся тряпкой по свежему, от мотора к хвосту.

– С ремонта чистыми не прилетают, камарада.

Экипажи Смушкевич подбирал сам. Командиром первой машины он поставил Ивана Прокофьева, и фамилию эту я услышал впервые.

– Линейный лётчик, сорок лет, – пояснил Смушкевич. – Москва – Ташкент, почта и грузы, три года. Часов на этой машине у него больше, чем у всего нашего Сото – на своих.

– А в бою?

– Ни разу.

Действительно, казалось, что Прокофьев чувствует себя в ТС-22, как усебя дома. Все его характеристики он знал явно не по учебникам и таблицам.

– Иван Матвеевич, – спросил я его, – вас не смущает, что вы всю жизнь возили мешки почты, а теперь придётся кого-то бомбить?

Прокофьев подумал.

– Смущает. Вдруг не попаду!

– Ну, бомбы-то штурман за вас сбросит.

– Так-то оно так, но… Штурман сбросит лишь там, куда я подлечу!

Штурманом-бомбардиром пошёл Гриша Лапин, двадцатитрёхлетний, скорый на язык, из бомбардировочной школы: учили на Р-5, обещали СБ. Вторым пилотом – Сергей Дьяков, молчаливый и мрачный, единственный в экипаже, кто до этого стрелял по живым людям.

А радистом Смушкевич взял немца. Отто Лемке был натуральный, прирожденный немец из Гамбурга, бежавший в СССР в 23-м. Теперь он сидел в углу мастерской у снятой с борта рации. Перед ним лежала школьная тетрадь, исписанная столбиком до середины: позывные, частоты, часы. Дописав строчку, он поднял голову.

– Товарищ Лемке, вам объяснили задачу?

– Да.

Он говорил по-русски медленно, с длинными паузами – не подбирая слова, а просто так разговаривал.

– Вы понимаете, что придётся отвечать на запросы по-немецки? И что отвечать надо будет так, чтобы вам поверили?

– Я родился в Гамбурге, – сказал он. – Мне поверят.

– И вы понимаете, куда мы летим?

Поняв, что я имею в виду, он многозначительно посмотрел на меня.

– На аэродром, где стоят самолёты, которые бомбят этот город. – Пауза. – Я знаю, кто в них сидит. Половина – итальянцы. Половина – немцы, с которыми я, может быть, в двадцать третьем году стоял в одном оцеплении. С разных сторон.

Больше я его ни о чём не спрашивал.

За окном мастерской весь день погромыхивало на западе. К вечеру канонада подошла еще ближе: от ударов подрагивало стекло в раме и позвякивал ключ, брошенный на верстаке. Вслух этого никто не отметил. Но когда стемнело, переноски зажигали уже с оглядкой на дверь, а мой испанец между делом спросил, далеко ли отсюда до Валенсийской дороги.

Утром меня позвали к телефону.

– Леонид Ильич? – голос Берзина в трубке звучал глухо и с провалами, линия из Мадрида работала отвратительно. – Помните ваш вопрос про автоматическое оружие?

– Конечно, помню.

– Нашёл вам человека. Он может привезти то, что вы просили, и, кажется, кое-что сверх того. Завтра, в полдень. Кафе «Комерсиаль» на Глориета-де-Бильбао, знаете?

– Найду.

– У него будет «Юманите». – Берзин помолчал. – И вот что, Леонид Ильич. Не удивляйтесь тому, кто придёт.

– А кто придёт?

В трубке щёлкнуло, и линия умерла.

* * *

Мадрид за неделю стал другим городом.

На Гран-Виа – её успели переименовать в проспект России – вдоль тротуаров стояли грузовики с мебелью. На мешках сидели женщины, замотанные в одеяла. Очередь у мясной лавки на углу тянулась метров на семьдесят и не двигалась вовсе: лавка была закрыта, но никто не расходился.

В окнах первых этажей стояли мешки с песком, на стенах поверх довоенных афиш висели плакаты – крупные буквы, кулак, «¡NO PASARÁN!», – а из-под них лезли обрывки предыдущих: реклама лимонада, гастроли какого-то тенора.

Кафе «Комерсиаль» стояло на углу, четырьмя витринами на площадь, и было полно народу. Мрамор, зеркала до потолка, гвалт в четыре языка. Из метро под площадью поддувало тёплым воздухом.

Человек с «Юманите» сидел у второй колонны, спиной к простенку, лицом к дверям.

Лет сорока, плотный, темноволосый, в сером костюме без единой лишней складки. Газету он не читал. Пил кофе и смотрел в зал так, как смотрят на витрину: не выбирая, а запоминая всё сразу.

– Присаживайтесь, – сказал он по-русски, когда я подошёл. – Александр Михайлович. Орлов.

Я сел спиной к залу, о чём тут же пожалел, и заказал кофе.

– Ян Карлович передал вашу просьбу, – перешел к делу Орлов. – Пистолеты-пулемёты, немецкой системы, тридцать штук, желательно вчера.

– Сорок было бы лучше.

– Тридцать. Больше одной партией не выйдет, а двумя – это уже не покупка, а поставка, о ней узнают. – Он отодвинул чашку. – Есть «Бергманы» бельгийской выделки, поставка через Марсель. Дорого и медленно, зато чисто. А есть вариант быстрее.

– Слушаю.

– «Астра». Здешняя, из Герники. Внешне – тот же «маузер», деревянная кобура-приклад, только огонь автоматический, магазин на двадцать. Кучность так себе, зато автомат, он в Испании прямо сейчас, и взять можно хоть на будущей неделе.

– Позвольте всё-таки узнать, – сказал Орлов, – зачем армейскому комиссару полицейское оружие?

– А почему вы считаете, что полицейское – это плохо?

– Я так не считаю. Просто спросил!

– Тогда отвечу. Винтовка хороша, пока боец стоит в цепи и бьёт за четыреста метров. А этого не будет. Половина той войны, которая нас ждёт, пойдёт на двадцати шагах.

Орлов поставил чашку.

– Какая война?

Приехали. Вот я болтун.

– Большая. Та, к которой немцы готовятся всерьёз и в которую нас втянут следом. Или вы полагаете, здесь всё и кончится?

Он задумался.

– Двадцать шагов, – это уличные бои и окопная свалка.

– Точно. Там винтовка – бесполезная палка.

– А гранаты?

– Граната не заменит скорострельного пистолета-пулемета. Вы ее еще докиньте, куда надо! Нет. Нужна короткая машинка, которая за две секунды выплюнет магазин. И не только тем, кто идёт впереди: танкисту с винтовкой в башне делать нечего, лётчику за линией фронта – тоже. Всем, кому винтовка мешает, а без оружия нельзя.

– И полиции.

– И полиции. Внутренняя охрана – не второсортное дело, Александр Михайлович. Вы лучше меня знаете, что фронт можно удержать…и всё равно проиграть.

Орлов вдруг пристально посмотрел на меня.

– Знаю, – сказал он. – Как раз об этом и хотел поговорить.

Он заказал ещё кофе, дождался, пока официант отойдёт, и заговорил тише – не шёпотом, а просто опустив голос до уровня общего гула.

– В Мадриде сейчас две войны, товарищ Брежнев. Одна на западе, за Каса-де-Кампо, про неё пишут в газетах. Вторая – здесь. Контрразведки у правительства нет вообще.

– Неужели? – поразился я.

Орлов картинно развел руками.

– Есть Управление безопасности, где половина служила еще при монархии. С таким контингентом, сами понимаете, много не навоюешь. Плюс ещеанархистские комитеты, что сами арестовывают, судят и расстреливают, главным образом по классовому признаку, да еще штук пять разведок союзников, включая нашу. Документы проверяют на въезде трижды, а на выезде ни разу.

– И что из этого следует?

– Что в Мадриде можно делать всё что угодно, если у тебя есть бумажка от любого комитета. – Он помолчал. – А теперь то, ради чего я согласился на встречу. По поводу вас из Москвы пришла директива: содействовать в полном объёме. Иначе я бы с вами о погоде разговаривал. У нас накопилось очень много материала на ПОУМ.

Тут я хмыкнул. Дело в том, что я эту песню знал наизусть, от первой ноты до последней. Троцкистская агентура, связь с гестапо, симпатические чернила, признания… И на выходе – ничего.

– Вам смешно, – осуждающе заметил Орлов.

– Просто я слышал такие доклады про очень многих. И всякий раз выходило: чем меньше у партии людей, тем плотнее у неё связь с иностранной разведкой.

Орлов молча вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил передо мной, придержав ладонью.

– Читайте здесь. Отдать это я вам не смогу.

Не донос и не рапорт – ведомость. Сухая, в четыре колонки, на машинке с западающей «е».

Первые строки я прочёл из вежливости. Перпиньян, потом Барселона, гостиницы, тот же коммивояжёр гамбургской фирмы и тот же человек из ПОУМ. Ну… мало ли с кем пьют кофе. И тут сбоку, мелко: за два года у фирмы в Испании ни одной сделки. Подшипники, которых никто не покупает. Немецкие подшипники, что характерно.