Текст книги "Акционер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Все бросились на палубу. И действительно: солнечные лучи, наконец, прорвали свинцовую толщу туч, осветив горизонт, и мы все разом увидели землю. Ослепительно белая ледяная шапка укрывала вершины, но там, где берег обрывался к воде крутыми осыпями и скалами, зловеще чернел голый камень. И палуба буквально взорвалась криками!

– Берег! Берег!

Усталые лица матросов и офицеров разом ожили. После бесконечного плавания в туманах, среди ледяных гор, в снегу и слякоти даже эта угрюмая скала казалась нам желанной Ривьерой.

Капитана приказал кинуть лот. Ушел на дно якорь, команда спустила шлюпку. Меня все поздравляли, хлопали по плечу. Как инициатор всего предприятия, я получил право в числе первых вступить на свешеоткрытую землю. Запахнув соболью шубу, я нащупал фляжку с ромом – на месте, родимая – и спустился в лодку к Крузенштерну и нашим неугомонным академикам. Матросы дружно налегли на весла, и вскоре нос шлюпки зашуршал по гальке.

Лично меня берег просто поразил до глубины души. Не видом – запахом! Обычно от берега моря мы ожидаем ароматов морской соли и иода. А тут царило такое амбре, что сигара во рту стала единственной защитой моему тонкому аристократическому обонянию. Неудивительно: повсюду на камнях, докуда хватало глаз, разлеглись туши морских слонов – горы жира и мяса, которые лениво пошевеливались, издавали утробные вздохи, и явно никуда не уходили, когда приспичит очистить кишечник.

Но главными хозяевами этих владений были пингвины. Их были тысячи, десятки тысяч. И все наглые такие – это просто не передать словами! Птицы людей не боялись от слова «совсем» и стояли насмерть за свои интересы. Пришлось буквально продираться сквозь эту гомонящую, вонючую, и абсолютно невозмутимую толпу во фраках. А я еще и ружья не взял… Пришлось брать горлом.

– Разойдись, фрачные, барин идёт! – проорал я и отодвинул тростью особо наглого субъекта, который целился клюнуть меня в сапог. Воняла эта толпа ужасно.

Стряхнув с подошвы всё лишнее, я повернулся к капитану:

– Иван Фёдорович, я заказывал номер с видом на океан, а не на рыбный рынок. Швейцары путаются под ногами и воняют. Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!

Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. Ему явно было плевать на запахи. Он открыл новую землю! Много ли моряков могут сказать о себе такое?

Академики Тилезиус и Лангсдорф находились в состоянии, близком к помешательству. Резвились как дети, носились между камней с блокнотами, спотыкались о возмущённых пингвинов, что-то судорожно зарисовывали и записывали. Тут же потребовали добыть им «каждой твари по паре»: образцы всех животных, какие только есть. Наука требует жертв. Желательно – чужих.

Вдоволь набегавшись по берегу, ко мне подошёл Лангсдорф. Очки съехали набекрень, но на лице играла улыбочка человека, который уже мысленно потратил чужие деньги.

– Потрясающее открытие, не так ли, граф? – буквально пропел немец, потирая замёрзшие руки. – Однако смею заметить – это всего лишь остров. Каменистый, промёрзший насквозь, очень «душистый» остров. А вы, герр граф, если мне не изменять мой память, клялись свой состояние, что мы найдём великий Южный континент! Я полагайт, тысяча гиней, которые вы мне теперь должны, скрасят мои научные труды в Геттинген!

Тут я едва сигарным дымом не поперхнулся. Косарь фунтов – какому-то ботанику? Не, ну нафиг. Не сегодня.

– Рано радуетесь, герр Лангсдорф. – заявил я, выпуская клуб дыма прямо в сторону учёного. – До сего дня мы не могли достоверно полагать, что здесь вообще есть земля – никаких обычных признаков, ни водорослей, ничего. Но этот берег даёт мне железную уверенность утверждать: дальше на юге есть и другие! Совершенно невозможно, чтобы в таком пространстве воды болтался один-единственный клочок суши.

Я повернулся к Крузенштерну, перекрывая пингвиний гомон:

– Иван Фёдорович, слышите⁈ Это только предбанник! Материк там, южнее. Идём дальше. Готовьте ваш судовой журнал! И запомните – тут я обернулся к Лангсдорфу – я не проигрываю!

* * *

Утром мы снялись с якоря и пошли вдоль береговой черты, лавируя между льдинами. Суша, как мы и подозревали, оказалась островом. Крузенштерн, стоя на шканцах при полном параде, торжественно нарёк его именем императора Александра I.

Поплыли дальше. Из тумана вынырнул второй остров – и тут же достался министру коммерции графу Румянцеву. Третий – морскому министру Чичагову. И ни одного в честь графа Толстого! Нет, я не тщеславен, боже упаси. Но все равно как-то обидно.

– Иван Фёдорович, – я раскурил трубку, глядя на очередную мрачную скалу. – Вы так весь петербургский кабинет по этим камням расселите. Скоро так и до губернаторов дойдет!

Крузенштерн посмотрел искоса и, кажется, понял меня по-своему.

В один из дней, когда мы продирались сквозь этот проклятый лабиринт, пытаясь нанести на карту очередную порцию столичных чиновников, океан без всякого предупреждения едва не помножил нас на ноль.

Мы мирно сидели в кают-компании за обедом. Я как раз разливал по бокалам остатки приличного бордо как вдруг «Надежда» резко качнулась. Бросив бокалы, мы пулей выбежали наверх и замерли от величественного и одновременно жуткого зрелища. Нас затянуло в такое узкое, зажатое со всех сторон ущелье между исполинскими ледяными островами, что дышать и то казалось опасным. Проход был настолько тесен, что Крузенштерну пришлось заложить безумный финт: держать шлюп впритирку к надветренному ледяному утесу, буквально скребя по нему боком, только бы нас не швырнуло на подветренную скалу. Этот первый ледяной титан был настолько колоссален, что своей тушей подчистую украл у нас ветер, полностью перекрыв его даже для самых верхних наших парусов. Все снасти в одно мгновение полностью обезветрились и безжизненно обвисли, словно мокрые тряпки.

Очень скверная новость! Когда корабль теряет скорость, он становится неуправляем!

– Барин! Матушка-заступница! – истошно заорал сверху матрос, стоявший на грот-брам-салинге. – Вершина этой ледяной дуры за облака уходит, она сильно выше нашего клотика! Прямо на нас идет, чисто щит богатырский!

Задрав голову, я увидел, что прямо над нашей мачтой нависала гигантская, зеркально-гладкая стена иссиня-белого льда, готовая раздавить шлюп, как скорлупу.

Нет, быть раздавленным – на это я не согласный.

– Ребята, хватай багры, будем отталкиваться, если прямо на стену понесет! – благим матом заорал я, сам подавая пример.

Команда схватила багры, достали запасные стеньги и реи, приготовились отталкиваться. Уж не знаю, смогли бы мы изменить траекторию движения тяжело груженного судна, но хоть что-то надо было делать!

К счастью, отпихиваться от ледяных гор не потребовалось. Нас спасли удача и чудо: «Надежда» еще успела набрать инерцию и шла на хорошем ходу – более пяти миль в час. На этой скорости, без капли ветра в парусах, мы проскочили вдоль этого ледяного щита добрых двести сажен. Шлюп был все это время буквально в волоске от гибели.

Едва мы выскочили из этого каньона, как шедший следом точно такой же ледяной остров со страшным, оглушительным треском и грохотом начал разваливаться прямо у нас на глазах. Исполинские глыбы, размером с хорошую петербургскую усадьбу, с чудовищным шумом рушились в море, поднимая волны до небес и обдавая палубу ледяным крошевом.

– Бесплатный лед для коктейлей заказывали, господа? – проорал я, крепче хватаясь за ванты, пока шлюп швыряло на поднявшейся зыби. – Прибавить бы ходу, пока эта штука нас не похоронила!

До двух часов пополудни мы находились в опаснейшем положении. Ветер сменился на свежий, с наглыми, рваными порывами, зюйд-ост. Крузенштерн рискнул и приказал нести больше парусов, нарушая все правила безопасности – нам нужно было во что бы то ни стало поскорее вырваться из этого скопления ледяных громад. О том, что число льдин вокруг наконец-то уменьшается, мы узнали только по увеличивающейся океанской зыби и крупному волнению.

В довершение картины над нашими мачтами снова закружил тот самый исполинский дымчатый альбатрос в компании нескольких бурных птиц. Лейтенант Головачев при виде своего «пернатого проклятия» беззвучно перекрестился.

Следующий клочок суши оказался истинным двуликим Янусом, едва не обманувшим всю нашу штурманскую службу. С носа он выглядел как абсолютно монолитная, неприступная гранитная скала, о которую с яростным ревом разбивались океанские валы. Мы уже собирались обойти его стороной, как вдруг, стоило шлюпу подойти под определенным углом, каменная стена словно разъехалась в стороны. Прямо в теле острова открылась узкая, искусно замаскированная туманом расселина.

Крузенштерн выслал в пролив баркас. Войдя в узкий проход, мы словно попали в другое измерение: внутри остров оказался… пустым! Суровые скалы гигантским кольцом окружали огромный, тихий залив. Отличная внутренняя бухта!

Гребцы поначалу онемели от такого поворота, потом один немолодой матрос смачно сплюнул за борт и почесал затылок:

– Гляди-ка, братцы… Снаружи – кремень, как одна гора, значит. А внутри пустой. Ну и жулик! Команда дружно загомонила, мгновенно окрестив новоявленную землю «Жуликом».

Иван Федорович, задумчиво вглядываясь в очертания скрытой бухты, повернулся ко мне с тонкой, весьма двусмысленной усмешкой:

– Знаете, Федор Иванович… Эта земля – вылитый портрет вашей сиятельной персоны. С парадного фасада – граф, блестящий гвардеец и благородный аристократ, а внутри – бездна коварства, азарта и разных непредсказуемых маневров. Пожалуй, я нареку это место вашим именем: остров графа Толстого.

– Вот это разговор! – расхохотался я от души, выпуская густой клуб сигарного дыма. – Прекрасный выбор, Иван Федорович! Но «Жулик» звучит куда честнее, понятнее и, признаться, гораздо роднее моему сердцу, чем любой титул или моя собственная фамилия. Петербургский свет точно оценит иронию. Одобряю матросскую геодезию!

Тем не менее, такое название Крузенштерн наотрез отказался записывать в судовой журнал. Остров остался официально безымянным. Ну а неофициально иначе, как «Жуликом», его не называли.

Между тем Лангсдорф становился положительно невыносим. С каждым новым островком он все более утверждался во мнении, что континента никакого нет и я должен ему тысячу гиней. Завёл, гад, специальную записную книжку, куда с педантизмом берлинского ростовщика вносил события нашего героического плавания. Каждое утро он выползал на палубу, протирал очки и осведомлялся:

– Доброе утро, граф. В какой валюте предпочтёте выплачивать долг? Тысяча гиней – сумма солидная. Векселями лондонских банков или полновесным золотом?

– Могу борзыми щенками, герр доктор. Или шкурами тех пингвинов, которых вы тут ловили. Вам же для науки надо?

Тем не менее, пример книжного червя показался мне достойным внимания. И я завёл амбарную книгу и торжественно объявил об открытии «Букмекерской конторы графа Толстого». Принимались ставки на всё: найдём ли материк до конца недели, кого первым скрутит при качке, и в какой именно день Лангсдорф отморозит нос. Офицеры морщились и делали вид, что это их не касается. Но по ночам их денщики тихо передавали мне вполне реальные пиастры и записочки со ставочками.

Но главная проблема никуда не делась: я обещал континент, а не россыпь пингвиньих островов. Отдавать тысячу гиней этому выскочке было абсолютно невозможно. Антарктида же существует, я точно знаю! Пацаны бы не поняли.

Вечером я зашёл в каюту к Крузенштерну и плотно прикрыл дверь.

– Иван Фёдорович, разворачиваться нельзя, – сказал я без предисловий. – Империи нужен континент, а не архипелаг из засранные пингвинами островов. Идём дальше на юг!

Крузенштерн, однако, тяжело покачал головой.

– Граф, это слишком опасно! Впереди сплошные льды, столкновения с ними корабль может не выдержать!

– Зато наши имена впишут в историю так, что Джеймс Кук в гробу перевернётся! Вы представляете – целый континент!

Капитан помедлил, потом ответил:

– Могу выделить один день для движения на юг. Потом – поворачиваем обратно!

* * *

Увы, целого дня у нас не вышло. Только я задремал в гамаке, как шлюп словно на полном ходу влетел в каменную стену.

Сначала по ушам резанул чудовищный, зубодробительный скрежет – звук раздираемой медной обшивки и лопающихся дубовых шпангоутов. Следом обрушился тупой, сокрушительный удар, от которого весь корабль судорожно подбросило от киля до клотика.

Меня словно катапультой вышвырнуло из гамака. Я с грохотом рухнул на доски, больно приложившись плечом, и едва успел инстинктивно откатиться в сторону. Тяжеленная двенадцатифунтовая пушка, стоявшая прямо в моей каюте, с диким визгом рванула крепежные тали. Толстые смоленые канаты натянулись до звенящего хруста, удерживая многопудовую чугунную смерть буквально в дюйме от моей головы. Сорвись она с креплений – и от сиятельного графа Толстого остался бы только кровавый блин на палубе.

В каюту ворвался Архипыч, заголосил белугою:

– Матушка заступница! Упокой Господи наши души грешные! Днище пропороли! Тонем, барин, ой тонем!

– Пасть закрой и дай сапоги! – рявкнул я, стряхивая с себя оцепенение и набрасывая прямо на рубаху соболью шубу.

Выскочил на палубу, где уже царил полный бардак. Судя по всему, мы словили «гроулер» – коварную, чертовски тяжелую глыбу льда, сидевшую глубоко под водой – прям медвежий капкан в темном лесу. Кто-то дико выл сорванным голосом, кто-то в панике крестился, не понимая спросонья, куда бежать.

Из носового люка вылетел плотник – белый, как антарктический снег:

– Пробоина! Братцы, днище вспороли! Вода хлещет, тонем!

Наружу вывалились ученые мужи. Офицеры застыли, глядя на Крузенштерна. А капитан медлил с приказами: пытался выяснить, что именно произошло.

Всё, что было во мне туристического и гедонистического, испарилось в ту же секунду. Щёлкнул другой человек – тот, который умеет крутиться, когда хочет жить..

Вскочив, я схватил за грудки Головачева и встряхнул так, что у лейтенанта клацнули зубы.

– Заткнулись все! – проорал я, перекрывая голосом и бурю, и плеск ледяных волн. – Жить хотите – слушать мою команду!

Паника на секунду захлебнулась.

– Плотник! – я ткнул пальцем в обмершего мужика. – Берёшь кусок парусины, вяжешь концы к четырём углам – и заводите под нос снаружи. Давление воды само вдавит ткань в пробоину, собьёт напор. Бегом!

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

Поучив конкретный приказ, мужик мгновенно ожил и бросился исполнять.

– Ратманов! – я развернулся к старшему лейтенанту. – Подготовьте капитальный пластырь. Кок и плотники – котлы на огонь, весь животный жир и сало с камбуза в кипяток. Три слоя тяжёлой парусины, проварить, прошить, и завести поверх первой заплатки. Живо!

Тут из трюма доложили: воды по пояс, прибывает.

– Все вневахтенные – к помпам! – включившись в процесс, скомандовал Крузенштерн.

Матросы бросились к ручным насосам, но сил после штормов почти не осталось. Скинув соболью шубу, швырнул её прямо в руки онемевшему Архипычу, и в одной рубахе спрыгнул на шкафут.

Оттолкнул выбившегося из сил матроса, вцепился в ледяной рычаг помпы.

– Качаем, братва! Навались! Кто будет филонить – лично скормлю пингвинам! А та смена, что откачает больше – получает бочку моего лучшего ямайского рома. Давай, погнали! Качаем так, чтобы жопы дымились!

И мы заработали. Полночи я качал эту проклятую воду рука об руку с простыми матросами. Ладони горели, дыхание срывалось, над шкафутом витал трёхэтажный мат – в эти минуты он успешно заменял нам молитвы. Глядя, как сиятельный граф надрывается у помпы наравне с ними, матросы нашли силы, которых, казалось, уже не было.

К утру мы взяли течь под контроль. Двойной пластырь из проваренной в жире парусины намертво присосался к пробоине. Конечно, все еще текло, но помпы уже уверенно справлялись с приходом воды.

Потом, поутру я сидел на бухте канатов и рассматривал мозоли. Рядом опустился Крузенштерн – такой же мокрый, серый с недосыпа.

– Вы спасли корабль, граф, – хрипло сказал капитан. – Но с такой течью идти дальше во льды – чистой воды самоубийство. Так что Антарктида отменяется! Поворачиваем к «Жулику» – чинить днище!

– Абсолютно согласен, Иван Фёдорович. – кивнул я, выжимая край рубахи, не понимая, вода это, или пот. – Героизм – прекрасная вещь, но я предпочитаю быть живым инвестором. Плывём на «Жулика».

Мимо робко прошёл Лангсдорф. Перспектива потонуть здорово охладила пыл нашей ученой братии. Так что в этот раз он почему-то даже не заикался про гинеи. Зато я решил сам поднять этот больной вопрос.

– Доктор! – окликнул я его с широкой улыбкой человека, который ничего не забывает. – Наш спор приостановлен в связи с форс-мажором непреодолимой силы. Видите –пришлось повернуть назад. Так что гинеи вы получите, когда рак на леднике свистнет!

Тот скривился, но промолчал.

* * *

Лязг помп не смолкал всю дорогу. Израненная «Надежда» ползла к укрытию, и каждый ход насосов отдавался в ушах, как метроном. Все вздохнули с облегчением, когда впереди показался заветный остров.

Мы осторожно, буксируемые баркасом на веслах, втянулись в узкий проход. Красота! Снаружи бесновался антарктический шторм, внутри бухты стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с такелажа.

Но отдыхать было некогда. Чтобы залатать пробоину, нужно было вытащить её из воды. И Крузенштерн скомандовал килевание.

Команда, едва живая после бесконечной вахты у помп, принялась таскать тяжести. Чугунные пушки, пирамиды ядер, бочки с водой, провиант – всё это с кряхтением и отборным матом перекатывали на корму и на один борт. Шлюп заскрипел, застонал и начал медленно заваливаться набок, пока из воды не показалась изодранная медная обшивка и пластырь, намертво вдавленный в пробоину.

Плотники спустились на плотиках и встали по пояс в ледяной воде – отдирать расщеплённые доски, подгонять новые. При таком морозе человек деревенел за несколько минут. Я смотрел, как старший плотник, посинев и стуча зубами, выронил топор в воду, и понял: ещё час в таком темпе – и чинить корабль будет некому.

Подумал я, подумал, ипошел к капитану.

– Иван Фёдорович, так не пойдёт. Люди сейчас замёрзнут насмерть, и мы застрянем здесь до второго пришествия. Разрешите организовать процесс!

Крузенштерн посмотрел на меня с подозрением – он уже не раз имел возможность убедиться, как именно я все «организую», но нехотя согласился.

Кликнув Ефимку и еще несколько свободных матросов, достал кое-что из личных запасов. Я спустился на шкафут и свистнул наших суровых «пассажиров» – сибирских промышленных людей, которых мы везли в колонии.

– Воробьев! – окликнул я их авторитетного лидера. – Бери всех своих – Монакова, Андреева, Зорина и Новоселова. Хватайте свои дубины, ножи и живо за мной на берег. Айда добывать пролетариату горячее питание!

В нескольких сотнях шагов от места нашей высадки имелось лежбище тюленей. Мои зверобои тут же взялись за дело. За какие-то полчаса мы завалили дюжину упитанных туш. Андреев тут же принялся ловко свежевать добычу.

Из собранного плавника и кусков свежевытопленного тюленьего жира мы оперативно организовали на берегу восстановительный лагерь. Костры получились на славу: вытопленный жир полыхал с такой яростью, что нестерпимый жар расходился на десять шагов вокруг.

Затем я приказал выкатить с баркаса пузатую бочку лучшего рома. Жирные куски тюленьего мяса мы насадили на шомпола и железные прутья. Понятно, получить угли из тюленьего жира было бы затруднительно, да и ждать не было никакой мочи, так что я приказал жарить мясо прямо над пламенем, очень часто поворачивая. В итоге, тяжелейший судовой ремонт стремительно превращался в морской корпоратив.

Каждые пятнадцать минут мы вытаскивали из ледяной воды новую партию окоченевших плотников и матросов с помп.

– А ну, братва, к огню! – командовал я, лично всовывая в трясущиеся руки железные кружки, до краев наполненные неразбавленным ромом. – Пей до дна, Ефимка, а то бубенцы к бедрам примерзнут! Налегай на парное мясо, грей кости!

Парни глотали огненное пойло, жадно рвали зубами дымящуюся, истекающую горячим соком тюленятину, отогревались у костров, и в их стеклянных глазах снова появлялась жизнь. Я травил им байки из своей лондонской юности, ржал над матросскими шутками и поддерживал такой градус веселья, что люди возвращались в ледяную воду со смехом, готовые свернуть горы ради «нашего сиятельного барина».

С палубы накрененной «Надежды» за всем этим балаганом мрачно наблюдал лейтенант Головачев.

– Иван Федорович, вы посмотрите, что он творит! – возмущенно выговаривал он Крузенштерну. – Это же форменное спаивание команды! Нарушение устава! Они же песни горланят, а не работают!

Крузенштерн, опираясь о фальшборт, лишь покачал головой.

– Вы не правы, лейтенант. Граф делает то, чего не предусмотрено ни одним уставом —сохраняет им жизни. Удивить их солониной мы бы не смогли, а вот свежее мясо и костры из звериного жира – это спасение. Если бы не этот проклятый ром и предприимчивость Федора Ивановича, матросы бы уже слегли от горячки. Пусть уж лучше поют!

Спустя сутки пробоина была заделана. Груз вернули на места, шлюп тяжело качнулся и выровнялся.

Передышка оказалась короткой. Вечером Крузенштерн собрал нас в кают-компании с лицом человека, у которого плохие новости.

– Днище залатали, господа. Но случилась новая напасть! Во время затопления солёная вода добралась до нижних ярусов. Добрая часть провианта попорчена!

Никто не произнёс ни слова. Идти с пустыми трюмами в этих широтах – верная смерть. Ведь ближайшее место, где можно пополнить трюмы – это остров Пасхи. Да и то, неизвестно еще, найдем ли мы там нужное количество продовольствия!

Надо было что-то решать.

– Значит, переходим на подножный корм! Наши промысловики уже показали себя с лучшей стороны. Жирной дичи на берегах хоть отбавляй. Пора переквалифицироваться из мореплавателей в мясники! – оптимистично заявил я.

Утром мы с Крузенштерном, Ратмановым и Воробьевым вышли на взморье – посмотреть, как идёт заготовка. Туши морских слонов лежали вповалку, и не торопились уплывать. Угрюмый бородатый промышленник прихватил свой рабочий инструмент: увесистая дубина четыре с половиной фута длиной, на конце – железный шар с торчащими во все стороны острыми гвоздями.

Я взвесил дубину в руке.

– Отличный аргумент для сложных переговоров. Лондонские вышибалы бы обзавидовались. Ну, показывай, мастер.

Охотник кивнул и неслышно подошёл к спящему старому самцу – шестиметровому исполину с коротким обрубком хобота. Размахнулся и нанёс короткий чудовищный удар точно по переносью. Слон разинул пасть, издал оглушительный жалобный рёв и обмяк, лишившись сил пошевелиться.

Зверобой достал длинный нож и с философским спокойствием произнёс:

– Тяжко видеть, как животинка мучается. Ну ничего, я ей щас подмогну!

Смело подскочив к слону, Воробьев чиркнул ножом по шее со всех четырёх сторон. Густая кровь ударила фонтанами, очертив на песке ровный багровый круг. Слон тяжело вздохнул и затих. Даже суровый Ратманов с непривычки

– Учись, Макар Иваныч! – я толкнул побледневшего лейтенанта в бок. – Быстро, чисто и без лишней жестокости. Мастера! Вот бы и матросов так же научить!

Охотники споро взялись за добычу и разделку. Слонов укладывали в той же манере, как и Воробьев, разве что самых крупных для верности прокалывали копьём в сердце. Никакой суеты, никаких лишних движений. Нам объяснили: самки и молодняк хоботов не имеют, их трогать не нужно. А передние ласты морского слона с пятью когтистыми пальцами – отменный деликатес.

Матросов, не опытных в деле добычи крупного морского зверя, подрядили бить пингвинов. На них тоже не тратили порох – матросы просто забивали их палками.

Пока шла эта работа, я велел Ефимке отобрать лучшие куски: нежные ласты молодых слонов и свежие птичьи яйца.

Часть мяса засолили, потратив на него всю нашу соль. Добрую половину просто оставили как есть – пока мы в «ревущих сороковых», где температура болтается около нуля, оно не испортится.

Вечером мы вновь развели большой костер. Над заливом поплыл запах жареного мяса со специями, и даже самые привередливые офицеры безо всякого приглашения потянулись к огню. Я щедро раздавал порции, доказывая, что антарктическая фауна при правильном подходе ничуть не хуже доброй говядины.

Через пару дней трюмы были буквально под завязку забиты мясом и слоновьим жиром. «Надежда» подняла паруса, вышла из тихой бухты «Жулика» и взяла курс на север.

Я стоял на шканцах рядом с капитаном, курил сигару и смотрел, как в сером тумане тают очертания неприветливых скал.

– Ну что, Иван Фёдорович! Континент мы пока не нашли. Зато выжили, залатали корабль, везём полные трюмы отборной дичи, а главное – открыли целый архипелаг. Неплохой итог для одной экспедиции. Уверен, Иван Федорович, вы войдете в анналы истории!

Капитан польщенно улыбнулся. Кажется, мне удалось с ним подружиться.

А за Антарктидой мы ещё вернёмся. Уж я-то знаю, что она есть.