Текст книги "Акционер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Вот уже неделя, как мы бороздили океан, упорно продвигаясь на юг. Попутный ветер гнал «Надежду» и «Неву» вперёд, будто присягнул на службу Российской Империи. Бискайский залив остался давно позади. Теперь мы болтались где-то на широте Португалии.

Сначала Крузенштерн хотел сделать следующую остановку на острове Мадейра, знаменитом, как ни странно, приторно-сладким вином под названием мадера. Но затем изменил решение, и теперь мы плывем на Канары. С каждым днем усиливалась жара, и это начинало напрягать. Я уже с нежностью вспоминал свои кондиционеры в Пномпене.

Хоть бы один сюда бы… Но увы.

На борту ко мне теперь относились с уважением. Крузенштерн стал каким-то чопорно-вежливым, посланник Резанов так и вообще лебезил, правда, в свою каюту больше не звал. Да и ладно, хрен бы с ним. Главное, что я уже не «проблемный пассажир», а человек, которого лучше не трогать. Ну, меня и не трогают.

И вот лежу я поутру в гамаке, мягко покачивающемся в такт океанским волнам, и думаю о собственном величии. Кстати, плавать в океане, вопреки опасениям, оказалось довольно приятно. Тут очень длинные, пологие волны, не чета балтийской зыби или короткой злобной волне Северного моря. Там наш шлюп шатало из стороны в сторону, как пьяного боцмана. Здесь же Надежда плавно кренилась, как будто океан решил стать гигантской безлимитной колыбелью.

Лениво свесив ноги на скрипучие половицы каюты, я потянулся, разминая мышцы. Эх, хорррошо! Молодое тело, что тут скажешь. И вдруг эти приятные мысли прервал мерзкий, тягучий скрежет!

Звук был такой, будто кто-то с особым удовольствием пилил ржавой ножовкой толстое стекло.

Не успел я изумиться, как брезентовый полог каюты приподнялся, и в проёме возник Архипыч с тазиком тёплой воды.

– С добрым утром, батюшка Фёдор Иванович, – степенно произнес он и протянул тазик. – Бриться изволите?

Опять… Будем. Хрен ли не быть? Сев на свой сундук, до краёв набитый всяким добром – британским оружием, одеждой, лондонскими фунтами, – кивнул в сторону пушки. Архипыч знал, что там, внутри её чёрного жерла была припрятана пузатая бутылка ямайского рома.

– Захар Архипыч, будь другом, а намешай-ка мне чего-нибудь бодрящего, – сказал я, подставляя щёки под мыльную пену.

– Ром с лимонным соком? – уточнил старикан, покосившись на связку купленных в Дании лимонов.

– Точно. Угадал, Архипыч! Насквозь меня видишь!

– Опять свою изволите кушать-с? – тяжело вздохнул от, аккуратно орудуя бритвой. – Фоссе, ирод эдакий, на казённый ром замок повесил. Экономят-с. Говорит, мол, сверх флотской порции не положено.

При упоминании нашего эконома я скривился. Ну, этот Фоссе… Канцелярская крыса, мент хренов. Надо бы поговорить с ним, но аккуратно, без лишнего шума. Правда как – непонятно. На дуэль из-за рома вызвать? Не. Это уж совсем зашкварно, даже для Феди Толстого.

Вдруг за переборкой вновь раздался этот скрежет.

– Архипыч, это что за визги там? – с раздражением спросил я.

Тот лишь пожал плечами.

– Не могу знать, государь мой! По звуку судя, немцы кошку мучают!

Мы почти закончили с бритьем, когда в каюту ввалился Левенштерн. Ермолай Ермолаевич был с ночной вахты, а потому выглядел довольно дерьмово. Помятый и злой, с растрепанными белесыми бакенбардами, теперь он напоминал сенбернара, вылакавшего коньяк из собственного бочонка и теперь мающегося похмельем.

– Лейтенант, не знаете, что за чертовщина там происходит? Капитан устроил пыточную в трюме?

Левенштейн кривился, как от зубной боли:

– Ну, можно и так сказать, глубокоуважаемый Фёдор Иванович. Пытают. Нас всех пытают! Присев на рундук, лейненант с принялся с раздражением стягивать с себя покрытый белёсыми пятнами морской соли мундир.

– Его превосходительство Николай Петрович, видите ли, заскучали. Решили устроить на борту светский салон, как в Петербурге. Оркестр собирают. Из учёных господ, представляете?

– Оркестр? – изумился я, забирая у Архипыча влажное полотенце. – Эти книжные черви теперь ещё и музицируют? Ну, все труба дело. Пропала Надежда!

– Именно так, – с тяжёлым вздохом подтвердил Левенштерн и буквально рухнул в свой гамак. – Посольские с безделья совсем с ума посходили. Тилезиус вдруг вообразил себя по меньшей мере Бетховеном. Пиликает на своей виолончели так, что у всех вокруг зубы сводит. Мы, флотские, и так из-за вахт едва глаза смыкаем, а теперь ещё и эти репетиции слушать!

– Тьфу, срамота! – с чувством поддакнул Архипыч, осуждающе поджав губы. – У нас в деревне, в театре деда вашего, Андрея Фёдоровича, и то лучше музицировали!

Я сочувственно похлопал Левенштерна по плечу. Только вышли в океан, а бедняга уже на пределе. Надо бы его поправить, хе-хе!

– Архипыч, ну так где пойло?

– Не извольте беспокоиться! – засуетился старик. – В момент сорганизуем!

Архипыч, надо сказать, был уже человек обученный. Пока я вылавливал бутылку из пушки, он выжал в тяжёлую оловянную кружку сок лимона прямо, затем плеснул туда щедрую порцию рома, разбавил водой, добавил кусочек сахара. Получилось что-то вроде коктейля «Дайкири». Только без понтов, зонтиков и льда.

– Глотните, лейтенант. Вам это явно нужнее, чем мне.

Сосед по каюте рассыпался в благодарностях, а я взял другую кружку и направился на палубу. Архипыч называл это «делать моцион».

Утро встретило меня слепящим солнечным ветром и скрипом снастей. Нацепив на нос свои лондонские очки с дымчатыми стёклами, я окинул взглядом суетящуюся команду. Затем не торопясь разложил шезлонг, недавно сколоченный Ефимкой из купленных у корабельного плотника обрезков, и принялся наслаждаться заслуженным отдыхом. Сидел, цедил самопальный «Дайкири» и чувствовал себя чертовски хорошо. Двадцать один год, здоровье как у молодого быка, кругосветка за казённый счёт. В порту ждут кабаки и дамочки с разнокалиберными сиськами. В общем, жизнь удалась.

Тут на палубе показался Крузенштерн. Заложив руки за спину, капитан спешил по каким-то своим капитанским делам. При виде меня, развалившегося с кружкой в руках, его лицо моментально пошло пунцовыми пятнами.

– Прекрасная погода, не находите, господин капитан? – приподняв кружку, я с улыбкой отсалютовал ему. – За здоровье государя-императора и успех нашей экспедиции! Присоединяйтесь, тут всем хватит.

Крузенштерн скривился, но промолчал. Компромат по «лондонскому распилу» заставлял его держать язык за зубами.

По всем признакам меня ожидало отличное утро. Но тут вдруг прямо рядом, над ухом, как рев иерихонской трубы, снова прозвучал этот мерзкий визг!

Оглядываюсь. И что же я вижу? На палубе появился герр Тилезиус! Сутулый немец, с громоздкой виолончелью в руках, уселся неподалёку на складной стульчик и с видом непризнанного гения принялся терзать инструмент.

Твою мать!

Академик фальшивил так, что даже чайки, облепившие реи, разлетелись в стороны. Смычок скрипел, ритм сбивался. Короче, капец. В любом приличном кабаке за такую игру лабуху давно бы сломали пальцы. А здесь кругом приличные люди, и ничего нельзя сделать. Если я ничего не придумаю.

После очередного, особенно мерзкого пассажа я страшным усилием воли преодолел природную лень и решил, что с меня хватит. Надо срочно искать выход, пока «академик» и меня, и всех остальных не довел до белого каления. Немцы – они это умеют, как никто другой.

Внезапно с юта донеслись громкие крики. Я нехотя приподнялся с шезлонга, щурясь на солнце, и уставился в сторону кормы. Что там опять стряслось?

Причиной переполоха оказалась… бабочка. Да-да, самая обычная белая бабочка-капустница!

Оказалось, что за кормой, на длинном шесте, проветривалась огромная сетка с английской капустой. Её мы прихватили в Плимуте, чтобы, так сказать, не умереть с голоду. Но южное солнце, видимо, припекло зелёные кочаны так, что из них неожиданно выпорхнул этот скромный представитель огородных вредителей. Для нормальных людей – ерунда, махнул рукой и забыл. Но для наших учёных мужей это, видимо, был день величайшего научного открытия.

– Майе Готт! Колоссаль! – завопил Тилезиус. – Невероятный экземпляр лепидоптера!

– Позвольте, герр коллега, я есть увидеть её первый! – возмущённо выкрикнул Лангсдорф, как шпагой размахивая сачком.

И вот два солидных академика, ещё минуту назад изображавшие из себя светил науки, с тяжёлым топотом понеслись за бедной бабочкой. Та, ошалев от внимания, нервно металась над палубой, то к шканцам, то к скотным загонам. Ученые с разгону врезались друг в друга. Раздался треск ткани, оба натуралиста кубарем покатились по палубе, сцепившись прямо перед стойлом меланхолично жевавшей свою жвачку коровы.

– Коллега это есть мой трофей! Я есть буду накалывать лепидоптер на булавка! – шипел Лангсдорф, пытаясь схватить Тилезиуса за шкирку.

– Пфуй! Ви дилетант! Ви повредить ей крылышки! – отбивался Тилезиус, применяя какой-то борцовский захват, который, возможно, подглядел у матросов.

Наконец бабочка, видимо, решила, что с неё хватит этого цирка, и благоразумно улетела в сторону океана. Видно, решила, что лучше покормить рыбу, чем трепыхаться на булавке. Кстати, рыба в океане действительно была. За кормой, в пенистом следе, весело резвилась целая стая крупных тунцов, чешуя которых блестела на солнце, словно полированное серебро.

– Хм, – деликатно кашлянули рядом. Я повернул голову и увидел боцмана Карпа Петрова. Его обычно грозная физиономия сейчас выглядела немного смущённой. Он даже шапку снял, что само по себе было событием.

– Ваше сиятельство, – начал он, почёсывая затылок и косясь на буйных ученых. – Тут ребята, что от вахты свободны, рыбку половить хотят. Рыбины-то, гляньте, какие жирные. А у вас, сказывают, крючки аглицкие имеются. Не одолжите, а? Для обчества.

Само собой, я не отказал мужикам в такой малости. устроить нормальную рыбалку —святое дело. Архипыч сбегал в трюм, достал из моего груза с дюжину рыболовных крючков.

На шканцах моментально образовался стихийный рыболовный кружок. К матросам тут же подтянулись бородатые сибирские промышленники во главе с Воробьевым. В воду полетели толстые пеньковые линьки с наживкой из кусков солонины. Вскоре один из тунцов клюнул.

– Есть! Тяни, тяни, родимого! – истошно заорал Воробьев, вцепившись в натянувшуюся струной леску.

Радость длилась ровно секунду. Линек резко ослаб, и сибиряк с досадой вытащил из воды обрывок снасти.

– Эх, мать твою за ногу! – в сердцах сплюнул за борт промышленник. – Как бритвой срезало! У нее не пасть, а ножницы железные!

Матросы разочарованно загудели. Обычную бечевку местные зубастые хищники перекусывали играючи, даже не поперхнувшись.

Надо сказать, результат вполне закономерный. Трудно поймать что-то на веревку.

Я сразу же вспомнил, как на яхте в Восточно-Китайском море мы как-то ловили барракуд. Единственное, что с ними работает – это стальной поводок. Никакая морская хищница такую жилу не перекусит, это вам не леска, что рвётся от одного взгляда.

А где бы взять стальной поводок?

Мой взгляд скользнул за борт, на резвящихся тунцов…., а потом, как будто сам собой, медленно вернулся к виолончели Тилезиуса, сиротливо стоявшей у его стульчика.

Толстые басовые струны. Прочные. Металлические!

– Хм… – протянул я. – Кажется, у нас есть всё, что нужно для отличной рыбалки! А заодно и для тишины!

Сдвинув тёмные очки на лоб, я поманил пальцем Ефимку, как раз делавшего спасательные круги из пробки.

– Зови Архипыча. Быстро, – скомандовал я, не отрывая взгляда от воды, где продолжали весело плескаться тунцы. – И принеси кусок белой жести. Будем блесну мастерить, как положено.

Ефимка мигом сорвался с места, а через минуту появился Архипыч.

– Слушай сюда, старый, – многозначительно понизив голос, начал я. – Пока я тут устраиваю шумный цирк, ты тихо проберёшься в каюту к этому немцу-виолончелисту и снимешь с его балалайки все басовые струны. Понял?

Архипыч, как и следовало ожидать, тут же схватился за сердце и начал причитать, словно я предложил ему ограбить церковную лавку.

– Батюшка Фёдор Иванович! Да вы что! Грех-то какой!

– Надо, Архипыч, – перебил я его стенания. – Если не сделать, ему всю эту бандуру кто-нибудь нахрен утопит. Невозможно выносить это пиликанье! Так что мы его, считай, спасаем. Понимаешь?

Старый слуга тяжело вздохнул.

– Понимаю, как не понять.

– Слушай сюда. Я сейчас отвлеку этого любителя бабочек так, что он про все на свете забудет. А ты действуй! И без фокусов.

Как отвлечь Тилезиуса, я придумал влет. Уж если он так возбудился на обычную бабочку, то что ожидать, если я дам ему птицу?

С птицей проблем не ожидалось. Небольшая стайка чаек сопровождала наш корабль со дня выхода из Портсмута. Надо только приманить.

Для начала я насадил на длинный шомпол здоровенный кусок солонины – остатки от неудачной рыбалки наших сибиряков. Вывесил её прямо на шкафуте и стал ждать, попросив несшего вахту лейтенанта Головачева не пускать пока сюда матросов и приказав Архипычу зарядить дробовик.

Вскоре с мачты стремительно спикировала огромная светлая тень. Довольно крупный альбатрос грузно шлёпнулся на палубу и тут же потянулся своим мощным клювом к мясу. Ну, попался, голубчик.

Я плавно поднял дробовик, прицелился. Грохнул выстрел. Шканцы окутало густое облако сизого дыма. Альбатрос перекувырнулся через голову и отлетел к фальшборту, нелепо задёргав лапами.

– Вильгельм Готлибович! – гаркнул я так, что, наверное, слышно было даже в трюме. – Сюда, скорее! У меня для вас подарок. Смотрите, какой роскошный экземпляр пропадает! С крылышками, все как вы любите.

Немец клюнул на приманку намного быстрее альбатроса. Оставив инструмент, академик тут же подлетел ко мне, причем глаза его горели таким восторгом, будто он как минимум обнаружил новый континент.

– Mein Gott! Калькая прелесть! – забормотал он, буквально падая на колени перед окровавленной тушкой. – Это есть великолепный образец! Его нужно бистро заспиртовать для Императорский Кунсткамера!

– Да забирайте, – щедро махнул я рукой, усаживаясь обратно в шезлонг. – Но у меня есть одно ма-а-аленькое условие. В будущих научных трудах эта птица должна именоваться исключительно как «Альбатрос Толстого». Как вам идея? Ну, звучит же, а?

От такой наглости немец чуть было не выронил птицу за борт

– Что ви есть такое говорить⁈ – завопил он, потрясая руками. – Этот птиц это обыкновенный 'Диомедея эксуланис! Странствующий альбатрос! Он есть давно описан герр Карл Линнеей! Наука не терпеть подобных…

– Ничего не понимаю по-немецки, Вильгельм Готлибович, – глядя на него с самым невинным видом ответил я, – только, раз это моя птица – правила тоже мои. Нет в названии фамилии «Толстой» – значит, сделки не будет. Ефимка сейчас ощиплет эту чайку-переростка и пустит в суп. Эй, Ефим!

Пока мы с Тилезиусом торговались за приоритеты в мировой орнитологии, я краем глаза заметил, как Архипыч тихонько подошел к виолончели и, зайдя за загончик с коровой, быстренько скрутил с нее металлическую струну. Все были увлечены нашим спором с Тилезиусом, и этой диверсии никто его не заметил.

Убедившись, что дело сделано, я великодушно взмахнул рукой, показывая, что спор окончен, я сдаюсь под напором аргументов моего высокоученого оппонента, бла-бла-бла.

– Ладно, уговорили, красноречивый вы наш. Тащите свою диамедею в спирт. Отдаю из глубочайшего уважения к вашим сединам. Цените! От сердца, можно сказать, отрываю!

Счастливый немец, бережно прижимая птицу к груди, радостно унёсся к себе в каюту. До грандиозного скандала по поводу кастрированной виолончели оставались считанные минуты, но… Но это явно была не моя проблема.

Архипыч, бледный, но довольный, протянул мне трофей – толстенькие, прочные басовые струны. Быстро забрав их, я, не теряя времени, принялся за дело. Ефимка за это время успел вырезать из куска белой жести блесну. Толстый пеньковый линёк стал основой снасти, а стальная струна – надёжным поводком. Чтобы немного замаскировать краденную струну, я обвил ее прядью пеньки.

Всё выглядело настолько добротно, что я сам собой гордился.

Торжественно подойдя на шканцы, я с размаху зашвырнул конструкцию в пенистый кильватерный след. Блесна запрыгала по волнам, ярко сверкая на солнце.

Ждать пришлось недолго. Резкий удар едва не вырвал линь из моих рук.

– Есть! – воскликнул я. Руки сами вспомнили, как это делается: никаких катушек, спиннингов – просто банальное перетягивание каната. Благо, тянуть веревку все же проще, чем режущую пальцы леску.

Рыбина сопротивлялась отчаянно. Она уходила в глубину, пыталась уйти под днище, рвалась изо всех сил, но стальной поводок держал намертво. Через пару минут борьба была закончена. Лангсдорф помог мне со своим сачком, и вскоре на доски палубы обрушилась отливающая золотом и зеленью великолепная дорадо.

Рыба выглядела так, будто её нарисовали для обложки какого-нибудь глянцевого журнала. Лангсдорф тут же выпросил ее себе «на опыты». Я, (как и все присутствующие), конечно, предпочел бы отправить ее на вертел, но наука требует жертв. Да и не последнюю же рыбу я выловил, в конце-концов?

– Не хотите назвать ее «Дорадо Толстого»? – на всякий случай спросил я ученого. Он почему-то отказался.

Странные они.

Второй заброс принёс ещё более внушительный результат. На этот раз это был упитанный тунец бонито, Тянул он так сильно, что я всерьез боялся навсегда утратить снасть. Но опыт взял свое, и вскоре тунец отчаянно забил хвостом, разбрасывая вокруг солёные брызги.

– Ну, ребята, – сказал я, вытирая пот со лба и глядя на улов, – теперь у нас будет пир. Гуляем!

В этот момент на шканцы вылетел Тилезиус. Его руки были по локти в крови, пропахшей спиртом, на лице – смесь ужаса, гнева и полного непонимания.

Ну понятно. Обнаружил, значит, пропажу.

– Где! Где есть мой бас⁈ – завопил он срывающимся фальцетом, хватаясь за кастрированный гриф инструмента. – Доннерветтер! Ви есть дикари! Варвари! Куда деваль мой струна⁈ Швайнэрай!

Я невозмутимо откинулся в шезлонге, поправил тёмные очки и сделал неторопливый глоток дайкири, наслаждаясь моментом.

– Ефим, – кивнул я лениво матросу, полностью игнорируя истерику Тилезиуса, – тащи эту морскую красоту на камбуз. Пусть кок живо сделает нам стейки на гриле. Аппетит, знаешь ли, на свежем воздухе разыгрался зверский.

Но покой длился недолго. Истошный крик вперёдсмотрящего с фор-марса нахрен разорвал всю идиллию. Примерно как выстрел из пушки на балу.

– Парус на зюйд-вест! Идёт наперерез!

На палубе тут же поднялась суета. Офицеры бросились к подзорным трубам, пытаясь разглядеть силуэт на горизонте. Я тоже поднял подзорную трубу. разглядывая узкий, стремительный корпус без опознавательных флагов.

– Гляньте на такелаж и обводы, – процедил сквозь зубы Ратманов, не отрываясь от трубы. – Похоже на алжирскую шебеку. Неужто берберы? Марокканские корсары?

Беллинсгаузен побелел, как мел.

– У нас нет морских пехотинцев. Если у них полный экипаж, и они возьмут нас на абордаж…

– … Вырежут половину к чертям, – мрачно закончил Ратманов, машинально хватаясь за эфес кортика. – А тех, кто уцелеют, потащат в кандалах на невольничьи рынки Алжира.

Такая перспектива подействовала на штатских, как удар грома. Началась паника.

– Пираты! Господи Иисусе, нас всех продадут маврам! – взвизгнул Фредерици, хватаясь за голову. – Прячьте казённое золото! В трюм!

Фоссе, как ужаленный, заметался по палубе.

– Нужно немедленно выкинуть белый флаг! Мы дипломатическая миссия! Нас нельзя убивать!

Короче, ребята напомнили мне коммерсантов из девяностых, к которым в уютный офис внезапно нагрянули «маски-шоу». Как будто можно не платить налоги пять лет подряд и типа все проканает. Забавные, ей-богу.

Меланхолично отрезав очередной кусок тунца, я окликнул нервного Резанова, в ужасе рассматривавшего чужой парус в подзорную трубу.

– Николай Петрович, отчего такая суета? Присядьте, выпейте рому, успокойте нервы. Мыслите позитивно: пусть мы окажемся в рабстве, зато у вас будет шанс проявить свои дипломатические таланты перед алжирскими головорезами. Может, даже договор с султаном Марокко подпишете. Ну, чем не перспектива?

Резанов бросил на меня взгляд, полный ужаса и ненависти, и умчался в трюм спасать свои бумаги.

Флотские, наблюдая за нервными «посольскими», только ухмылялись. На самом деле паниковать было рано – до столкновения ещё много времени. Парусный флот – это вам не гонки на тонированных «геликах». Прежде чем пиратский недомерок догонит нашу лохань, пройдёт часов шесть, а то и восемь. За это время может прийти ночная тьма,

Выкупив эту тему, я решил немного развлечься.

– Ставлю пять золотых гиней против вашего серебра, господа офицеры, что эти бармалеи не успеют взять нас на абордаж до заката! – громко объявил я, высыпая на стол горсть блестящих монет. – Кто готов поддержать пари?

Флотские офицеры, конечно, сначала слегка охренели. Ну ещё бы: тут половина посольской свиты уже мысленно торговалась за свою свободу на алжирских рынках, а я тут устраиваю ставки, как на скачках. Но азарт – штука заразительная. Через пару минут монеты уже звенели, коэффициенты обсуждались, и молодёжь охотно втянулась в эту игру, отвлекаясь от мрачных мыслей о грядущей резне.

Но долго наслаждаться этим развлечением мне не пришлось. Крузенштерн, с мрачным лицом и властным видом, молча схватил меня за локоть и увёл за дубовую переборку, подальше от любопытных ушей.

– Послушайте, Фёдор Иванович, – начал он, глядя мне прямо в глаза. – Мы оба прекрасно знаем, кто вы на самом деле. Но сейчас это очень кстати. У меня, как вы знаете, ни единого штыка морской пехоты. Штатские уже обмарались от страха, матросы все на вахте, а офицеры не очень-то обучены ружейному бою. Возьмите дело обороны палубы в свои руки. Справитесь со стрелками?

Я криво усмехнулся. Коммерсант Поплавский, конечно, был от предложения не в восторге. А вот граф Федя буквально наслаждался моментом. Как же, как же – такая шикарная возможность пострелять по живым людям!

– Не извольте беспокоиться, господин капитан, —с той же усмешкой ответил я. – Ни одна бородатая скотина на борт просто так не шагнёт. Расставляйте своих канониров, а я организую сводный отряд морской пехоты.

Первым делом надо было позаботиться о живой силе. Выйдя на середину палубы, я выстрелил в воздух.

– Так, орлы! – гаркнул я, глядя в лица изумленно повернувшихся ко мне людей. – Капитан поручил мне организовать оборону. Организуем сводный отряд. Все способные держать оружие – живо ко мне! Свободные от вахты матросы, кто не стоит у пушек, – шаг вперёд! Шемелин, где твои промышленные люди? Воробьёв, Монаков, все ваши бородатые сибиряки – тоже сюда! Офицеры – пара-тройка толковых, кто не боится испачкать мундир. Господа ученые тоже приглашаются. Горнер! Хватит гербарии собирать! Всех. кого пристрелишь, можешь затем препарировать. Тебя ждет бездна знаний по анатомии!

Через минуту передо мной уже стояла разношёрстная, но очень бодрая толпа: матросы с голыми по пояс торсами, сибиряки в армяках, два лейтенанта и швейцарец Горнер, бледный, но горевший желанием наконец сделать что-то настоящее.

– Оружие сейчас будет, – объявил я и махнул рукой в сторону своей каюты. – За мной!

Спустившись вниз, я распахнул свой сундук с закупленным в Лондоне арсеналом. Пара дуэльных «Лепажей» отправилась за широкий пояс, новенький штуцер Бейкера лёг в руку как родной. Мушкетон с раструбом я сразу сунул Горнеру:

– Держи, учёный. Один выстрел картечью – и целая толпа бородатых гостей превратится в фарш. Главное – не промажь.

Остальным раздал, что нашлось в корабельном арсенале, в основном – казенные мушкетоны. Не всем достался огнестрел: кому-то пришлось довольствоваться тесаками или абордажными топорами.

Пока ребята осваивали железо, я провёл самую короткую в мире боевую учёбу:

– Знач так. Главное правило: не геройствовать в одиночку. Стреляем залпом, потом в штыки. Кто полезет через борт – сразу в морду. Если кто-то из вас, бородатые, вместо того чтобы стрелять, начнёт креститься – пристрелю лично. Если что, я это люблю и умею. Вопросы?

Вопросов не было. Только азартный блеск в глазах.

Затем мы занялись организацией оборонительного рубежа. Я очень скоро смекнул, что здесь для защиты от абордажа растягивают вдоль борта абордажные сети. Их, конечно, можно прорубить, но на это требуется время.

Так себе защита, как по мне. Эх, будь у нас сейчас колючая проволока или хотя бы спираль Бруно, хрен бы кто через борт перелез. Но за неимением технологий двадцатого века пришлось довольствоваться дедовскими методами. Мы натягивали пеньковые абордажные сети, готовили пики и заряжали картечь.

Часы тянулись мучительно долго, но, в конце концов, когда солнце уже склонялось к горизонту, хищный корпус преследующего нас судна приблизился на дистанцию пушечного выстрела. Мои новоиспечённые «морпехи» вцепились в фальшборт, тяжело дыша и готовясь к худшему.