Текст книги "Акционер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

– Так, стоп. Всем замолчать и разойтись! Ваше превосходительство, пройдёмте-ка, переговорим о деле, – напористо проговорил я и, не оставляя камергеру пространства для маневра, уверенным шагом направился к его каюте.

Сбитый с толку этаким наглым, не по чину уверенным напором и полным отсутствием должного трепета перед его особой, Резанов покорно потащился за мной. Бледный, тяжело дышащий, он, забыв про свои крики о трибунале и каторге, и теперь думал только о том, не выкинет ли его взбунтовавшаяся команда за борт.

Не давая послу завести новую истерику, я первым делом плеснул в стакан изрядную порцию отличного канарского рома и всучил его Резанову.

– Выпейте, Николай Петрович. Вам надо подкрепиться, а то у вас совершенно нездоровый цвет лица, – участливо произнес я, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.

Камергер машинально сделал глоток, закашлялся. А я взялся его окучивать.

– Послушайте, сударь! Вы сейчас видите все в каком-то ложном свете. Видите ли, Николай Петрович, мы шли, как и положено, в направлении Японии. Никакого самоуправства, никакого бунта! Но исключительно по моей инициативе мы взяли, ну… немножечко так южнее! Буквально чуть-чуть. Заметьте, сделано сие было не от скуки, а ради славы нашего с вами Отечества и, что немаловажно, для процветания Российско-Американской компании.

– Но почему без меня⁈ – Резанов попытался возмутиться, стукнув пустым стаканом по столу. – Почему без разрешения! Вы не имели права…

– Ох, Николай Петрович! – я перебил его, мягко и сочувственно покачав головой. – Ну как же мы могли вас взять? Широты там гибельные, ледяные горы, шторма. Риск был чудовищный. Вот мы вас и не взяли: исключительно потому, что это было связано с повышенной, смертельной опасностью. Вы же глава миссии! Достояние империи, приближенная к государю фигура! Мы пошли на это всё ради вашего спокойствия. Спокойствия и безопасности, дражайший Николай Петрович!

– Моего спокойствия⁈ Вы… вы… – камергер снова начал закипать, но я уже переключался на второй аргумент. Денежный.

– Николай Петрович, выслушайте же! – я подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. – И вы не представляете, что случилось. Мы нашли гряду островов, буквально усыпанную морскими животными! Там сотни тысяч морских котиков и миллионы тюленей. Прибрежные воды просто кипят, они полны фонтанов китов. Это же исключительно выгодное приобретение для Компании!

Лицо Резанова дрогнуло. В нем проснулся зять Шелихова. Коммерсант почуял запах денег, но камергер продолжал кочевряжиться. Он брезгливо поморщился:

– От ваших котиков мало проку. Их шкуры идут по рублю на китайском рынке. Вот если бы там были морские бобры, чей мех идет по сто рублей за шкурку… вот тогда это был бы разговор! А так…

– Согласен, мех котиков идет подешевле, – парировал я, – но зато их бесчисленное множество! Вы, как директор Компании, должно быть, понимаете, что рано или поздно жадные охотники подчистую выбьют всех морских бобров и котиков на островах возле Аляски, так же как они уже выбили их на Камчатке? Наш новый архипелаг – это неисчерпаемый резерв на десятилетия вперед!

– Это всё хорошо, граф. Только вот факт самоуправства налицо! Крузенштерн, конечно, доволен. Он открыл новые земли, и теперь пожнет капитанские лавры. А мне что с этого? Я болтался на «Неве», как простой пассажир. Меня выставили посмешищем!

Елки, какой же ты тупой. Ладно, есть еще один заход.

И, сделав торжественное лицо, я проникновенно произнес:

– Вы не правы, Николай Петрович. Никто васпосмешищем не выставлял. Наоборот, вам отдали дань уважения! Среди открытых островов был один, который сыграл воистину неоценимую роль в нашей судьбе. В нем мы нашли спасение после страшной пробоины, едва не погубившей шлюп. И капитан, каждый день с благодарностью вспоминая ваше имя и вашу заботу об экспедиции, назвал этот спасительный остров вашей фамилией!

Эффект превзошел все ожидания.

– Остров? – Резанов замер так резко, что ром плеснул из стакана прямо ему на расшитую золотом манжету, но он даже не заметил этого. – Моего имени?

Я кивнул, невозмутимо стряхивая пепел с сигары.

– Именно так. Вы вошли в историю, Николай Петрович.

Камергер опустил стакан на стол и медленно провел ладонью по лбу Его лицо, секунду назад перекошенное от ярости, вдруг мелко задрожало. Гнев растаял, словно кусок масла, брошенный на раскаленную сковородку.

– Остров Резанова… – благоговейно прошептал он, глядя куда-то сквозь переборку. Затем резко вскочил, едва не опрокинув кресло, судорожно одернул полы мундира, поправил галстук и блестящими глазами посмотрел на меня:

– Так что же мы здесь сидим, граф⁈ Там же герои! Подлинные герои Отечества!

Он распахнул дверь каюты и широким шагом вылетел на шкафут.

На палубе царила гробовая тишина. Офицеры стояли с каменными лицами, ожидая новых обвинений и скандалов. Ратманов угрюмо сжимал эфес шпаги, матросы жались к бортам.

– Господа офицеры! Братцы! – вдруг с надрывом крикнул Резанов, раскинув руки в стороны так широко, будто собирался обнять грот-мачту.

Команда синхронно вздрогнула.

– Вы совершили беспримерный подвиг! – камергер ринулся в толпу, хватая за руки опешивших лейтенантов. – Прорвались сквозь льды! Не щадили животов своих ради науки и государя! Я всё знаю! Герои!

Вихрем просвистев мимо ошарашенного Ратманова, едва не сбив его с ног, камергер подлетел к бледному Крузенштерну.

– Иван Федорович! Родной вы мой! Голубчик!

Капитан инстинктивно отшатнулся, будто ожидая удара по лицу, но Резанов мертвой хваткой вцепился в его эполеты, притянул к себе и горячо, прямопо-брежневски, расцеловал багрового Крузенштерна в обе щеки, а затем добавил третий, контрольный поцелуй прямо в губы.

Иван Федорович остался стоять столбом, обтирая лицо рукавом и совершенно обезумевшим взглядом глядя вслед послу, который уже бежал на бак жать руки матросам.

Когда первое изумление прошло, Иван Федорович, вытирая щеку, подошел ко мне и тихонько спросил:

– Граф… что это с ним?

Усмехнувшись, я пояснил:

– Пришлось провести воспитательную беседу о пользе обнаружения новых земель. Камергер, как видите, внял! Надеюсь, но конца плавания он не будет вам докучать покушениями на капитанские полномочия.

Затем, пыхнув сигарой, так же тихонько поинтересовался:

– Иван Федорович, а тот остров, который вы хотели назвать моим именем, все еще без названия?

– Да, – кивнул капитан, ничего не понимая. – Оставил пробел в судовом журнале.

– Отлично. Запишите его как остров Резанова!

Подошедший в этот момент старший лейтенант Ратманов всё услышал и тут же до ушей оскалился:

– Простите, граф. Это тот самый остров, который… остров «Жулик»?

– Да, именно он, – невозмутимо ответил я, выпуская дым.

Офицеры вокруг грохнули со смеху. Ратманов, согнувшись пополам, смеялся громче всех. Крузенштерн, прилагая невероятные усилия, чтобы не заржать вместе с остальными, приказал принести журнал и торжественно, при всех, вписал в него: «остров Резанова».

* * *

На следующее утро Тихий океан преподнес команде «Надежды» сюрприз, который мгновенно заставил забыть обо всех тяготах пути. Едва рассвело, шлюп оказался в плотном, бурлящем кольце: в прозрачной бирюзовой воде вокруг наших бортов плескались сотни абсолютно обнаженных туземок.

Девицы явно не страдали ложной скромностью. Их лоснящиеся от кокосового масла тела сверкали на солнце, а сами они весьма откровенно, жестами и призывными криками, демонстрировали экипажу, чего именно хотят от белых моряков.

На палубе творилось настоящее столпотворение. Матросы, полгода не видевшие ничего, кроме волн, пингвинов и небритых рож сотоварищей, свешивались с бортов, не веря собственным глазам.

– Братцы, да что ж это деется! – истошно ахнул боцман на баке. – У нас-то в деревне, все девки – фифы такие, и не подходи к ним, сразу коромыслом огроют. А тут вишь, сами кидаются, цыцками трясут!

Офицеры, и даже ученые, тоже проявляли к происходящему самый неподдельный интерес. Неискушенный юнга Мориц Коцебу, красный как вареный рак, буквально прилип к фальшборту, пытаясь хоть что-то рассмотреть в лазурной воде.

– У них что, мужей нет? Чего это они нас так осадили? – изумленно вымолвил он.

– Мужья есть, Мориц, именно они их сюда и послали, – цинично ухмыляясь, просветил юношу старший лейтенант Ратманов. – Просто на нашем корабле есть то, чего днем с огнем не сыщешь на их паршивом островке. Железо!

Наши нижние чины от открывшегося зрелища просто охренели. Самые смелые из парней гурьбой облепили Ромберга и Ратманова, заглядывая им в глаза с немой мольбой.

– Ваше благородие, господин лейтенант! – наконец, не выдержал рулевой. – Смилуйтесь, походатайствуйте перед капитаном! Пустили бы девок-то на бак? Полгода баб не видели, мочи нет, в глазах уже рябит! Мы тихонько, устав нарушать не станем!

Ромберг, и сам с трудом отрывавший взгляд от барахтавшихся за бортом прелестей, решительно зашагал к шканцам, где застыл Крузенштерн.

– Иван Федорович, может, дадите команду пустить их на борт?

– Исключено, – сухо отрезал капитан. – На борт никого не пускать. Если полезут сами – палить из пушки!

– Помилуйте, люди же с ума сойдут! – поддержал лейтенанта Ратманов.

– Решительно не могу! – отрезал Крузенштерн.

Из толпы разочарованных офицеров протиснулся наш ученый-астроном Иоганн Горнер. Деликатно кашлянув в кулак, он поправил очки и с самым невинным видом обратился к командиру:

– Господин капитан, ввиду чрезвычайной важности нашей миссии, позвольте допустить на борт хотя бы нескольких девиц. Исключительно для, гм… детального изучения антропометрических особенностей жителей Маркизских островов. Науке необходимы точные замеры, пропорции, так сказать, коренного населения…

– И у вас туда же, сударь? – Крузенштерн мрачно посмотрел на астронома. – Антропометрию свою будете изучать на берегу. И желательно, когда туземки будут в одежде. Повторяю для всех: отказать.

– Но позвольте, Иван Федорович! – всплеснул руками Горнер, – Неужели вы не желаете способствовать прогрессу науки⁈ Это же варварство!

И вот тут Крузенштерн резко развернулся и выразительно кивнул головой в сторону каюты, за дверями которой благополучно почивал наш новоявленный «лучший друг».

– Если об этом узнает Резанов, он непременно использует это против меня, – нервно процедил капитан.

– Но вы же вчера помирились! Он вас в губы целовал! – напомнил Ратманов.

– Макар Иванович, я попрошу! Вы же знаете, как ветрен, истеричен и злопамятен этот человек! – Крузенштерн дернул щекой. – Сегодня он целует, а завтра кусает. Уверен, вскоре мы опять поссоримся из-за какой-нибудь чепухи. И тогда Николай Петрович первым же курьером отправит в Петербург донос, что Крузенштерн устроил на вверенном ему шлюпе не исследовательскую экспедицию, а плавучий бордель с голыми дикарками! Мне, знаете ли, не нужны в Адмиралтействе лавры сутенера! Разговор окончен! Команде стоять по местам! И приготовьте холостой выстрел по правому борту!

Моряки окончательно приуныли. Туземные девицы, уже не один час болтавшиеся в воде, смекнув, что клиенты медлят и, вероятно, вообще соскакивают, принялись издавать жалобные крики, способные растрогать даже камень.

Но Крузенштерн упрямо отвернулся от борта. Он поправил жесткий воротник мундира, взял свою походную подзорную трубу и принципиально уставился на берег.

– Прекратите смотреть на меня, господа. Я жду прибытия короля, – сухо пояснил капитан.

А между тем и я вдруг ощутил, как граф Федор Толстой-младший требовательно и безапелляционно заявил о своих законных интересах. Шутка ли – последний раз бедняге довелось отвести душу почти полгода назад, на Тенерифе! А с тех пор у нас сплошные льды, цинга, шторма, да дипломатические скандалы. «Слышь, чувак, – возмущался Федя-младший, – тебе 21 год, ты, сука, полон сил и здоровья. Какого хрена? Счастье так близко, вон оно, за бортом!» И надо сказать, я был с ним абсолютно, категорически солидарен.

Сказано-сделано. Пока вся команда, пуская слюни за борт, сгрудилась у планширя на баке и у шкафутов, я тихонько отошел на корму, высматривая подходящий объект для нашей спецоперации. Ждать долго не пришлось. Почти у самого борта, лениво подгребая руками, плавала парочка отличных молодых туземок с цветами в волосах. Тихонько присвистнув, я перегнулся через фальшборт и выразительно поманил их пальцем. Девки сообразили мгновенно: согласно закивали, сверкнули белозубыми улыбками и припустили к корме.

Пулей метнувшись вниз, я заскочил в свою каюту и приоткрыл тяжелую деревянную крышку пушечного люка. До воды отсюда было рукой подать.

Две шоколадные русалки, хихикая, уже ждали под портом. Ухватившись за выступы медной обшивки, они ловко подтянулись, и я, хватая их за скользкие, лоснящиеся от кокосового масла руки, по очереди втянул обеих внутрь.

Сразу стало понятно, что улов – высшего сорта. Девицы молодые, симпатичные, и, хоть и невысокие, но с крепкими, ладными фигурками. Необычные татуировки на губах и мочках ушей добавляли им экзотической пикантности. Крохотные юбочки из травы насквозь промокли и так бессовестно облепили бедра, что лучше бы их не было вовсе!

Оказавшись на в моей каюты, тропические гостьи, не переставая хихикать, бросились мне что-то втолковывать.

– Каоха, мити-мити! Пики-пики, нуи! – завели они дуэтом, забавно перемигиваясь и строя глазки. Что имелось в виду под «пики-пики», бог весть, но Федор Толстой-младший в моих штанах был согласен на все, целиком и полностью.

Нимфы сразу обозначили и свой интерес. Одна из них ткнула изящным пальчиком в широкую шляпку железного гвоздя, вбитого в переборку, а затем выразительно посмотрела мне в глаза. Ну понятно. Одно пики-пики стоило здесь ровно одну железку. Палку за гвоздь, так сказать. А что, отличный курс!

Утвердительно кивнув, я уж было начал стягивать штаны. Тем более Фёдор Толстой-младший уже вовсю одобрил инициативу, аплодировал стоя и требовал немедленного начала праздника. Но вдруг почувствовал легкий угол где-то в груди.

Это кольнула совесть.

Какого черта, Федя? Это же свинство, ничем не лучше того крысятничанья, что ты выкуривал из почтенных ученых. Матросы на палубе натурально выли от вожделения, офицерам было не слаще. А ведь я с этими ребятами полмира проплыл, корабль спасал, шторма терпел…

Нет. Я, конечно, сукин сын, бретер и шулер, но не настолько.

Надо было выручать людей. А помочь им можно было одним-единственным способом – убедить капитана. Крузенштерна же можно было убедить спустить вожжи только в том случае, если полностью нейтрализовать Резанова. Вырвать, так сказать, у столичной змеи её ядовитые зубы. Замазать камергера по самые ноздри, чтобы он сам не смел пикнуть.

Сделать это, памятуя сугубую любовь Николая Петровича к женскому полу, было довольно просто.

Прости, Фёдор-младший, сегодня мы пожертвуем собой ради общего блага Российского Императорского флота.

И, подавив мощный зов природы, я с сожалением окинул жадным взглядом шоколадных красавиц и повел их по короткому внутреннему коридору прямо к каюте Резанова.

По своей старой петербургской привычке Николай Петрович всё еще безмятежно дрых – он редко поднимался с койки раньше обеда.

Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел клюющего носом слугу Александра. Схватив опешившего лакея за шиворот, я бесцеремонно вышвырнул его наружу, шикнув, чтобы помалкивал. Затем аккуратно, но настойчиво подтолкнул обеих полинезиек прямо в полутьму посольской спальни, к посапывающему камергеру.

Плотно прикрыв за ними тяжелую дверь, я замер в коридоре, прислушиваясь. честно выждал две минуты, готовый к тому, что сейчас раздастся возмущенный вопль разбуженного сановника, звон битой посуды или истеричные крики «Вон отсюда!».

Но из-за двери не донеслось ни звука. Никто не скандалил, никто не гнал девок прочь. Судя по всему, полномочный посол Российской империи приступил к глубокому и всестороннему изучению местных традиций гостеприимства.

Ну что же, главный моралист экспедиции надежно нейтрализован. Ура, победа.

С чувством выполненного долга и легким сожалением в районе пониже пояса я вернулся на палубу. На шканцах царила прежняя унылая картина: матросы зубоскалили у бортов, Ратманов мрачно жевал потухшую трубку, а Крузенштерн с упрямством обреченного продолжал буравить подзорной трубой пустынный берег, делая вид, что истошные призывные вопли сотни голых девок за бортом его совершенно не трогают.

Неторопливо подойдя к капитану, я встал рядом и, раскурив сигару, негромко произнес:

– Итак, Иван Федорович, спешу доложить: господин полномочный посланник до вечера на палубу не выйдет. Изволят быть чрезвычайно заняты: налаживают, так сказать, тесные двусторонние контакты с местным населением. А если послать ему шампанского и фруктов – так, пожалуй, мы и до утра не будем иметь удовольствия его видеть!

Крузенштерн на секунду замер, не отрывая трубы от глаза. Не сразу, но до него дошел истинный смысл моих слов. Капитан резко опустил трубу, повернулся ко мне и яростно впился в меня взглядом, краснея от гнева.

– Граф! Вы… вы что, запустили к нему дикарок⁈ Вы в своем уме⁈

– О да! Я в абсолютном своем уме, капитан, – цинично ухмыльнулся я. – В отличие от нашего камергера, ум которого сейчас, судя по всему, временно переместился в штаны.

– То есть вы, граф, опять нарушили мои указания! – разъярился Крузенштерн. – вы неисправимы!

– Точно. Я неисправим. Киньте меня за борт, к девочкам. Утону счастливым!

Капитан с презрением проигнорировал моё ёрничание.

– Зря стараетесь. Даже если господин камергер оскоромился, я всё равно не позволю устроить на военном шлюпе вертеп!

– Да бросьте вы, Иван Федорович, – дружелюбно оскалился я. – Согласитесь, раз официальный глава миссии сам проводит время с туземками, у него нет никакого права читать нам нотации. И, если сейчас офицеры и матросы последуют его примеру, этот чистоплюй не сможет написать на вас донос в Адмиралтейство. Он же не враг себе – строчить бумагу в Петербург, где он сам будет выставлен главным клиентом этого плавучего борделя! Я только что вырвал у нашей придворной змеи ядовитые зубы. Пользуйтесь!

Гревшие неподалеку уши офицеры тут же меня поддержали. Суровый Ратманов до ушей оскалился и с силой хлопнул меня по плечу.

– Ай да граф! – громогласно восхитился старпом. – Вот это ум, вот это удаль! Иван Федорович, ну действительно, давайте пустим их на борт! Пожалейте команду, люди полгода баб не видели, матросы вон разве что на пушечные стволы не бросаются!

Головачев и Ромберг тут же поддержали его, наседая на командира со всех сторон:

– Иван Федорович, разрешите! Риска никакого больше нет! Николай Петрович теперь с нами, так сказать, в одной лодке!

Крузенштерн переводил взгляд с одного взбудораженного офицера на другого. Последний бастион его обороны трещал по швам, но капитан (по слухам, образцовый семьянин) все еще не сдавался:

– Хорошо, допустим! – нервно огрызнулся он. – Донос он не напишет. А если эти девки больны? Вы подумали об этом⁈ Да, европейские корабли заходят сюда редко, но если экипаж подхватит здесь французскую болезнь, многие до Японии просто не доплывут! Вы представляете, каково это, лечить на корабле венерины болезни? Половина команды сгниет в тропиках! Кто за это отвечать будет? Вы, граф?

Но меня уже ничего не могло сбить с пути навстречу сексуальным радостям.

– Иван Федорович, а на кой-черт у нас на борту обретается доктор Эспенберг? – невозмутимо поинтересовался я. – Наш славный немецкий лекарь пухнет от безделья и только переводит казенный спирт. Ни одного случая цинги на борту! Пусть отрабатывает прямо сейчас!

– Что вы имеете в виду, сударь?

– То самое, капитан! Устроим санитарный кордон прямо на баке. Скинем сетку, пустим девок по одной. Пусть Эспенберг лично проводит экспресс-осмотр каждой нимфы. Проверит, так сказать, корпус и обшивку на предмет скрытых дефектов. Чистых – на корабль, подозрительных – обратно в море!

Офицеры встретили идею одобрительным гулом.

– Ей-богу, дело говорит граф! – хлопнул себя по бедрам Ратманов. – Организуем адмиралтейскую приемку прямо у бушприта!

Крузенштерн посмотрел на галдящих офицеров, потом перевел взгляд на бак, где матросы с волнением следили за ходом переговоров. Поняв, что все его возражения – и политические, и медицинские – разбиты в пух и прах, капитан обреченно вздохнул и махнул рукой:

– Ладно… Черт с вами. Прогресс науки так прогресс науки… Скидывайте сетку с носа! Но чтоб Эспенберг лично, слышите, лично каждую осмотрел! Если пропустит хоть одну болезную – в карцер пойдет!

– Есть скинуть сетку! Есть доктора в карцер! – рявкнул счастливый Ратманов, да так, что заложило уши.

Офицеры с ликующим видом обернулись к матросам, и над палубой «Надежды» пронесся восторженный рев команды.

По долгожданному приказу капитана с носа корабля наконец сбросили штормовую сетку. И тут началось нечто невообразимое. Голые, лоснящиеся от кокосового масла туземки, словно заправские пираты, пошли на штурм «Надежды». Они резво карабкались по ячейкам сетки, ловко перебирали руками толстые якорные канаты и взлетали на борт одна за другой. На палубе их уже ждала взбудораженная до предела команда.

Прямо у бушприта мы развернули санитарный кордон. Бедный доктор Эспенберг, от смущения красный, как вареный рак, с немецкой педантичностью проводил экспресс-осмотр каждой прибывающей девицы. Прямо на месте, под палящим тропическим солнцем, бесцеремонно крутил их так и этак, осматривая шоколадную «обшивку» на предмет скрытых дефектов французского или английского происхождения.

Дикарки были не против, непринужденно сдвигая вбок траву на своих юбочках (ну, те, у кого они были). Матросы, вконец эротизированные от такого зрелища, выли от нетерпения, подпрыгивали на месте и поторапливали эскулапа:

– Да ладно тебе, лекарь, не корову на ярмарке выбираешь!

– Здоровая девка, вишь, как зубы скалит! Пропускай давай, немецкая твоя душа, сил уже никаких нету!

Прошедших «таможню» девиц команда была готова немедленно растаскивать по углам, но тут возникла заминка. Туземки же не собирались раздавать свои ласки за «спасибо»! Во избежание всяких недоразумений я сразу сообщил и офицерам и матросам:

– Ребята, всем иметь в виду: за красивые глаза тут не обслуживают. Дамочкам нужно дать что-то железное. Один раз – один гвоздь.

Тут, разумеется, выяснилось, что ни у матросов, ни у офицеров в карманах штанов отродясь не водилось никакого железа. Не такелаж же резать и не пушечные анкера откручивать! Короче, тропический рай оказался под угрозой срыва из-за прискорбного дефицита платежных средств. В глазах матросов заплескалась черная тоска. Кто-то потихоньку спускался в трюм, с явным желанием что-то там стибрить.

Осознав беду, (что было непросто, учитывая, что кровь уже отлила от мозга к совсем другому органу), я решил красиво, одним жестом растоптать проблему.

Щелкнув пальцами, я зычно скомандовав денщику:

– Ефимка! А ну дуй в трюм и раскупорь тот бочонок с отличными тяжелыми гвоздями, что мы прихватили еще в Англии! Тащи его на бак! Скажи Архипычу, пусть поможет!

Появление пузатого бочонка, доверху набитого вожделенной местной валютой, вызвало среди матросов такой восторг, будто я им притащил сундук с золотом с затопленных испанских галеонов. Я щедрой рукой зачерпывал железки и раздавал их парням направо и налево, окончательно спасая этот праздник плоти.

Разумеется, как главный инвестор и спонсор этой грандиозной вечеринки, сам я скромничать тоже не собирался. И без зазрения совести отобрал себе самый что ни на есть премиальный топ – трех роскошных, ладных красавиц с буйными цветами в волосах.

– Слышь, Архипыч, вон ту заверни, и еще ту, длинноногую, и вот эту, с татуировкой на бедре! – скомандовал я, отсыпая девкам по увесистому гвоздю.

Захар Архипыч, услыша этакое от молодого графа, лишь горестно всплеснул руками. На его старом, сморщенном лице отразилась вся скорбь этого мира.

– Не много ли сразу вашему сиятельству? – сердито проворчал он, неодобрительно косясь на шоколадных нимф, которые уже вовсю хихикали и ластились ко мне. – Надорветесь же, батюшка Фёдор Иванович! Шутка ли, троих разом под уздцы брать! Уж меня хоть, старика, пожалейте. Ну что я вашему батюшке в Петербург докладать буду, ежели вы тут, в дикарских краях, здоровье свое окончательно сгубите?

Но меня уже было не удержать.

– Шутишь, старый? Какое надорвешься, у меня организм молодой, закаленный! Пахать может… и сеять. Короче, давай, не бухти, грузи их живее в мою каюту, пока Ромберг не перехватил, вон как у него глаза горят! А батюшке напишешь, что сын, мол, расширяет геополитическое влияние империи!

Архипыч только тяжело вздохнул, перекрестился и, ворча под нос что-то про «содом и гоморру», повел мой шоколадный гарем вниз по трапу. Я, закончив раздавать гвозди, наладился было следом. Фёдор Толстой-младший в моих штанах уже вовсю бил копытом, предвкушая всякие непристойности, вокруг меня на баке шло веселое, шумное распределение девиц, палуба гудела от соленого смеха… И ничто не предвещало беды.

Я уже было начал спускаться в каюту, как вдруг взгляд выхватил движение у правого борта. Оказалось, к «Надежде» тихо и незаметно причалила одинокая легкая пирога. В ней сидел старикан, с ног до головы покрытый сложной, причудливой вязью татуировок. На дне пироги, недовольно похрюкивая и суча связанными копытцами, лежала здоровенная жирная свинья.

Тут я на секунду замялся. Вспомнилось, как мы страдали от нехватки свежего мяса, как капитан надеялся пополнить на островах запасы свинины. По-хорошему, надо бы доложить Ивану Федоровичу о прибытии торговца… Но сейчас мне было категорически не до свиней. Зов природы, недвусмысленно артикулированный Федором – младшим, напрочь заглушил бурчание желудка.

К счастью, я заметил слоняющегося неподалеку лейтенанта Левенштерна.

– Ермолай Ермолаич! – окликнул я его, указывая на пирогу. – Там туземец свинью привез. Займись-ка провиантом, будь другом, а то у меня дела не ждут! И, это… не ходи пока в каюту. Часа два. Хотя нет, лучше три.

– Да ну его к лешему! – отмахнулся лейтенант и перегнулся через фальшборт, замахав на старика руками. – Эй, дикарь! Плыви отсюда! Завтра приходи! За-вт-ра!

Старик отчаянно зажестикулировал, пытаясь привлечь внимание. Он показывал то на свинью, то на бор шлюпа, а потом высоко поднял над головой пустую стеклянную бутылку, явно прося за мясо ром.

– Пошел вон, пропойца! Вон, говорю! Завтра! – рявкнул Левенштерн, отворачиваясь.

И я уже было направился к выбранным нимфам, как вдруг в моем мозгу буквально взорвалась бомба.

Бутылка!

Черт побери! Это была моя зеленая бутылка, которую я собственноручно вчера кинул с борта тому английскому дауншифтеру, Робертсу! А означенный Робертс, уплывая, радостно обещал немедленно доложить о прибытии русских кораблей местному монарху.

Да ё-мое! Этот татуированный дед со свиньей – не простой барыга. Там, в хлипкой пироге, сидел сам король острова Нуку-Хива! Монарх приплыл с официальным визитом, а мы его только что по-хамски послали к чертовой матери просто потому, что нам приспичило по бабам!

Прости, Федя…