Текст книги "Акционер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Утро я встретил в таком настроении, в каком раньше, в 21 веке, просыпался после крупного выигрыша, удачной сделки или снятого с имущества ареста.

Корабль тихо поскрипывал на невысокой волне, каюта пахла морской водой, ромом, и кокосовым маслом на женских телах. Рубаха моя валялась где-то под пушкой, штаны – на лафете. На орудийном порту трогательно болтались развешенные в ряд три юбочки из травы.

Рядом лениво ворочались мои дикарки.

Одна, (кажется, ее звали Хина), лежала поперёк гамака, как кошка на хозяйском диване. Другая, Моана, устроилась на полу, подложив под голову мой сюртук. Теа, самая весёлая и самая бесстыжая из всей троицы, спала у пушки, обняв деревянное колесо лафета.

Ндаа… Вот что значит двадцать один год!

Внутри меня, конечно, всё ещё сидел усталый пятидесятилетний мужик, измотанный нервотрепками, следователями, преследованиями, организм которого, когда моя Аллочка начинала строить глазки, подавал служебные записки: «отдохни чувак, ресурс исчерпан».

Но снаружи-то был Федька Толстой! Молодой, дурной, и, в некоторых местах, крепкий, как лом. Все работает как надо, без жалоб, без переговоров и разной замудреной химии. Ночью мое тело вело себя так, будто его только вчера выдали со склада.

Короче, никто из этих трех дамочек не уйдет обиженным. Все получили, что заслуживали. Моана вон даже два раза. Аж гордость разбирает.

В памяти всплывали обрывки ночи. Как Хина, первой полезшая в гамак, едва не перевернула его вместе со мною. Как Моана долго трогала пушку и что-то удивлённо щебетала, явно не понимая, зачем русские держат в спальне такую здоровенную железную трубу. А потом Теа обнаружила орудийный порт, увидела чёрную тёплую воду за бортом, и открыла для себя новый способ ночных морских купаний.

Всю ночь мы поочередно занимались тем, чем обычно занимаются ночью молодые красивые мужчины и женщины, потом ныряли по очереди через порт, плескались в тёплой воде. Хохотали, гонялись друг за другом, трахались. Мокрые, солёные и довольные возвращались обратно. Мой сосед, Левенштерн, благоразумно не показывался в каюте до самого утра. Наверно, отбывал епитимью за непочтительное обращение с местными монаршими особами.

Короче, утро прям задалось. Мир прекрасен, море ласково качало «Надежду», а в каюте томно валялись три веские причины никуда не вставать.

Пока я рассматривал в полутьме дикарок, Хина первой открыла глаза. Увидела, что я смотрю на неё, и улыбнулась так довольно, будто захватила русский шлюп на абордаж.

– Ну что, красавица, – пробормотал я, проводя ладонью по её плечу, – жива?

Она, разумеется, ничего не поняла, только засмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.

Моана поднялась, потянулась, ничуть не стесняясь ни меня, ни пушки, ни Господа Бога. Взяла мои дымчатые лондонские очки, нацепила на нос и важно посмотрела на Теа. Та захихикала, села, потянулась к футляру с пистолетами.

Вот тут пришлось вмешаться.

– Э, нет, радость моя. Это не игрушки.

Мягко, но быстро убрал футляр подальше. Девчонка обиженно надула губы, но тут же переключилась на мои часы и стала разглядывать крышку, будто в ней прятался маленький дух.

Красота.

Ещё немного – и можно было начать всё заново. Вообще, по всем законам физиологии сил у меня уже быть не должно. Но организм графа Толстого, похоже, законов не знал и знать не желал, лишь лениво интересовался: «И это всё?»

И вот пока я раздумывал, не оказать ли внимания дамам еще разок, в переборку поскреблись. Тихо так. Осторожно.

Ну что за люди? Вот куда их в такую рань несет?

– Архипыч? Ты? Нет, бриться не будем. Даже не начинай.

Но за дверью что-то пискнуло девичьим голосом.

Значит, не Архипыч.

Хина мгновенно оживилась, соскользнула с гамака, и с вопросительной интонацией ответила через дверь.

За дверью ответили сразу в два голоса.

Мои дикарки переглянулись. Моана сняла очки, Теа перестала изучать циферблат часов. Таак… тут какая-то нездоровая канитель!

– Ау, девушки, – сказал я, спускаясь на пол. – Что там ещё за женсовет?

Хина отодвинула полог.

В каюту вошли «дикарки Резанова» – те две островитянки, которых я вчера собственноручно препроводил к его превосходительству для укрепления дипломатических связей.

Вид у них был не дипломатический. Совсем.

Первая, высокая, с резкими скулами и сердитыми глазами, держала перед собой сжатую ладонь. Вторая, круглолицая и подвижная, тараторила без остановки.

Хина что-то спросила. Высокая резко раскрыла ладонь.

На смуглой коже лежали серебряные пиастры.

Хорошие пиастры. Настоящие. Тяжёлые. Европейский человек за такие деньги сказал бы спасибо, поклонился и, возможно, попросил добавки. А дикарки Резанова выглядели, будто им подсунули дохлую крысу.

Высокая ткнула в монеты пальцем и сердито затараторила. Круглолицая показала в сторону, где находилась каюта Резанова, потом изобразила важную рожу, надула щёки и очень похоже передразнила барственный жест.

– Опа, – сказал я.

Даже без перевода было понятно: Николай Петрович произвёл впечатление. Плохое.

Мои дикарки сгрудились вокруг ладони. Моана взяла один пиастр, покрутила, приложила к уху, будто монета могла что-то сказать, потом фыркнула. Теа попробовала прикусить серебро, поморщилась и бросила обратно.

Хина показала пальцем на пушку. Потом на железную скобу сундука. Потом сложила ладони, будто держит длинный гвоздь, и выразительно постучала им по воздуху.

Дикарки Резанова заговорили ещё громче.

Хреново! Мне, конечно, все равно, и в общем, наплевать, но… Но этих девиц к камергеру отправил я. А значит, несу кое-какую ответственность за все возникающие непоняки и косяки.

А тут был какой-то явный косяк.

Дикарки трещали по-своему, что-то пытались мне втолковать. Я никак не мог понять, в чем дело. Ну, дал камергер серебра. Пиастры – нормальные деньги, их берут по всему миру. Чего не так-то?

Тут Теана выразительно показала на пушку, на рым-болт, к которому она была принайтовлена, затем показала мне серебряный кружок и что-то залопотала.

Тут только до меня дошло, в чем дело.

Е-мое, вот потеха-то! Это для нас серебро – деньги. А для них, детей природы – просто блестящая круглая фигня. Красиво, это да. Но что с ней делать? Кокос расколоть, рыбу поймать, доску просверлить – нельзя. Мужику покажешь, и он спросит, где нормальное железо.

Не нужно им серебро! Им нужны были гвозди. Ну или крючки, ножи, топоры, куски полосового железа. В общем, Николай Петрович, дипломат ты наш хренов, умудрился даже удовольствие оплатить неправильно.

Нда, блин. Человек, которому предстояло торговаться с Японией, не смог нормально рассчитаться с тремя голыми женщинами на острове.

Талантище. Снимаю шляпу.

Высокая дикарка Резанова тем временем снова сунула мне пиастры почти под нос, вся горя праведным возмущением. Как тебя звать-то, прокурорша? – Я – Федя. Ф-е-д-я.

Поняв, что требуется, она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла:

– Пуа.

– Отлично, Пуа. Претензия принята.

Круглолицая тоже ткнула себя пальцем.

– Нани.

– Очень приятно. Фёдор Иванович. Главный по чужим проблемам.

Хина хихикнула, хотя слов не поняла.

– Ладно, – вздохнул я, спуская ноги на пол. – Сейчас исправим ошибку государственного управления.

Пуа тут же заулыбалась, Нани довольно хлопнула ладонью по пушке, Моана тоже улыбнулась – так, будто с самого начала знала, что русский барин не совсем дурак.

– Значит так, – сказал я и осторожно взял пиастры. – Серебряный мусор конфискую. Не к чему это вам. А взамен сейчас выдадим настоящие деньги.

Порывшись по сусекам, нашел остатки гвоздей. Надо раздать «всем сестрам по серьгам». Моане – два. Заслужила.

Правда, как ни ничтожен был расход, внутри шевельнулся червячок досады. Ведь эти гвозди я не просто так покупал. Для Аляски, для колоний, нормального обмена с индейцами, алеутами и прочими будущими верноподданными Российской империи. Эти гвозди должны были крепить доски будущих кораблей Русско-Американской компании.

А теперь этот бесценный в северных краях товар уходил на оплату ночных радостей.

Увидев гвозди, дикарки тут же прекратили бубнеж и счастливо заулыбались, потянули руки к «сокровищу». Нани с Моане даже запрыгали от радости, отчего их смуглые сиськи, понятное дело, запрыгали тоже.

Да что вы со мною делаете!

– Руки! – строго приказал я, и дамочки отступили. Теа, правда, попыталась сделать вид, что просто наклонилась посмотреть, а сама уже тянулась пальцами к вожделенным гвоздям.

Перехватил её за запястье.

– Нет, красавица. У нас тут графская монополия. Что выдам, то и берешь.

Теа звонко рассмеялась, даже не подумав смутиться. Настоящая женщина. Попалась – улыбайся!

Раздал гвозди. Пуа провела пальцем по острию, одобрительно цокнула языком. Нани, получив свой, тут же прижала его к пышной груди и засмеялась. Моана с серьезным видом принялась раскладывать гвозди на ладони. Бухгалтер в перьях. Теа тут же спрятала гвоздь в волосах, да так ловко, что любой шулер прослезился бы от зависти.

– Вот, – кивнул я. – Теперь расчёт закрыт. Передайте Николаю Петровичу пламенный привет!

Разумеется, никто ничего не понял, но все остались довольны.

Когда расчеты были закончены, дикарки быстро заговорили между собой. Пуа показала на дверь. Хина кивнула. Через мгновение вся эта мокрая, загорелая, веселая биржа двинулась из каюты наружу.

– Куда? – спросил я. – Эй, дамы! Мы же только начали! рабочий день.

Никто не слушал.

Пришлось идти следом. Босиком, в одной рубахе, с пиастрами в кулаке и ощущением, что меня только что грамотно развели.

Поднявшись на палубу, дикарки уверенно, словно служили на «Надежде» с Кронштадта, прошли к борту, сопровождаемые множеством мужских взглядов. Матросы занимались делом с таким старанием, будто с рождения мечтали перекладывать канаты именно в эту минуту. Но косились все. Даже вахтенный у трапа как-то слишком усердно смотрел в сторону.

У борта уже толпились и другие дикарки,. Галдели, махали руками, вглядываясь в горизонт.

Приглядевшись, я увидел, что с берега к нам плыли мужчины. Татуированные плечи блестели на солнце. Чёрные волосы липли к лицам. Кто-то сидел в маленькой пироге, кто-то держался за борт, кто-то плыл сам, мощно загребая руками.

– Ага, – догадался я. – Вот и инкассация.

Хина первой перемахнула через борт и почти без всплеска ушла в воду, держа гвоздь в зубах. За ней последовали остальные, и море у борта вскипело от всплесков десятков влетевших в него смуглых тел.

Дикари встретили их радостными криками. Дамочки хвалились своей добычей, островитяне радовались, как дети. Один тут же пересчитал добычу. Другой попробовал острие большим пальцем и довольно скалился. Третий поднял гвоздь над головой и что-то прокричал к берегу. Оттуда ответили весёлым воплем.

Отдав заработанное нелегким трудом, женщины тут же поплыли обратно. Мужчины не возражали. Даже наоборот, будто подбадривая, что-то кричали им вслед. Мол, работайте дальше, девочки, смена только началась.

Вот такая фигня. Прям семейный бизнес.

Мои дикарки уже лезли обратно на борт. Матросы помогали с таким рвением, будто выполняли особо важный приказ капитана. Теа приняла руку юного Отто Коцебу, вынырнула, встряхнула волосами и специально окатила его водой. Парень чуть не умер от счастья.

– Осторожнее, – сказал я ему. – Смотри не влюбись. Нам скоро отчаливать.

Тот покраснел до ушей.

В общем стало ясно, что, пока у нас есть железо и мы готовы его отдавать за любовь, эти дамы будут торчать на корабле до упора. Ну, собственно, никто не был против.

Между тем на корабле приближалось время завтрака. А ведь дикарки, по всем понятиям, у нас в гостях. Некормленные. Непорядок!

Пришлось кликнуть Архипыча.

Старик обнаружился возле моей каюты. При виде мокрых дикарок на палубе он лишь укоризненно покачал головой

– Батюшка Фёдор Иванович! Да что ж это у нас творится-то? Содом плавучий!

– Содом без снабжения долго не протянет. Надо накормить этих бедных женщин!

– Кого накормить?

– Женщин. Этих. Всех.

– Да они ж… – он еще раз оглядел дикарок и понизил голос до трагического шёпота, – басурманки голые!

– Голодные голые басурманки – это уже не веселье, а потенциальный бунт на борту. Смотайся на камбуз, тащи сухари, рыбу там, солонину – ну что есть, короче! Воды побольше. Рому не давать. Итак они слишком веселые!

– А ежели они руками полезут?

– Значит, руками и поедят. У нас не Смольный институт.

Архипыч страдальчески поднял глаза к небу, но делать было нечего. Через несколько минут у борта возник импровизированный трактир.

Архипыч и Ефимка притащил миски, сухари, хлеб, остатки жареной рыбы, солонину и кувшин воды. Архипыч нёс всё это с таким видом, будто не завтрак подавал, а исполнял наказание за тяжкие грехи.

– Сюда ставь, – указал я на место в тени паруса. – И смотри, чтобы к сундукам не лезли.

– Да уж куда там, – буркнул старик. – Лишь бы в душу христианскую не залезли!

Дикарки уселись прямо на палубу, под одобрительными взглядами матросов начали уписывать завтрак. Хина первой взяла сухарь, понюхала, откусила. Задумалась. Потом кивнула, будто вынесла товару положительное заключение.

Пуа попробовала разгрызть сухарь с первого раза, не смогла и сердито посмотрела на меня.

– Не смотри так, – сказал я. – Это у нас еда такая. В воде вымочи, легче станет!

Моана тем временем изучала ложку. Долго вертела её, потом приложила к уху, будто проверяла, не живёт ли внутри маленький дух. Тиаре взяла вилку и с серьёзным видом попыталась наколоть ею кусок рыбы. Получилось. Она удивилась, показала результат Пуа. Та презрительно фыркнула и продолжила есть руками.

– Вот видишь, Архипыч, – сказал я. – Постепенно идет взаимопроникновение культур!

– Она ложку за ухо сунула! – прошипел старик.

– Значит, понравился фасон.

– Господи, прости нас грешных…

– Не отвлекайся. Воды подлей.

Ром я предусмотрительно спрятал. Одна бутылка у открытого завтрака – и через полчаса у нас на палубе начались бы танцы, драки, песни и попытка выдать Теа замуж за боцмана.

Такое даже российский флот мог не пережить.

Пока женщины ели, вокруг начал сам собой собираться зрительный зал.

Матросы проходили мимо чаще нужного. Один уже в пятый раз поправлял один и тот же канат. Другой зачем-то тёр медную скобу, хотя она блестела, как офицерская пуговица на смотре. Юнга Мориц Коцебу стоял с пустым ведром и смотрел в него так пристально, будто ведро показывало французский балет.

Ефимка делал честные глаза. У него это плохо получалось.

– Фима, – окликнул я.

– Ваше сиятельство?

– Чего завис?

– Да так… гляжу, чтоб порядок был.

– Порядок у него. Ведро хоть наполни, блюститель нравственности.

Парень покраснел и рванул к бочке с водой.

Тут вдруг ко мне робко подошел матрос из молодых. Конопатый, широкоплечий, глаза в пол, шапку мнёт.

– Ваше сиятельство…

– Что?

– Не найдётся ли… гвоздика?

– Чего?

– Гвоздика малого. Под расчёт.

– Под какой ещё расчёт?

Матрос покраснел ещё сильнее и скосил глаза куда-то в сторону.

– Понятно. Вчера не хватило.

– Я заплачу, ваше сиятельство! – быстро выпалил матрос. – Табаку могу дать. Или работу какую. Что прикажете!

Черт. Очень мне не хотелось дальше транжирить гвозди. Они так разойдутся быстрее, чем московский бюджет на благоустройство. И примерно с тем же блестящим результатом.

– Слышь, парень, я вам вчера помог, но не бесконечно же! Я тебе кто, лавка? Казначей разврата?

Матрос смешался, но не ушёл. За его спиной уже стояли ещё двое. Один делал вид, что просто мимо шёл. Второй держал в руке медную монету и с надеждой смотрел на меня. Вскоре вокруг собралась небольшая толпа. Матросы молчали. Слов таких они, конечно, не знали. Зато все смотрели то на меня, то на завтракающих дамочек с тем выражением, с каким голодный смотрит на пирог. Конопатому, видно, совсем приспичило:

– Так ведь, эта, вашсясьво, железа у нижних чинов нет, барин. А девки без железа не дадут. На вас вся надёжа, вашсясьво!

Пришлось идти к Крузенштерну. Что всё я да я? У меня, вообще-то, гвозди не казенные, а на корабле должно быть какое-то старое железо! Обручи, скобы, обрезки, всякая ржавая дрянь. Казённое, ненужное, списанное. Нарубить мелко – и пустить в оборот. Иначе или мне транжирить свой запас, или команда начнёт выкручивать корабль по болтам.

А болты в море – они лишними не бывает.

Наскоро оделся, обулся, привёл себя в божеский вид и отправился с визитом.

Иван Фёдорович был в своей каюте. Сидел за столом мрачный, с красными глазами, но застёгнутый, выбритый и строгий, как морской устав.

Похоже, он был единственным человеком на «Надежде», кто провёл ночь прилично. Или умел лучше всех заметать следы.

На меня капитан посмотрел так, будто утро и без того было скверным, а теперь, после лицезрения моей физиономии, оно окончательно испорчено.

– Господин граф?

– Иван Фёдорович, у нас возникла небольшая хозяйственная трудность.

– На моём корабле после вашего участия трудности редко бывают небольшими!

– Спасибо, стараюсь. Но тут, скорее, вопрос снабжения…

– Женского?

– Ну… скажем так, матросам нужна мелкая железная валюта.

Крузенштерн медленно положил перо.

– Что именно вы сейчас просите?

– Гвозди. Обрезки. Старые скобы. Всё, чем можно платить местному населению, не разоряя меня лично.

Капитан очень неодобрительно посмотрел на меня, затем хмыкнул.

– Позвольте, граф. Вы сперва устроили на борту торговлю женскими услугами за железо, а теперь желаете, чтобы я выдал на эту надобность казённый металл?

– Ну не всё же мне платить! Пожалейте несчастных жителей Аляски, которых мы лишаем гвоздей!

– Прелестно.

Тон капитана был такой, что слово «прелестно» не обманул бы самого простодушного собеседника.

– Видите ли, Иван Фёдорович, – начал я серьёзнее обосновывать свои претензии, – если команде не дать мелкого железа, она начнёт добывать его сама. Сначала пойдут крышки, скобы и петли. Потом болты. А потом мы с вами будем выяснять, почему у нас внезапно отвалилась шлюпбалка.

Крузенштерн помрачнел. Понял, что я прав.

– Надзор усилю, – сухо сказал он. – Боцман получит приказ. Виновных буду пороть.

– Пороть хорошо после того, до чего лучше не доводить!

Капитан покачал головой.

– Граф, железо у меня есть. Но казённое железо необходимо для закупки воды, провианта и для подарков Катенуа. Свиньи, куры, плоды хлебного дерева, бочки с пресной водой – всё это, граф, почему-то не отдаётся за красивые глаза. Кроме того, никто не принуждал вас открывать собственный монетный двор!

– Людям надо было выпустить пар. Это, эээ… стабилизационная мера!

– Вот и стабилизируйте за свой счёт.

Вот гад! Дал понять, что это теперь моя проблема! Сам вчера развёл весь этот цветник на корабле, сам теперь сиди и считай убытки.

– Хоть переговоры с Катенуа завершились успешно? – спросил я, меняя тему.

Крузенштерн помрачнел еще сильнее.

– Насколько мне известно, лейтенант Ратманов, лейтенант Головачёв, подшкипер и боцман всё ещё продолжают дипломатические труды.

– Всё ещё?

– С ночи.

– Где?

– Сперва в моей каюте. Потом, слава Богу, переместились в каюту Ратманова. Робертс то там, то на палубе. Король Катенуа тоже ещё на корабле.

– И что уже сторговали?

– Воду. Предварительно. Свиней. Возможно. По курам, как выразился господин Головачёв, «ещё ведутся переговоры».

– Звучит многообещающе!

– Если к полудню они договорятся хотя бы о курах, я сочту сие дипломатическим успехом. Если о свиньях – запишу в журнал как победу русского оружия!

– И всё же, Иван Фёдорович, с мелким железом надо что-то делать.

– Делайте, граф. Только не за счёт корпуса, такелажа и запасов, предназначенных для продовольствия. На этом всё!

Засим аудиенция закончилась. Вышел я из капитанской каюты без железа, без решения и с твёрдым ощущением, что день катится в пропасть.

На палубе всё было как прежде. У выхода меня уже ждал тот самый конопатый матрос.

– Ваше сиятельство… так насчёт гвоздика?

Прекрасно.

Посмотрел на этого конопатого, на остальных. Конопатый стоял у двери капитанской каюты, как проситель у казённой палаты. Шапку мял. Глаза в пол. Весь такой смиренный, что хоть сейчас пиши с него икону «Матрос перед блудом».

За его плечом уже маячили ещё двое. За ними – третий. Потом какой-то марсовый с таким невинным лицом, что сразу захотелось проверить карманы.

Мужики прям раззадорились. Как бы действительно, в запале на бросились тянуть загребущие руки к корабельным болтам. Это было бы прямой дорогой на дно.

– Так, – сказал я. – Господа нижние чины, вы чего тут, стачку устроили?

– Никак нет, ваше сиятельство, – бодро ответил один из матросов. – Мы в порядке очереди.

– Очереди за чем?

Конопатый кашлянул.

– За гвоздём.

– Для починки души?

– Так точно. Душа требует.

Слева кто-то прыснул. Матросы тут же сделали каменные лица.

С палубы подошёл подшкипер. Вид у него был тревожный.

– Фёдор Иванович, – сказал он негромко, – ежели им железа не дать, сами найдут. У курятника петлю шатали. Один олух ножом ковырял. Ещё один из борта гнутый гвоздь тянул. Чуть пальцы не сломал.

Тут из-за спин матросов показался мичман Беллинсгаузен.

– Господа офицеры интересуются, – начал он, краснея, – не пожелает ли ваше сиятельство уступить несколько гвоздей за серебро.

– Господа офицеры, значит, уже не просят, а покупают?

– Так точно.

– Сколько дают?

Мичман замялся.

– Полпиастра за штуку.

Из толпы матросов донеслось обиженное сопение.

– Полпиастра? – переспросил я. – За английский гвоздь? В условиях тропического дефицита? Смешно.

Мичман нервно сглотнул.

– Пиастр!

– Вот это разговор! Поздравляю, господа, – громко сказал я. – Только что на «Надежде» родилась первая российская товарно-гвоздевая биржа. Курс для офицеров – пиастр за хороший гвоздь. Сессия открыта.

Матросы зашумели.

– А нам-то как, ваше сиятельство?

– Вам будет человеческий курс. Отработаете! Один день трудов за один гвоздь! Но если кто попадётся за выковыриванием корабельного железа – лично вобью гвоздь в то место, которым он думал. Усекли?

– Так точно!

Сказали хором. Даже бодро.

Дисциплина в русском человеке просыпается быстро, когда угрожают конкретной частью тела.

– Ефимка!

Парень выскочил будто из-под палубы.

– Ваше сиятельство!

– В трюм. Бочонок с гвоздями. Малый, понял? Не большой. Малый. И смотри, если хоть один гвоздь прилипнет к твоим пальцам, спишу на берег навсегда.

– Да что вы, вашсясьво! – обиделся Ефимка. – Я ж свой!

– Свои и воруют больше всех. Бегом.

– Слушаюсь!

– Архипыч!

Старик у завтрака дикарок вздрогнул так, будто его поймали на убийстве.

– Чего изволите?

– Бумагу и карандаш. Будешь записывать должников.

Вскоре процесс пошел. За какой-то час я наторговал два десятка пиастров.

Дикарки с интересом наблюдали за происходящим. Судя по их лопоту и быстрым оживленным взглядам, они поняли главное: весь корабль получал железо у меня. После этого дикарки смотрели на меня с просто несказанным уважением. Вот она, власть!

Покончив с финансированием блуда, я решил наведаться в каюту Ратманова. Туда безошибочно вёл запах рома и табака. За дверью гудели голоса. Потом что-то стукнуло. Потом кто-то засмеялся, так хрипло, будто проглотил наждачную бумагу.

Постучал. Никто не ответил.

Толкнул дверь. Картина открылась достойная кисти великого мастера. Ратманов сидел за столом красный, опухший, в расстёгнутом вороте. Рыжая шевелюра косплеила взрыв на заводе медной проволоки. Однако даже после ночной пьянки старпом выглядел так, будто мог одним взглядом поставить на место шлюпку, матроса и небольшую вражескую эскадру.

Головачёв сидел рядом. Весёлый, помятый, с блестящими глазами. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный такими каракулями, что даже пьяная курица справилась бы лучше.

Боцман дремал сидя, обняв кружку. Ромберг что-то оживлённо доказывал Робертсу, показывая пальцами то ли свинью, то ли беременную утку.

Робертс был бодрее всех. Татуированный, заросший, с мутными глазами, но живой. Для него, похоже, такая дипломатия была обычной рабочей средой.

А на почётном месте сидел Катенуа.

Старый король Нуку-Хивы держался крепко. На шее у него уже висела какая-то медалька, в руке кружка, рядом лежали подаренные ножницы. Вид у него был довольный, хитрый и совсем не пьяный в европейском смысле.

– Доброе утро, господа дипломаты, – произнес я.

Ратманов медленно повернул голову.

– Утро? – хрипло спросил он. – Уже?

Головачёв радостно поднял кружку.

– Фёдор Иванович! Мы почти победили!

– Кого? Кур?

– Куры держатся, – серьёзно сказал он. – Но мы их добьем!

Робертс расхохотался и что-то перевёл Катенуа. Король тоже засмеялся. Хороший знак. Или плохой. С переводчиками никогда не поймёшь.

– Что сторговали? – спросил я, присаживаясь на край рундука.

– Воду. Король показал речку. Робертс подтвердил. Стоянка там лучше.

– Уже хорошо.

– Свиней, – добавил Ратманов.

– Сколько?

Головачёв заглянул в свои каракули.

– То ли семь, то ли девять.

Робертс покачал головой.

– Семь точно. Ещё две – если дадим большой нож и железный обруч. По курам ещё ведём переговоры.

– С ночи?

– Куры – вопрос тонкий.

Робертс, смеясь, пояснил:

– Куры тут не как у вас на рынке. Эта у одного, та у другого, третья у старухи, которая короля слушает только когда хочет. Катенуа может попросить. Приказать – не всегда.

Гм, вон оно как… Катенуа, значит, не самодержец. Король, но не абсолютный хозяин всего, что бегает, хрюкает и кудахчет. Местная власть держалась на родовых связях, договорённостях, подарках и личном авторитете.

То есть ровно как в Москве девяностых. Только без пейджеров.

Ратманов потёр лицо ладонью.

– Сейчас снимаемся с якоря. Переходим ближе к речке, чтобы ближе возить воду баркасом. Перейдём к речке, возьмём воды, добьём кур – и день можно считать удачным!

– Король с нами?

Робертс кивнул.

– Хочет показать место. И посмотреть, как корабль идёт. Для него это тоже зрелище.

* * *

К полудню солнце жарило так, будто ему отдельно приплатили англичане. Смола в пазах размягчилась. Палуба блестела от воды и утренней суеты. У борта смеялись дикарки. Чуть дальше другие островитянки о чём-то спорили с двумя матросами, причём спор, судя по жестам, шёл не о высоких материях.

Ратманов вышел на шканцы. Ворот расстёгнут, глаза красные, рыжие усы торчат в разные стороны. Но стоило ему вдохнуть морской воздух, как спина выпрямилась.

– К брашпилю людей! Бочки под воду проверить! Баркас к спуску приготовить!

Матросы засуетились.

– Живее, мать вашу! – погонял их старпом. – Брашпиль крути, а не девкам глазами хвосты приделывай!

Команда зашевелилась ещё бодрее.

Катенуа вышел на палубу под руку с Робертсом. Старый король держался крепко. Лязгнула цепь. Катенуа довольно крякнул и ткнул ножницами в сторону брашпиля. Робертс что-то объяснил ему на местном языке. Король закивал, потом спросил что-то ещё, показывая на мачты.

– Интересуется, как ваш дом с крыльями ползает по морю, – сообщил Робертс.

Ратманов скривился.

– Робертс, ты лучше спроси, куда держать после выборки якоря?

Тот показал рукой вдоль берега.

– Вон туда. За мыс. Там речка, вода чистая.

Брашпиль пошёл. Деревянные рычаги двигались по кругу. Матросы наваливались плечами, башмаки скрипели по мокрым доскам. Боцман орал. Паруса хлопали. Где-то на «Неве» тоже заметили нашу суету: на соседнем шлюпе замелькали люди.

И тут с берега донёсся крик. Сначала один. Резкий, высокий. На него никто почти не отреагировал. На берегу весь день орали, смеялись, торговались, плескались дети, лаяли собаки.

Потом крик повторился. Уже другой. Ниже. Злее.

Вот это мне не понравилось.

Дикарки на палубе вдруг перестали любезничать с матросами и вперились в далекий берег. Робертс прищурился.

– Что они орут? – спросил я.

Англичанин вслушался. Лицо у него изменилось. Вся утренняя пьяная мягкость слетела.

– Далеко. Не разбираю.

– По тону похоже на «добро пожаловать»?

– По тону похоже на «сейчас кому-то оторвут голову».

На берегу действително творился бардак: мужчины, много мужчин, бежали к воде. Кто-то хватал копья, кто-то волок весло, кто-то столкнул пирогу так резко, что она чуть не перевернулась. Женщины на берегу кричали и махали руками. Дети разбегались вверх по склону.

На солнце блеснул наконечник копья. Потом ещё один. И вот первая пирога сорвалась от берега.

Потом вторая. Потом ещё три. И в каждой виднелись длинные древки копий!

Пироги шли быстро. Мужчины гребли зло и слаженно. Вёсла били по воде. Кто-то стучал древком копья по борту лодки. Крики становились ближе. В маленьких чёрных силуэтах уже различались плечи, лица, оскаленные рты.

А так все хорошо начиналось….